Перейти
00 – оглавление
002 - параметры в начале книги - издательства
kom -Комментарии.
kons1 - Конспект
lit - Список литературы.
page - Данные о страницах
pril - Приложение.
pril2 - Приложение дополнительное.
prim - Примечание
PU - Предметный указатель.
Slov – Словарь
UI - Указатель имен.
za - Данные типографии, в конце книги.
zz - Аннотация
zzz - Запас
Р892 Русская философия второй половины XIX в.
Ч. 1: Философия русских революционных демократов и естествоиспытателей: Хрестоматия/Сост., библиогр. статьи и прим. Б. В. Емельянова.- Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1991.-256 с.
ISBN 5-7525-0166-О
Книга соответствует программе курса истории философии для гуманитарных и философских факультетов высших учебных заведений, включает философские тексты русских революционных демократов и естествоиспытателей второй половины XIX в. Некоторые произведения публикуются в советское время впервые.
Адресуется студентам, аспирантам, преподавателям, широкому кругу читателей, интересующихся русской философией XIX в.
р 0301030000-46 182(2)-91
ISBN 5-7525-0166-О
ББК Ю 3(2)51
(6) Издательство Уральского университета, 1991
Вторая половина XIX в. в истории русской философии является одним из самых значительных ' ее периодов, определивших, по словам В. И. Ленина, <солидную материалистическую традицию> дальнейшего развития русской общественной мысли. Носителем этой традиции стала разночинская интеллигенция, осознавшая в период созревания в России революционной ситуации необходимость коренных, революционных преобразований.
Свою революционно-демократическую идеологию она широко пропагандировала в различных слоях русского общества. Философское кредо русской революционной демократии выразила статья Н. Г. Чернышевского <Антропологический принцип в философии>, эстетические установки - его магистерская диссертация <Эстетические отношения искусства к действительности>. В этот же период началось утверждение и победоносное шествие марксизма в России.
В семидесятые годы после спада революционной ситуации революционно-демократическая идеология приобретает народническую окраску. В общественно-политическом и философском отношении народничество - <это целое миросозерцание ... громадная полоса общественной мысли> (В. И. Ленин). Философия революционного народничества, нашедшая свое выражение в. трудах П. Л. Лаврова, П. Н. Ткачева, М. А. Бакунина, хотя и сохранила основные материалистические традиции философии русских революционных демократов, вместе с тем отдала дань увлеченности позитивизмом, который во второй половине. XIX в. имел в России широкое распространение. Разработкой материалистических представлений о мире и человеке в рамках естественнонаучного материализма занимались выдающиеся ученые-естество-
испытатели: И. М. Сеченов, И. П. Павлов, Д. И. Менделеев и др.
Многообразие школ и направлений характеризует развитие русской идеалистической философии второй половины XIX в. Самые значительные из них связаны с разработкой <философии всеединства> В. Соловьева, позитивизма, интуитивизма, неокантианства и русской религиозной философии. По сравнению с предыдущими этапами история русской философии второй половины XIX в. значительно увеличила объем философской продукции. В этот период были опубликованы сотни книг и брошюр, тысячи статей философского содержания.
Это обстоятельство обусловило структуру хрестоматии.
Все течения русской философии второй половины XIX в. в ней представлены в трех частях, а именно:
Часть 1. Философия русских революционных демократов и естествоиспытателей.
Часть 2. Философия революционных народников.
Часть 3. Идеалистическая философия.
Материал первой книги хрестоматии разбит на два больших отдела: 1) Философия русских революционных демократов и 2) Философия ученых-естествоиспытателей.
При этом в первый раздел не включены произведения В. Г. Белинского, А. И. Герцена и Н. П. Огарева. В настоящее время готовится к печати второе издание хрестоматии, посвященной истории русской философии первой половины XIX в., где и будут опубликованы философские тексты этих мыслителей.
Тексты произведений, помещенных в хрестоматии, печатаются в порядке их первых публикаций или, если они не были опубликованы своевременно, по дате их написания. Большая часть текстов дана в сокращении или отрывках. Сокращения обозначаются отточиями в квадратных скобках. Абзацы сохраняются.
Публикации произведений русских философских демократов и естествоиспытателей сопровождаются краткой библиографической справкой об авторе и примечаниями. Тексты печатаются по последним научным изданиям, если таковые имеются, приближенно к современной орфографии. Часть текстов публикуется в советское время впервые. Авторские примечания даются в подстрочных сносках, остальные необходимые для верного понимания текста пояснения, в том числе переводы встречающихся иностранных слов и выражений, - в примеча-
ниях в конце текста. Различного рода вставки, расшифровки авторских сокращений, недостающие или пропущенные слова помещены в тексте в квадратных скобках.
РУССКИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДЕМОКРАТЫ
Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 июня 1828 г. в г. Саратове в семье священника. Его отец был человеком образованным и первоначальное образование Чернышевский получил под его руководством. С 1836 по 1842 г. он числился учеником Саратовского духовного училища, но не посещал его, сдавая экзамены экстерном. Чернышевский изучил латинский, греческий и частично французский и немецкий языки, а позже - древнееврейский, татарский, арабский, персидский. Затем он поступил в Саратовскую духовную семинарию, но пробыл там недолго; после окончания среднего (философского) отделения оставил ее и начал готовиться к поступлению в университет.
В августе 1846 г. Чернышевский поступает в Петербургский университет на историко-филологический факультет. Как и во время обучения в семинарии, в Петербурге Чернышевский чрезвычайно много читает. В круг его чтения входят труды философов Гегеля, Фейербаха, историков - Гизо, Мишле, Шлоссера, английских политэкономов, французских социалистов-утопистов.
Революционные события в Европе 18481849 гг. ускорили формирование революционно-демократических взглядов Чернышевского.
По французским газетам и журналам он следит за выступлением <низших классов> во Франции, Италии, Австрии. В университетские годы Чернышевский сближается с революционером и поэтом М. И. Михайловым, петрашевцем А. В. Ханыковым, а в кружке И. И. Введенского -с петрашевцем А. П. Милюковым. В университете Чернышевский постепенно освобождается от религиозных убеждений. О его быстрой эволюции к материализму, атеизму и социализму говорят ежегодные <Обзоры> собственного мировоззрения, оставшиеся в дневниках.
По окончании университета он предполагал остаться преподавателем во 2-м кадетском корпусе в Петербурге. Но в 1851 г. Чернышевский получил место старшего учителя словесности в Саратовской гимназии, где проработал до 1853 г. Его преподавательская деятельность, направленная на выработку у учащихся революционно-демократических взглядов, вызвала, естественно, недовольство большинства преподавателей и директора гимназии А. А. Майера.
В Саратове Чернышевский не оставляет мысли о научной карьере. В мае 1853 г. он приезжает в Петербург для сдачи экзаменов и защиты магистерской диссертации. В середине сентября 1853 г. он представляет рукопись на тему <Эстетические отношения искусства к действительности>, защита диссертации состоялась 10 мая 1855 г. Эта работа была направлена против идеалистической эстетики Гегеля. Чернышевский рассчитывал, что университетские 'профессора, далекие от философских вопросов эпохи, не поймут революционного и материалистического ее содержания.
Однако реакционеры рассмотрели прогрессивность защищаемых Чернышевским взглядов и в течение трех лет не присуждали ему степени магистра. Когда в 1858 г. степень все же утвердили, она уже не представляла для Чернышевского интереса, поскольку к этому времени он становится ведущим публицистом <Современника>.
Основная тема выступлений Чернышевского на страницах <Современника> - освобождение русского крестьянства от крепостниче-
ской зависимости (статьи <О новых условиях сельского быта>, <О способах выкупа крепостных крестьян>, <Материалы для решения крестьянского вопроса>, <Критика философских предубеждений против общинного землевладения> и др.). <Чернышевский был социалистомутопистом, - писал В. И. Ленин, - который мечтал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную, крестьянскую общину, который не видел и не мог в 60-х годах прошлого века видеть, что только развитие капитализма и пролетариата способно создать материальные условия и общественную силу для осуществления социализма. Но Чернышевский был не только социалистом-утопистом. Он был также революционным демократом, он умел влиять на политические события его эпохи в революционном духе, проводя - через препоны и рогатки цензуры - идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей> (В. И. Ленин. Полн. собр.
соч. Т. 20. С. 175).
С апреля 1861 г. жандармы устанавливают слежку за Чернышевским, а 7 июля 1862 г. его арестовывают. Особая следственная комиссия, не имея каких-либо вещественных доказательств виновности русского мыслителя, вступила на путь фальсификации документов, воспользовавшись услугами провокатора В. Костомарова. 678 дней провел Чернышевский в Петропавловской крепости, мужественно защищаясь от обвинений жандармов.
В феврале 1864 г. Сенат вынес русскому мыслителю приговор: <За злоумышление к ниспровержению существующего порядка, за принятие мер к возмущению и за сочинение возмутительного воззвания к барским крестьянам и передачу оного для напечатания в видах распространения - лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в рудники на четырнадцать лет и затем поселить в Сибири навсегда> (Дело Чернышевского. Саратов, 1968. С. 430). Царь <всемилостивейше> сократил срок каторги наполовину. И после позор-
ной гражданской казни 19 мая 1864 г. русский мыслитель был отправлен в Сибирь, вначале в Нерчинские рудники в местечко Кадая, а через два года в тюрьму Александровского завода, где и отбыл срок каторги. После этого царь утвердил новое место поселения Чернышевского - Вилюйск. В Сибири Н. Г. Чернышевский не прекращает работать, наиболее известное из написанных в это время произведений - роман <Пролог>.
После 19 лет сибирской каторги и ссылки по распоряжению царя его в 1883 г. переводят под негласный надзор полиции в Астрахань. Ссылка русского мыслителя продолжалась еще 6 лет. В астраханский период своей жизни Чернышевский переводит многотомную <Всеобщую историю> Г. Вебера, собирает материалы для биографии Н. А. Добролюбова, пишет предисловие к третьему изданию своей диссертации. <Он... остался в основных своих взглядах тем революционером в области мысли, со всеми прежними приемами умственной борьбы>, - свидетельствует В. Г. Короленко, посетивший Николая Гавриловича в Астрахани в 1889 г. (Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников: В 2-х т. Саратов, 1958. Т. 1. С. 319).
Последние четыре месяца Чернышевский жил в родном Саратове, где и умер 17 (29) октября 1889 г.
СОЧИНЕНИЯ
1. Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. М.: Гослитиздат, 1935-1953.
2. Чернышевский Н. Г. Избранные философские сочинения: В 3 т. М.: Госполитиздат, 1950-1951.
3. Чернышевский Н. Г. Избранные эстетические произведения. М.: Искусство, 1974. 550 с.
4. Чернышевский Н. Г. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1986.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ленин В. И. Материализм и эмпириокритицизм. Добавление к 1 главы 4. С какой стороны подходил Н. Г. Чернышевский к критике кантианства//Полн. собр. соч. Т. 18. С. 381-384.
2. Ленин В. И. Замечание-пометка на книге Г. В. Плеханова <Н. Г. Чернышевский>//Полн. собр. соч. Т. 29. С. 534-571.
3. Ленин В. И. Замечания-пометки на книге Стеклова Ю. М.
<Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность. 1828-1889>// Поли. собр. соч. Т. 29. С. 572-620.
4. Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность.
1828-1889. 2-е изд., испр. и доп.: В 2 т. М.; Л.: Госиздат, 1928.
5. Плеханов Г. В. Н. Г. Чернышевский. СПб.: Шиповник, 1910. 535 с.
6. Луначарский А. В. Н. Г. Чернышевский. Статьи. М.; Л.: Госиздат, 1928.
7. Водолазов Г. Г. От Чернышевского к Плеханову. Об особенностях развития социалистической мысли в России. М.: Изд-во МГУ, 1969. 207 с.
8. Розенфельд У. Д. Н. Г. Чернышевский. Становление и эволюция мировоззрения. Минск: Вышейш. школа, 1972. 256 с.
9. Серебров И. С. Логика научного познания в трудах Н. Г. Чернышевского. Л.: Изд-во ЛГУ, 1972. 141 с.
10. Володин А. И., Корякин Ю. Ф., Плимак Е. Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в освободительном движении России 50-60 гг. XIX в. М.: Мысль, 1976.
295 С.
II. Соловьев Г. А. Эстетические воззрения Чернышевского. М.: Худож.
лит., 1978. 422 с.
12, Чернышевский и современность. М.: Наука, 1980. 416 с.
13. Н. Г. Чернышевский и его наследие. Новосибирск: Наука, 1980.
-367 с.
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ИСКУССТВА К ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ '
(диссертация)
Задачей автора было исследовать вопрос об эстетических отношениях произведений искусства к явлениям жизни, рассмотреть справедливость господствующего мнения, будто бы истинно прекрасное, которое принимается существенным содержанием произведений искусства, не существует в объективной действительности и осуществляется только искусством. С этим вопросом неразрывно связаны вопросы о сущности прекрасного и о содержании искусства. Исследование вопроса -о сущности прекрасного привело автора к убеждению, что прекрасное есть - жизнь. После такого решения надобно было исследовать понятия возвышенного и трагического, которые, по обыкновенному определению прекрасного, подходят под него, как моменты, и надобно было признать,
что возвышенное и прекрасное - не подчиненные друг другу предметы искусства. Это уже было важным пособием для решения вопроса о содержании искусства. Но если прекрасное есть жизнь, то сам собою решается вопрос об эстетическом отношении прекрасного в искусстве к прекрасному в действительности. Пришедшд к выводу, что искусство не может быть обязано своим происхождением недовольству человека прекрасным в действительности, мы должны были отыскивать, вследствие каких потребностей возникает искусство, исследовать его истинное значение. Вот главнейшие из выводов, к которым привело это исследование: 1) Определение прекрасного: <прекрасное есть полное проявление общей идеи в индивидуальном явлении> не выдерживает критики; оно слишком широко, будучи определением формального стремления всякой человеческой деятельности.
2) Истинное определение прекрасного таково: <прекрасное есть жизнь>; прекрасным существом кажется человеку то существо, в котором он видит жизнь, как он ее понимает; прекрасный предмет - тот предмет, который напоминает ему о жизни.
3) Это объективное прекрасное, или прекрасное по своей сущности, должно отличать от совершенства формы, которое состоит в единстве идеи и формы, или в том, что предмет вполне удовлетворяет своему назначению.
4) Возвышенное действует на человека вовсе не тем, что пробуждает идею абсолютного; оно почти никогда не пробуждает ее.
5) Возвышенным кажется человеку то, что гораздо больше предметов или гораздо сильнее явлений, с которыми сравнивается человеком.
6) Трагическое не имеет существенной связи с идеек) судьбы или необходимости. В действительной жизни трагическое большею частью случайно, не вытекает из сущности предшествующих моментов. Форма необходимости, в которую облекается оно искусством, - следствие обыкновенного принципа произведений искусства: <развязка должна вытекать из завязки>, или неуместное подчинение поэта понятиям о судьбе.
7) Трагическое, по понятиям нового европейского образования, есть <ужасное в жизни человека>.
8) Возвышенное (и момент его, трагическое) не есть
видоизменение прекрасного; идеи возвышенного и прекрасного совершенно различны между собою; между ними нет ни внутренней связи, ни внутренней противоположности.
9) Действительность не только живее, но и совершеннее фантазии. Образы фантазии - только бледная и почти всегда неудачная переделка действительности.
10) Прекрасное в объективной действительности вполне прекрасно.
II) Прекрасное в объективной действительности совершенно удовлетворяет человека.
12) Искусство рождается вовсе не от потребности человека восполнить недостатки прекрасного в действительности.
13) Создания искусства ниже прекрасного в действительности не только потому, что впечатление, производимое действительностью, живее впечатления, производимого созданиями искусства: создания искусства ниже прекрасного (точно так же, как ниже возвышенного, трагического, комического) в действительности и с эстетической точки зрения.
14) Область искусства не ограничивается областью прекрасного в эстетическом смысле слова, прекрасного по живой сущности своей, а не только по совершенству формы: искусство воспроизводит все, что есть интересного для человека в жизни.
15) Совершенство формы (единство идеи и формы) не составляет характеристической черты искусства в эстетическом смысле слова (изящных искусств); прекрасное как единство идеи и образа, или как полное осуществление идеи, есть цель стремления искусства в обширнейшем смысле слова или <уменья>, цель всякой практической деятельности человека.
16) Потребность, рождающая искусство в эстетическом смысле слова (изящные искусства), есть та же самая, которая очень ясно высказывается в портретной живописи. Портрет пишется не потому, чтобы черты живого человека не удовлетворяли нас, а для того, чтобы помочь нашему воспоминанию о живом человеке, когда его нет перед нашими глазами, и дать о нем некоторое понятие тем людям, которые не имели случая его видеть.
Искусство только напоминает нам своими воспроизведениями о том, что интересно для нас в жизни, и старается до некоторой степени познакомить нас с теми интерес-
ными сторонами жизни, которых не имели мы случая испытать или наблюдать 8 действительности.
17) Воспроизведение жизни-общий характеристический признак искусства, составляющий сущность его; часто произведения искусства имеют и другое значение - объяснение жизни; часто имеют они и значение приговора о явлениях жизни.
Соч. Н. Чернышевского.
СПБ 1855 (Авторецензия)
[...] Автор положительно уверен, что теория искусства должна получить новый вид, - мы готовы предположить, что это так и должно быть, потому что трудно устоять отдельной части общего философского здания, когда оно все перестраивается. В каком же духе должна измениться теория искусства? <Уважение к действительной жизни, недоверчивость к априорическим, хотя б и приятным для фантазии, гипотезам - вот характер направления, господствующего ныне в науке>, говорит он, и ему кажется, что <необходимо привести к этому знаменателю и наши эстетические убеждения>. Чтобы достичь этой цели, сначала он подвергает анализу прежние понятия о сущности прекрасного, возвышенного, трагического, об отношении фантазии к действительности, о превосходстве искусства над действительностью, о содержании и существенном значении искусства, или о потребности, из которой происходит стремление человека к созданию произведений искусства. Обнаружив, как ему кажется, что эти понятия не выдерживают критики, он из анализа фактов старается извлечь новое понятие, по его мнению, более соответствующее общему характеру идей, принимаемых наукою в наше время. Мы сказали уже, что не беремся решать, до какой степени справедливы или несправедливы мнения автора, и ограничимся только' изложением их, замечая недостатки, особенно поразившие нас. Литература и поэзия имеют для нас, русских, такое огромное значение, какого, можно сказать наверное, не
имеют нигде, и потому вопросы, которых касается автор, заслуживают, кажется нам, внимания читателей.
(...] Фантастически неумеренные мечты овладевают нами
только тогда, когда мы слишком скудны в действительности. [...] Воображение строит свои воздушные замки тогда, когда нет на деле не только хорошего дома, даже сносной избушки. Оно разыгрывается тогда, когда не заняты чувства: отсутствие удовлетворительной обстановки в действительности - источник жизни в фантазии. Но едва делается действительность сносною, скучны и бледны кажутся нам перед нею все мечты воображения. Этот неоспоримый факт, что самые роскошные и блестящие, по-видимому, мечты забываются и покидаются нами, как неудовлетворительные, как скоро окружают нас явления действительной жизни, служит несомненным свидетельством того, что мечты воображения далеко уступают своею красотою и привлекательностью тому, что представляет нам действительность.
В этом понятии состоит одно из существеннейших различий между устаревшим миросозерцанием, под влиянием которого возникали трансцендентальные системы науки, и нынешним воззрением науки на природу и жизнь. Ныне наука признает высокое превосходство действительности перед мечтою, узнав бледность и неудовлетворительность жизни, погруженной в мечты фантазии; прежде, без строгого исследования, принимали, что мечты воображения в самом деле выше и привлекательнее явлений действительной жизни. В литературной области это прежнее предпочтение мечтательной жизни выразилось романтизмом. [...] Но действительно ли силы нашей фантазии так слабы, что не могут вознестись выше предметов и явлений, которые мы знаем из опыта? В этом очень легко убедиться. Пусть каждый попробует вообразить себе, например, красавицу, черты лица которой были бы лучше, нежели черты прекрасных лиц, виденных им в действительности, - каждый, если только внимательно будет рассматривать образы, создать которые силится его воображение, заметит, что эти образы нисколько не лучше лиц, которые мог он видеть своими глазами, что можно только думать: <я хочу вообразить себе человеческое лицо прекраснее живых лиц, которые я видел>, но в самом деле представить себе в воображении что-либо
прекраснее этих лиц он не может. Воображение, если захочет возвыситься над действительностью, будет рисовать только чрезвычайно неясные, смутные очерки, в которых мы ничего определенного и действительно привлекательного не можем уловить. То же самое повторяется и во всех других случаях. Я могу представить себе солнце гораздо большим по величине, нежели каково оно кажется в действительности, но ярче того, как оно являлось мне в действительности, я не могу его вообразить. Точно так же я могу представить себе человека выше ростом, толще и т. д., нежели те люди, которых я видел; но лица, .прекраснее тех лиц, которые случалось мне видеть в действительности, я не могу вообразить. Между тем говорить можно все, что захочется; можно сказать: железное золото, теплый лед" сахарная горечь и т. д.- правда, воображение наше не может себе представить теплого льда, железного золота, и потому фразы эти остаются для нас совершенно пустыми, непредставляющими для фантазии никакого смысла; но если не вникнуть в то обстоятельство, что подобные праздные фразы остаются непостижимыми для фантазии, напрасно усиливающейся представить предметы, о которых они говорят, то, смешав пустые слова с доступными для фантазии представлениями, можно подумать, будто бы <мечты фантазии гораздо богаче, полнее, роскошнее действительности>.
По этой-то ошибке доходили до мнения, что фантастические (нелепые, и потому темные для самой фантазии) мечты должны быть считаемы истинными потребностями человека. Все высокопарные, но в сущности не имеющие смысла, сочетания слов, какие придумываются праздным воображением, были объявлены в высочайшей степени привлекательными для человека, хотя на самом деле он просто забавляется ими от нечего делать и не воображает себе под ними ничего, имеющего ясный смысл. Было даже объявлено, что действительность пуста и ничтожна пред этими мечтами. В самом деле, какая жалкая вещь действительное яблоко в сравнении с алмазными и рубиновыми плодами аладдиновых садов, какие жалкие вещи действительное золото и действительное железо в сравнении с золотым железом, этим дивным металлом, который блестящ и не подвержен ржавчине, как золото, дешев и тверд, как железо! Как жалка красота живых людей, наших родных и знакомых, в срав-
нении с красотою дивных существ воздушного мира, этих невыразимо, невообразимо прекрасных сильфид, гурий, пери и им подобных! Как же не сказать, что действительность ничтожна перед тем, к чему стремится фантазия? Но при этом упущено из виду одно: мы решительно не можем себе представить этих гурий, пери и сильфид иначе, как с очень обыкновенными чертами действительных людей, и сколько бы мы ни твердили своему воображению: <представь мне нечто прекраснее человека!> - оно все-таки представляет нам человека, и только человека, хотя и говорит хвастливо, что воображает не человека, а какое-то более прекрасное существо; или если порывается создать что-нибудь самостоятельное, не имеющее себе соответствия в действительности, в бессилии падает, давая нам такой туманный, бледный и неопределенный фантом, в котором ровно ничего нельзя рассмотреть. Это заметила наука в последнее время и признала основным фактом и в науке, и во всех остальных областях человеческой деятельности, что человек не может вообразить себе ничего выше и лучше того, что встречается ему в действительности. А чего не знаешь, о чем не имеешь ни малейшего понятия, того нельзя и желать. [...] Но если так важно различать мнимые, воображаемые стремления, участь которых - оставаться смутными грезами праздной или болезненно раздраженной фантазии, от действительных и законных потребностей человеческой натуры, которые необходимо требуют удовлетворения, то где же признак, по которому безошибочно могли бы мы делать это различение? Кто будет судьею в этом столь важном случае? - Приговор дает сам человек своею жизнью; <практика>, этот непреложный пробный камень всякой теории, должна быть руководительницею нашею и здесь. Мы видим, что одни из наших желаний радостно стремятся навстречу удовлетворению, напрягают все силы человека, чтобы осуществиться в действительной жизни, - это истинные потребности нашей природы. Другие желания, напротив, боятся соприкосновения с действительною жизнью, робко стараются укрываться от нее в отвлеченном царстве мечтаний, - это мнимые, фальшивые желания, которым не нужно исполнение, которые и обольстительны только под тем условием, чтоб не встречать удовлетворения себе, потому что, выходя на <белый свет> жизни, они обнаружили бы свою
пустоту и непригодность для того, чтобы на самом деле соответствовать потребностям человеческой природы и условиям его наслаждения жизнью. <Дело есть истина мысли>. Так, например, на деле узнается, справедливо ли человек думает и говорите себе, что он храбр, благороден, правдив. Жизнь человека решает, какова его натура, она же решает, каковы его стремления и желания. {...] {...] Практика - великая разоблачительница обманов и самообольщений не только в практических делах, но также в делах чувства и мысли. Потому-то в науке ныне принята она существенным критериумом всех спорных пунктов, <Что подлежит спору в теории, начистоту решается практикою действительной жизни>.
Но понятия эти остались бы для многих неопределенны, если бы мы не упомянули здесь о том, какой смысл имеют в современной науке слова <действительность> и <практика>. Действительность обнимает собою не только мертвую природу, но и человеческую жизнь, не только настоящее, но и прошедшее, насколько оно выразилось делом, и будущее, насколько оно приготовляется настоящим. Дела Петра Великого принадлежат действительности; оды Ломоносова принадлежат ей не менее, нежели его мозаичные картины. ' Не принадлежат ей только праздные слова людей, которые говорят: <Я хочу быть живописцем> - и не изучают живописи, <я хочу быть поэтом> - и не изучают человека и природу. Не мысль противоположна действительсти, - потому что мысль порождается действительностью и стремится к осуществлению, потому составляет неотъемлемую часть действительности, - а праздная мечта, которая родилась от безделья и остается забавою человеку, любящему сидеть сложа руки и зажмурив глаза. Точно так же и <практическая жизнь> обнимает собою не одну материальную, но и умственную и нравственную деятельность человека.
' Теперь может быть ясно различие между прежними, трансцендентальными системами, которые, доверяя фантастическим мечтам, говорили, что человек ищет повсюду абсолютного и, не находя его в действительной жизни, отвергает ее как неудовлетворительную, которые, признав бессилие фантазии, отвлекающейся от действительности, в своих приговорах о существенной ценности для человека различных его желаний руководятся
фактами, которые представляет Действительная жизнь и деятельность человека.
Г. Чернышевский совершенно принимает справедливость современного направления науки и, видя, с одной стороны, несостоятельность прежних метафизиических систем, с другой стороны, неразрывную связь их с господствующей теорией эстетики, выводит из этого, что господствующая теория искусства должна быть заменена Другою, более сообразною с новыми воззрениями науки на природу и человеческую жизнь. [...]
АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП В ФИЛОСОФИИ ^
Политические теории, да и всякие вообще философские учения создавались всегда под сильнейшим влиянием того общественного положения, к которому принадлежали, и каждый философ бывал представителем какой-нибудь из политических партий, боровшихся в его время за преобладание над обществом, к которому принадлежал философ. Мы не будем говорить о мыслителях, занимавшихся специально политическою стороною жизни. Их принадлежность к политическим партиям слишком заметна для каждого: Гоббс был абсолютист, Локк был виг, Мильтон - республиканец, Монтескье - либерал в английском вкусе, Руссо - революционный демократ, Бентам - просто демократ, революционный или нереволюционный, смотря по надобности; о таких писателях нечего и говорить. Обратимся к тем мыслителям, которые занимались построением теорий более общих, к строителям метафизических систем, к собственно так называемым философам. Кант Принадлежал к той партии, которая хотела водворить в Германия свободу революционным путем, но гнушалась террористическими средствами. Фихте пошел несколькими шагами дальше: он не боится и террористических средств. Шеллинг представитель партии, запуганной революциею, искавшей спокойствия в средневековых учреждениях, желавшей восстановить феодальное государство, разрушенное в Германии Наполеоном 1 и прусскими патриотами, оратором которых был Фихте. Гегель - умеренный либерал, чрезвычайно консервативный в своих выводах, но принимающий для борьбы против крайней реакции рево-
люционные принципы в надежде не допустить до развития революционный дух, служащий ему орудием к ниспровержению слишком ветхой старины. Мы говорим не то одно, чтобы эти люди держались таких убеждений, как частные люди, - это было бы еще не очень важно, но их философские системы насквозь проникнуты духом тех политических партий, к которым принадлежали авторы систем. Говорить, будто бы не было и прежде всегда того же, что теперь, говорить, будто бы только теперь философы стали писать свои системы под влиянием политических убеждений, - это чрезвычайная наивность, а еще наивнее выражать такую мысль о тех мыслителях, которые занимались в особенности политическим отделом философской науки. {...] Основанием для той части философией, которая рассматривает вопросы о человеке, точно так же служат естественные науки, ^ак и для другой части, рассматривающей вопросы о внешней природе. Принципом философского воззрения на человеческую жизнь со всеми ее феноменами служит выработанная естественными науками идея о единстве человеческого организма; наблюдениями физиологов, зоологов и медиков отстранена всякая мысль о дуализме человека. Философия видит в нем то, что видят медицина, физиология, химия; эти науки доказывают, что никакого дуализма в человеке не видно, а философия прибавляет, что если бы человек имел, кроме реальной своей натуры, другую натуру, то эта другая натура непременно обнаруживалась бы в чем-нибудь и так как она не обнаруживается ни в чем, так как все происходящее и проявляющееся в человеке происходит по одной реальной его натуре, то другой натуры в нем нет. [...1 Но при единстве натуры мы замечаем в человеке два различных ряда явлений: явления так называемого материального порядка (человек ест, ходит) и явления так называемого нравственного порядка (человек думает, чувствует, желает). В каком же отношении между собою находятся эти два порядка явлений? Не противоречит ли их различие единству натуры человека, показываемому естественными науками? Естественные науки опять отвечают, что делать такую гипотезу мы не имеем основания, потому что нет предмета, который имел бы только одно качество, напротив, каждый .предмет обнаруживает бесчисленное множество разных явлений, ко-
торые мы для удобства суждения о нем подводим под разные разряды, давая каждому разряду имя качества, так что в каждом предмете очень много разных качеств, Например, дерево растет, горит; мы говорим, что оно имеет два качества: растительную силу и удобосгораемость. В чем сходство между этими качествами? Они совершенно различны; нет такого понятия, под которое можно было бы подвести оба эти качества, кроме общего понятия - качество; нет такого понятия, под которое можно было бы подвести оба ряда явлений, соответствующих этим качествам, кроме понятия - явление. Или, например, лед тверд и блестящ; что общего между твердостью и блеском? Логическое расстояние от одного из этих качеств до другого безмерно велико, или, лучше сказать, нет между ними никакого, близкого или далекого, логического расстояния, потому что нет между ними никакого логического отнош^ия. Из этого мы видим, что соединение совершенно разнородных качеств в одном предмете есть общий закон вещей. Но в этом разнообразии естественные науки открывают и связь, - не по формам обнаружения, не по явлениям, которые решительно несходны, а по способу происхождения разнородных явлений из одного и того же элемента при напряжении или ослаблении энергичности в его действовании.
Например, в воде есть свойство иметь температуру свойство, общее всем телам. В чем бы ни состояло свойство предметов, называемое нами теплотою, но оно при разных обстоятельствах обнаруживается с очень различными величинами. Иногда один и тот же предмет очень холоден, то есть обнаруживает очень мало тепла; иногда он очень горяч, то есть обнаруживает его очень много.
Когда вода, по каким то ни было обстоятельствам, обнаруживает очень мало теплоты, она бывает твердым телом -льдом; обнаруживая несколько больше теплоты, она бывает жидкостью; а когда в ней теплоты очень много, она становится паром. В этих трех состояниях одно и то же качество обнаруживается тремя порядками совершенно различных явлений, так что одно качество принимает форму трех разных качеств, разветвляется на три качества просто по различию количества, в каком обнаруживается: количественное различие переходит в качественное различие.
Но разные предметы различаются между собою своею способностью обнаруживать известные общие им качест-
ва в очень различных количествах. Например, железо, серебро, золото обнаруживают очень значительное количество того качества, которое называется тяжестью и мерилом которого у нас на земле служит вес. Воздух обнаруживает это качество в таком малом количестве, что только особенными учеными исследованиями оно открыто в нем, а каждый человек, не знакомый с наукою, по необходимости предполагает, будто бы в воздухе вовсе нет тяжести. Точно так же думали о всех газообразных телах. Возьмем другое качество - способность сжиматься от давления. Без особенных средств анализа, даваемых только наукою, никто не заметит, чтобы жидкости сжимались от какого бы то ни было давления: кажется, будто бы вода сохраняет совершенно прежний объем под самым сильным давлением. Но наука отыскала факты, показывающие, что и вода в некоторой степени сжимается от давления. Из этого надобно заключать, что когда нам представляется какое-нибудь тело, не имеющее, по-видимому, известного качества, то надобно употребить научный анализ для поверки этого впечатления, и если он скажет, что качество это находится в теле, то надобно не твердить упорно: наши не вооруженные научными средствами чувства говорят противное, а надобно просто сказать: результат, полученный при помощи исследования предмета с нужными научными средствами, показывает неудовлетворительность впечатления, получаемого чувствами, лишенными нужных в этом деле пособий.
С другой стороны, когда кажется, будто бы известный предмет имеет какое-нибудь особенное качество, которого будто бы совершенно нет в других предметах, то надобно опять исследовать дело научным образом.
Например, нам кажется, что дерево имеет способность совершенно особенную, какой нет в большей части других тел: оно горит, а камень, глина, железо не горят.
Но когда мы исследуем при помощи научных пособий процесс, называемый горением, то мы найдем, что он состоит в соединении некоторых элементов известного тела с кислородом; вместе с этим наука показывает, что в большей части так называемых негорючих тел постоянно происходит точно тот же процесс соединения всех или некоторых из составных их частей с кислородом. Например, железо постоянно окисляется - на разговорном языке этот вид процесса называется особен-
ным словом <ржаветь>; но наука открывает, что ржавенье и горение совершенно один и тот же процесс и что эти два случая его представляются различными для нашего впечатления только оттого, что в одном случае процесс происходит гораздо быстрее, гораздо интенсивнее, нежели в другом.
Отчего же теперь разные предметы имеют различную величину интенсивности в обнаружении известного качества при одинаковых условиях? Отчего камень в обыкновенных житейских условиях обнаруживает очень сильную степень качества, называемого тяжестью, а воздух не обнаруживает его иначе, как при пособии особенных научных средств, увеличивающих проницательность наших чувств? Отчего окисление железа происходит в обыкновенной атмосфере гораздо медленнее, чем окисление дерева, когда оба предмета положены в одну и ту же горящую печь? Наука говорит, что она еще не успела исследовать законов, от которых зависит эта разница в немногих телах, остающихся в химии пока под именем простых, но что во всех остальных телах, которые успела она разложить, эта разница происходит от различия в составе или от различия состояний, в которых находятся составные части сложного тела. Например, разнице между водою и маслом или водяным паром и камнем соответствует разница в составе этих тел. Разнице между углем и алмазом соответствует то различие, что составные части угля находятся в некристаллизованном, а составные части алмаза в кристаллизованном состоянии. Естественные науки замечают также, что простые или составленные из них сложные тела, входя между собою в химические соединения, вообще дают в продукте тело, обнаруживающее такие качества, каких не обнаруживали составные его части, когда находились порознь. Так, например, из соединения в известной пропорции водорода и кислорода образуется вода, имеющая множество таких качеств, которых не было заметно ни в кислороде, ни в водороде. Об этих комбинациях химия замечает, что многосложные из них вообще отличаются большею переменчивостью, так сказать, подвижностью. Так, например, железная ржавчина, состоящая только из соединения железа с кислородом в очень простой пропорции, очень постоянна, так что нужно действовать на нее чрезвычайно высокою температурою или чрезвычайно сильными реагентами, чтобы
произвести перемену в этом теле. Но кровяной шарик, в котором железная окись служит только одним из элементов многосложной химической комбинации с примесями разных других тел, например воды, никак не может долго сохранять своего состава: он, можно сказать, не существует в постоянном виде, как существуют частички ржавчины, а беспрестанно изменяется, приобретая новые частицы и теряя прежние. То же надобно сказать о всех многосложных химических комбинациях: они имеют очень сильную наклонность существовать постоянным возникновением, возрастанием, обновлением и, наконец, уничтожаться среди обыкновенных обстоятельств, так что существование предмета, состоящего из таких комбинаций, состоит в беспрестанном возобновлении частей и представляется непрерывным химическим процессом.
Многосложные химические комбинации, имеющие этот характер, одинаково обнаруживают его, находятся ли в так называемых органических телах или возникают и существуют вне их, в так называемой неорганической природе. Еще не очень давно казалось, что так называемые органические вещества (например, уксусная кислота) существуют только в органических телах; но теперь известно, что при известных условиях они возникают и вне органических тел, так что разница между органическою и неорганическою комбинациею элементов несущественна и так называемые органические комбинации возникают и существуют по одним и тем же законам и все они одинаково возникают из неорганических веществ. Например, дерево отличается от какой-нибудь неорганической кислоты собственно тем, что кислота эта-комбинация не многосложная, а дерево.-соединение многих многосложных комбинаций. Это как будто разница между 2 и 200 - разница количественная, не больше.
Итак, естественные науки видят в существовании органического тела, каково, например, растение или насекомое, химический процесс. Об этом явлении вообще замечают естественные науки, что во время химического процесса тела обнаруживают такие качества, каких совершенно незаметно в них при состоянии неподвижного соединения. Например, дерево само по себе не жжет; трут, кремень и огниво также не жгут; но если частичка стали, раскаленная трением (ударом) о кремень и оторванная с^т огнива, попадает в трут и, чрезвычайно воз-
высивши температуру некоторой частички этого трута, дает условие, нужное для начала в этой частичке трута химического процесса, называемого горением, то постепенно весь кусок трута, вовлекаясь в этот химический процесс, начинает жечь, чего не делал, когда в нем не было химического процесса; будучи пододвинут к дереву во время этого процесса, он также вовлекает его в свой химический процесс горения, и дерево во время этого процесса также жжет, светит и обнаруживает другие качества, каких не замечалось в нем до начала процесса. Возьмем какой угодно другой химический процесс, мы увидим то же самое: тело, находящееся в нем, обнаруживает качества, каких не обнаруживало до начала процесса. Возьмем, например, процесс брожения. Пивное сусло стоит спокойно в своем чану; дрожжи также неподвижны в своей кружке. Положите дрожжи в сусло, начинается химический процесс, называемый брожением: сусло бурлит, пенится, бьется в своем сосуде. Разумеется, когда мы говорим о различии состояния тел во время химического процесса и в такое время, когда не находятся они в процессе, мы говорим только о количественной разнице между сильным, быстрым ходом процесса и очень медленным, слабым ходом его. Собственно говоря, каждое тело постоянно находится в состоянии химического процесса; например, бревно, если и не будет зажжено, не сгорит в печи, а будет спокойно, как будто без всяких перемен, лежать в стене дома, все-таки когда-нибудь придет к тому же концу, к какому приводит его горение: оно постепенно истлеет, и от него останется тоже только пепел (пыль гнилушки, которая, наконец, оставит от себя на прежнем месте только минеральные частицы пепла). Но если этот процесс, как, например, при обыкновенном тлении бревна в стене дома, происходит чрезвычайно медленно и слабо, то и качества, свойственные телу, находящемуся в процессе, обнаруживаются с микроскопической слабостью, которая в житейском быту совершенно неуловима. Например, при медленном истлевании дерева, лежащего в стене дома, также развивается теплота; но то количество ее, которое при горении сосредоточилось бы в течение нескольких часов, тут разжижается (если можно так выразиться) на несколько десятков лет, так что не достигает никакого результата, удобоуловимого на практике: существование этой теплоты ничтожно для практических суждений. Это то же са-
мое, как винный вкус в целом пруде воды, в который брошена одна капля вина: с научной точки зрения этот пруд содержит в себе смесь воды с вином, но в практике надобно принимать, что вина в нем как будто вовсе нет. [...] [...] Будем же говорить о неорганической природе и о растительном царстве.
Нам нравится эта новая тема, собственно, потому, что и независимо от недостаточности наших знаний о ней, нельзя было бы сказать о ней ничего дельного, потому что она сама по себе чужда всякой реальности, вводя в природу подразделение, которого в природе вовсе нет. Оно только кажется незнающему человеку, что камень - сам по себе, а растение - вещь совершенно другого рода; на самом же деле открывается, что оба эти предмета, столь несходные, состоят из одинаковых частей, соединившихся по одним и тем же законам, только соединившихся в разной пропорции. Разлагаем камень и находим, что он составился из газов и металлов; разлагаем растение и в нем тоже находим газы и металлы. В камнях металлы находятся не в чистом своем виде, а в разных соединениях с кислородом; в растениях тоже. В камнях газы находятся не каждый особо, не сам по себе, а в разных соединениях с другими газами и металлами; в растениях тоже. Больше всего в растении таких частей, которые прямо состоят из голого камня: в живом растении этот камень составляет две трети или три четверти всей массы растения или даже больше; этот камень - вода. От вещей, которые называются камнями в обыкновенном языке, этот камень отличается лишь тем, что плавится при температуре очень низкой, между тем как обыкновенные камни плавятся только при чрезвычайно высокой температуре. Но если расплавленный кварц не перестает быть кварцем, камнем, то и минерал, бывающий в расплавленном виде водою (лед), не перестает, расплавившись, быть минералом. Итак, от обыкновенных руд, камней и других неорганических тел растение отличается собственно тем, что представляет комбинацию элементов гораздо более сложную и потому гораздо быстрее проходящую химический процесс в обыкновенной атмосфере, чем неорганические тела, и притом по самой своей многосложности проходящую процесс гораздо более сложный. В неорганическом теле происходит, например, окисление только одного рода, а в расте-
нии одновременно совершается окисление в нескольких степенях, и притом в неорганическом теле окислению подвергаются один или два элемента его однообразной комбинации, а в растении вдруг несколько химических соединений, из которых каждое довольно многосложно.
Само собою разумеется, что, находясь в таком быстром и многосложном химическом процессе, тела обнаруживают такие качества, которых не проявляют при процессах менее быстрых и сложных. Словом сказать, разница между царством неорганической природы и растительным царством подобна различию между маленькою травкою и огромным деревом: это разница по количеству, по интенсивности, по многосложности, а не по основным свойствам явления: былинка состоит из тех же частиц и живет по тем же законам, как дуб; только дуб гораздо многосложнее былинки: на нем десятки тысяч листьев, а на былинке всего два или три. Опять само собою разумеется, что одинаковость тут существует для теоретического знания о предмете, а не для житейского обращения с ним: из былинок нельзя строить домов, а из дубов можно. В житейском быту мы совершенно правы, когда считаем руду и растения предметами, принадлежащими к совершенно разным разрядам вещей; но точно так же мы правы в житейском быту, считая лес вещью совершенно иного разряда, чем трава. Теоретический анализ приходит к другому результату: он находит, что эти вещи, столь различные по своему житейскому отношению к нам, должны считаться только разными состояниями одних и тех же элементов, входящих в разные химические комбинации по одним и тем же законам. Для открытия этого тождества между травою и дубом был достаточен анализ ума, не обогащенного большим запасом наблюдений и тонкими средствами исследования; для открытия одинаковости между неорганическим веществом и растением нужен был гораздо больший умственный труд при помощи гораздо сильнейших средств исследования. Химия составляет едва ли не лучшую славу нашего века.
Впрочем, громадный запас наблюдений и особенно тонкие средства анализа нужны не столько затем, чтобы гениальный ум мог увидеть истину, открытие которой требует глубоких соображений, - чаще всего бывает, по крайней мере в общих философских вопросах, что истина заметна с первого взгляда человеку пытливого и
логичного ума, - обширные исследования и громадные научные средства в этих случаях приносят, собственно, ту пользу, что без них истина, открытая гениальным человеком, остается его личным соображением, которого он не в силах доказать точным ученым образом, и потому или остается не принята другими людьми, продолжающими страдать от своих ошибочных мнений, или, что едва ли не хуже еще, принимается другими людьми не на разумном основании, а по слепому доверию к словам авторитета. Принципы, разъясненные и доказанные теперь естественными науками, были найдены и приняты за истину еще греческими философами, а еще гораздо раньше их - индийскими мыслителями, и, вероятно, были открываемы людьми сильного логического ума во все времена, во всех племенах. Но развить и доказать истину логическим путем прежние гениальные люди не могли. Она известна была всегда повсюду, но стала наукою только в последние десятилетия. Природу сравнивают с книгою, заключающею в себе всю истину, но написанною языком, которому нужно учиться, чтобы понять книгу. Пользуясь этим уподоблением, мы скажем, что очень легко можно выучиться каждому языку настолько, чтобы понимать общий смысл написанных им книг; но очень много и долго нужно учиться ему, чтобы уметь отстранить все сомнения в основательности смысла, какой мы находим в словах книги, уметь объяснить каждое отдельное выражение в ней и написать хорошую грамматику этого языка.
Единство законов природы было понято очень давно гениальными людьми; но только в последние десятилетия наше знание достигло таких размеров, что доказывает научным образом основательность этого истолкования явлений природы.
Говорят: естественные науки еще не достигли такого развития, чтобы удовлетворительно объяснить все важные явления природы. Это совершенная правда; но противники научного направления в философии делают из этой правды вывод вовсе не логический, когда говорят, что пробелы, остающиеся в научном объяснении натуральных явлений, допускают сохранно каких-нибудь остатков фантастического миросозерцания. Дело в том, что характер результатов, доставленных анализом объясненных наукою частей и явлений, уже достаточно свидетельствует о характере элементов, сил и законов, дей-
ствующих в остальных частях и явлениях, которые еще не вполне объяснены: если бы в этих необъясненных частях и явлениях было что-нибудь иное, кроме того, что найдено в объясненных частях, тогда и объясненные части имели бы не такой характер, какой имеют. {...} К чему мы так долго останавливаемся на явлениях и заключениях, каждому известных? Просто оттого, что по непривычке к систематическому мышлению слишком многие люди слишком наклонны не замечать смысла общих законов, который одинаков со смыслом отдельных феноменов, ими понимаемых. Мы хотели как можно сильнее выставить силу одного из таких общих законов: если при нынешнем состоянии научного наведения (индуктивной логики) мы в большей части случаев еще не можем с достоверностью определить по исследованной нами части предмета, какой именно характер имеет неисследованная часть его, то уже всегда можем с достоверностью определять, какого характера не может иметь она. Наши положительные заключения от характера известного к характеру неизвестного при нынешнем состоянии наук находятся еще на степени догадок, подлежащих спору, доступных ошибкам; но отрицательные заключения уже имеют полную достоверность. Мы не можем сказать, чем именно окажется неизвестное нам: но мы уже знаем, чем оно не оказывается. [...] Таким образом, существенный характер нынешних философских воззрений состоит в непоколебимой достоверности, исключающей всякую шаткость убеждений. Из этого легко заключить, какая судьба ждет человечество Западной Европы. Свойство каждого нового учения состоит в том, что нужно ему довольно много времени на распространение в массах, на то, чтобы стать господствующим убеждением. Новое и в идеях, как в жизни, распространяется довольно медленно; но зато и нет никакого сомнения в том, что оно распространяется, постепенно проникая все глубже и глубже в разные слои населения, начиная, конечно, с более развитых. Нет никакого сомнения, что и простолюдины Западной Европы ознакомятся с философскими воззрениями, соответствующими их потребностям [и, по нашему мнению, соответствующими истине]. Тогда найдутся у них представители несовсем такие, как Прудон: найдутся писатели, мысль которых не будет, как мысль Прудона, спутываться преданиями или задерживаться устарелыми формами
науки в анализе общественного положения и полезных для общества реформ. Когда придет такая пора, когда представители элементов, стремящихся теперь к пересозданию западноевропейской жизни, будут являться уже непоколебимыми в своих философских воззрениях, это будет признаком скорого торжества новых начал и в общественной жизни Западной Европы. [Очень может быть, что мы ошибаемся, находя, что такая пора уже началась в годы, следовавшие за первым онемением мысли от реакции после событий 1848 года; очень может быть, что мы ошибаемся, думая, что поколение, воспитанное событиями последних двенадцати лет в Западной Европе, уже приобретает ясность и твердость мысли, нужную для преобразования западноевропейской жизни. Но если мы и ошибаемся, то разве во времени: не в наше, так в следующее поколение придет результат, лежащий в натуре вещей, стало быть, неизбежный; и если нашему поколению еще не удастся совершить его, то во всяком случае оно много делает для облегчения полезного дела своим детям]. [...] Словом <наука> (science) у англичан называются далеко не все те отрасли знания, которые у нас и у других континентальных народов обнимаются этим выражением.
Англичане называют науками математику, астрономию, физику, химию, ботанику, зоологию, географию, - те отрасли знания, которые называются у нас <точными> науками, и те, которые очень близко подходят к ним по своему характеру; но они не разумеют под выражением <наука> ни истории, ни психологии, ни нравственной философии, ни метафизики. Надобно сказать, что действительно существует громадная разница между этими двумя половинами знаний по качеству понятий, господствующих в той и другой. Из одной половины каждый сколько-нибудь просвещенный человек уже удалил всякие неосновательные предубеждения, и все рассудительные люди уже держатся в этих предметах одинаковых коренных понятий. Знания наши и по этим отраслям бытия очень неполны; но, по крайней мере, каждый тут знает, что нам известно основательным образом, что еще неизвестно и что, наконец, несомненным образом опровергнуто точными исследованиями. Попробуйте, например,, сказать, что человеческому организму нужна пища или нужен воздух, - с вами никто не будет спорить; попробуйте сказать, что еще неизвестно, те ли одни вещества
могут служить пищею человеку, какими теперь он питается, и что, может быть, найдутся новые вещества, пригодные для этой цели, - с вами также никто из просвещенных людей не станет спорить, и каждый прибавит только, что если новые вещества для пищи и будут найдены, если и очень вероятно, что они будут найдены, то до сих пор они еще не найдены, и человек пока может питаться только известными веществами, вроде хлебных растений, мяса, молока или рыбы; вы, в свою очередь, совершенно согласитесь с этим замечанием, и спору тут у вас быть не может. Спорить вы можете только о том, как велика или мала вероятность скорого открытия новых питательных веществ и к какому роду вещей скорее всего могут принадлежать эти новые, еще не открытые вещества; но в этом споре вы и ваш противник одинаково будете знать и признаваться, что выражаете только догадки, не имеющие полной достоверности, могущие оказаться более или менее полезными для науки впоследствии времени (потому что догадки, гипотезы дают направление ученым исследованиям и ведут к открытию истины, подтверждающей или опровергающей их), но еще вовсе не входящие в число научных истин. Попробуйте сказать, наконец, что без пищи человек существовать не может, - и тут каждый с вами согласится и каждый понимает, что это отрицательное суждение находится в неразрывной логической связи с положительным суждением: <человеческому организму нужна пища>: каждый понимает, что если принять одно из этих двух суждений, то непременно надобно принять и другое. Совсем не то, например, в нравственной философии. Попробуйте сказать, что хотите - всегда найдутся люди умные и образованные, которые станут говорить противное. Скажите, например, что бедность вредно действует на ум и сердце человека, - множество умных людей возразят вам: <нет, бедность изощряет ум, принуждая его приискивать средства к ее отвращению; она облагораживает сердце, направляя наши мысли от суетных наслаждений к доблестям терпения, самоотвержения, сочувствия чужим бедам и нуждам>. Хорошо; попробуйте сказать наоборот, что бедность выгодно действует на человека, - опять такое же множество или еще большее множество умных людей возразит: <нет, бедность лишает средств к умственному развитию, мешает развитию самостоятельного характера, влечет к неразборчивости в упо-
треблении средств для ее отвращения или для простого поддержания жизни; она главный источник невежества, пороков и преступлений>. Словом сказать, какой бы вывод ни вздумали вы сделать в нравственных науках, вы всегда найдете, что и он, и другой, противоположный ему, вывод и, кроме того, множество других выводов, не клеящихся ни с вашим, ни с противоположным ему выводом, ни друг с другом, имеют искренних защитников между умными и просвещенными людьми. То же самое в метафизике, то же самое в истории, без которой ни нравственные науки, ни метафизика не могут обойтись.
Такое положение дел в истории, нравственных науках и метафизике заставляет многих думать, что эти отрасли знания не дают или даже и вовсе не могут никогда дать нам ничего столь достоверного, как математика, астрономия и химия. Хорошо, что нам случилось употребить слово <бедность>: оно наводит нас на память о житейском факте, совершающемся ежедневно. Как только какой-нибудь господин или какая-нибудь госпожа из многочисленного семейства достигнет хорошего положения в обществе, он или она тотчас же начинает вытягивать из бедности, из ничтожества своих родственников и родственниц: около важного или богатого лица появляются братья и сестры, племянники и племянницы, все примыкают к нему и, держась за него, вылезают в люди.
Припоминают родство свое с важным или богатым лицом даже такие господа и госпожи, которые не хотели и знаться с ним, пока оно было неважно и небогато. Иных оно в глубине души и недолюбливает, а все-таки помогает им, - нельзя, ведь все же родственники и родственницы, - и с любовью к родным или с досадой на них, оно все-таки изменяет их положение к лучшему. Точно такое же дело происходит в области знаний теперь, когда некоторые науки успели из жалкого положения выбиться до великого совершенства, до ученого богатства, до умственной знатности. Эти богачки, помогающие своим жалким родственницам, - математика и естественные науки. {...] [...] Союз точных наук под управлением математики, то есть счета, меры и веса, с каждым годом расширяется на новые области знания, увеличивается новыми пришельцами. После химии к нему постепенно присоединились все науки -о растительных и животных организмах: физиология, сравнительная анатомия, раз-
ные отрасли ботаники и зоологии; теперь входят в него нравственные науки. С ними делается ныне то самое, что мы видим над людьми тщеславными, но погрязшими в нищете и невежестве, когда какой-нибудь дальний родственник, не гордящийся, как они, высоким происхождением и неслыханными добродетелями, а просто человек, простой и честный, приобретает богатство: кичливые гидальго долго усиливаются смотреть на него свысока, но бедность заставляет их пользоваться подачками; долго они живут этой милостыней, считая низким для себя обратиться при его помощи к честному труду, которым он вышел в люди; но с улучшением их пищи и одежды пробуждаются в них мало-помалу рассудительные мысли, слабеет прежнее пустое хвастовство, они понемногу становятся людьми порядочными, понимают наконец, что стыд не в труде, а в хвастовстве, и напоследок принимают нравы, которыми вышел в люди их родственник; тогда, опираясь на его помощь, они быстро приобретают хорошее положение и начинают пользоваться уважением рассудительных людей не за фантастические достоинства, которыми прежде хвастались, не имея их, а за свои новые действительные качества, полезные для общества, - за свою трудовую деятельность.
Еще не так далеко от нас время, когда нравственные науки в самом деле не могли иметь содержания, которым бы оправдывался титул науки, им принадлежавший, и англичане были тогда совершенно правы, отняв у них это имя, которого они не были достойны.
Теперь положение дел значительно изменилось. Естественные науки уже развились настолько, что дают много материалов для точного решения нравственных вопросов. Из мыслителей, занимающихся нравственными науками, все передовые люди стали разрабатывать их при помощи точных приемов, подобных тем, по каким разрабатываются естественные науки. Когда мы говорили о противоречиях между разными людьми по каждому нравственному вопросу, мы говорили только о давнишних, наиболее распространенных, но уже оказывающихся отсталыми понятиях и способах исследования, а не о том характере, какой получают нравственные науки у передовых мыслителей; о прежнем рутинном характере этих знаний, а не о нынешнем их виде. По нынешнему своему виду нравственные науки различаются от так называемых естественных собственно только тем, что нача-
ли разрабатываться истинно научным образом позже их и потому разработаны еще не в таком совершенстве, как они. Тут разница лишь в степени: химия моложе астрономии и не достигла еще такого совершенства; физиология еще моложе химии и еще дальше от совершенства; психология, как точная наука, еще моложе физиологии и разработана еще меньше. Но, различаясь между собою по количеству приобретенных точных знаний, химия и астрономия не различаются ни по достоверности того, что узнали, ни по способу, которым идут к точному знанию своих предметов: факты и законы, открываемые химиею, так же достоверны, как факты и законы, открываемые астрономиею. То же надобно сказать о результатах нынешних точных исследований в нравственных науках. {...] Первым следствием вступления нравственных знаний в область точных наук было строгое различение того, что мы знаем, от того, чего не знаем. Астроном знает, что ему известна величина планеты Марса, и столь же положительно знает, что ему неизвестен геологический состав этой планеты, характер растительной или животной жизни на ней и самое то, существует ли на ней растительная или животная жизнь. Если бы кто-нибудь вздумал утверждать, что на Марсе находится глина или гранит, существуют птицы или моллюски, астроном сказал бы ему: вы утверждаете то, чего не знаете. Если бы фантазер зашел в своих предположениях дальше и сказал бы, например, что живущие на Марсе птицы не подвержены болезням, а моллюски не нуждаются в пище, астроном при помощи химика и физиолога доказал бы ему, что этого даже и быть не может. Точно так же и в нравственных науках теперь строго разграничено известное от неизвестного, и на основании известного доказана несостоятельность некоторых прежних предположений о том, что еще остается неизвестным. Положительно известно, например, что все явления нравственного мира проистекают одно из другого и из внешних обстоятельств по закону причинности, и на этом основании признано фальшивым всякое предположение о возникновении какого-нибудь явления, не произведенного предыдущими явлениями и внешними обстоятельствами. Поэтому нынешняя психология не допускает, например, таких предположений: <человек поступил в данном случае дурно, потому что захотел поступить дурно,
3 Заказ 85
а в другом случае хорошо, потому что захотел поступить хорошо>. Она говорит, что дурной поступок или хороший поступок был произведен непременно каким-нибудь нравственным или материальным фактом или сочетанием фактов, а <хотение> было тут только субъективным впечатлением, которым сопровождается в нашем сознании возникновение мыслей или поступков из предшествующих мыслей, поступков или внешних фактов. [...] {...] То явление, которое мы называем волею, само является звеном в ряду явлений и фактов, соединенных причинною связью. Очень часто ближайшею причиною появления в нас воли на известный поступок бывает мысль.
Но определенное расположение воли производится также только определенною мыслью: какова мысль, такова и воля; будь мысль не такова, была бы не такова и воля.
Но почему же явилась именно такая, а не другая мысль?
Опять от какой-нибудь мысли, от какого-нибудь факта, словом сказать, от какой-нибудь причины. Психология говорит в этом случае то же самое, что говорит в подобных случаях физика или химия: если произошло известное явление, то надобно искать ему причины, а не удовлетворяться пустым ответом: оно произошло само собою, без всякой особенной причины - <я так сделал, потому что так захотел>. Прекрасно, но почему же вы так захотели? Если вы отвечаете: <просто потому, что захотел>, это значит то же, что говорить: <тарелка разбилась, потому что разбилась; дом сгорел, потому что сгорел>.
Такие ответы вовсе не ответы: ими только прикрывается леность доискиваться подлинной причины, недостаток желания знать истину. {...] Итак, теоретические вопросы, остающиеся неразрешенными при нынешнем состоянии нравственных наук, вообще таковы, что даже не приходят в голову почти никому, кроме специалистов; неспециалист с трудом понимает даже, как могут ученые люди заниматься исследованием таких мелочей. Напротив, те теоретические вопросы, которые обыкновенно представляются важными и трудными для неспециалистов, вообще перестали быть вопросами для нынешних мыслителей, потому что чрезвычайно легко разрешаются несомненным образом при первом прикосновении к ним могущественных средств научного анализа. [...] Предлагается, например, очень головоломный вопрос: доброе или злое существо человек?
Множество людей потеют над разрешением этого вопро-
са, почти половина потеющих решают: человек по натуре добр; другие, составляющие также почти целую половину потеющих, решают иначе: человек по натуре зол. За исключением этих двух противоположных догматических партий, остаются несколько человек скептиков, которые смеются над теми и другими и решают: вопрос этот неразрешим. Но при первом приложении научного анализа вся штука оказывается простою до крайности. Человек любит приятное и не любит неприятного,^- это, кажется, не подлежит сомнению, потому что в сказуемом тут просто. повторяется подлежащее: А есть А, приятное для человека есть приятное для человека, неприятное для человека есть неприятное для человека. Добр тот, кто делает хорошее для других, зол - кто делает дурное для других, - кажется, это также просто и ясно. Соединим теперь эти простые истины и в выводе получим: добрым человек бывает тогда, когда для получения приятного себе он должен делать приятное другим; злым он бывает тогда, когда принужден извлекать приятность себе из нанесения неприятности другим. Человеческой натуры нельзя тут ни бранить за одно, ни хвалить за другое; все зависит от обстоятельств, отношений [учреждений] . Если известные отношения имеют характер постоянства, в человеке, сформировавшемся под ними, оказывается сформировавшеюся привычка к сообразному с ними способу действий. Поэтому можно находить, что Иван добр, а Петр зол; но эти суждения прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще, как прилагаются только к отдельным людям, а не к человеку вообще понятия о привычке тесать доски, уметь ковать и т. д. Иван - плотник, но нельзя сказать, что такое человек вообще: плотник или не плотник; Петр умеет ковать железо, но нельзя сказать о человеке вообще, кузнец он или не кузнец. Тот факт, что Иван стал плотником, а Петр кузнецом, показывает только, что при известных обстоятельствах, бывших в жизни Ивана, человек становится плотником, а при известных обстоятельствах, бывших в жизни Петра, становится кузнецом.
Точно так при известных обстоятельствах человек становится добр, при других - зол.
Таким образом, с теоретической стороны вопрос о добрых и злых качествах человеческой натуры разрешается столь легко, что даже и не может быть назван вопросом: он сам в себе уже заключает полный ответ.
Но другое дело, если вы возьмете практическую сторону дела, если, например, вам кажется, что для самого человека и для всех окружающих его людей гораздо лучше ему быть добрым, чем злым, и если вы захотели бы позаботиться, чтобы каждый стал добр; с этой стороны дело представляет очень большие трудности, но они, как заметит читатель, относятся уже не к науке, а только к практическому исполнению средств, указываемых наукою. Психология и нравственная философия находятся тут опять точно в таком же положении, как естественные науки. Климат в северной Сибири слишком холоден; если бы мы спросили, каким способом можно сделать его теплее, естественные науки не затруднятся ответом на это: Сибирь закрыта горами от теплой южной атмосферы и открыта своим склоном к северу холодной северной атмосфере; если бы горы шли по северной границе ее, а на южной не было гор, страна эта была бы гораздо теплее. Но у нас еще недостает средств исполнить на практике это теоретическое решение вопроса. Точно так же и у нравственных наук готов теоретический ответ почти на все вопросы, важные для жизни, но во многих случаях у людей недостает еще средств для практического исполнения того, что указывает теория. Впрочем, нравственные науки имеют в этом случае преимущество над естественными. В естественных науках все средства принадлежат области так называемой внешней природы; в нравственных науках только одна половина средств принадлежит этому разряду, а другая половина средств заключается в самом человеке; стало быть, половина дела зависит только от того, чтобы человек с достаточною силою почувствовал надобность в известном улучшении: это чувство уже дает ему очень значительную часть условий, нужных для улучшения. Но мы видели, что одних этих условий, зависящих от состояния впечатлений самого человека, еще недостаточно: нужны также материальные средства. Относительно этой половины условий, относительно материальных средств, практические вопросы нравственных наук находятся в положении еще гораздо выгоднейшем, нежели относительно условий, лежащих в самом человеке. Прежде, при неразвитости естественных наук, могли встречаться во внешней природе непреодолимые затруднения к исполнению нравственных потребностей человека. Теперь не то: естественные науки уже предлагают ему столь сильные
средства располагать внешнею природою, что затруднений в этом отношении не представляется. Возвратимся для примера к практическому вопросу о том, каким бы способом люди могли стать добрыми, так чтобы недобрые люди стали на свете чрезвычайною редкостью и чтобы злые качества потеряли всякую заметную важность в жизни по чрезвычайной малочисленности случаев, в которых обнаруживались бы людьми. Психология говорит, что самым изобильным источником обнаружения злых качеств служит недостаточность средств к удовлетворению потребностей, что человек поступает дурно, то есть вредит другим, почти только тогда, когда принужден лишить их чего-нибудь, чтобы не остаться самому без вещи, для него нужной. Например, в случае неурожая, когда пищи недостаточно для всех, число преступлений и всяких дурных поступков чрезмерно возрастает: люди обижают и обманывают друг друга из-за куска хлеба.
Психология прибавляет также, что человеческие потребности разделяются на чрезвычайно различные степени по своей силе; самая настоятельнейшая потребность каждого человеческого организма состоит в том, чтобы дышать; но предмет, нужный для ее удовлетворения, находится человеком почти во всех положениях в достаточном изобилии, потому из потребности воздуха почти никогда не возникает дурных поступков. Но если встретится исключительное положение, когда этого предмета оказывается мало для всех, то возникают также ссоры и обиды; например, если много людей будет заперто в душном помещении с одним окном, то почти всегда возникают ссоры и драки, могут даже совершаться убийства из-за приобретения места у этого окна. После потребности дышать (продолжает психология) самая настоятельная потребность человека есть и пить. В предметах для порядочного удовлетворения этой потребности очень часто, очень у многих людей встречается недостаток, и он служит источником самого большого числа всех дурных поступков, почти всех положений и учреждений, бывающих постоянными причинами дурных поступков. Если бы устранить одну эту причину зла, быстро исчезло бы из человеческого общества, по крайней мере, девять десятых всего дурного: число преступлений уменьшилось бы в десять раз, грубые нравы и понятия в течение одного поколения заменились бы человечественными, отнялась бы и опора у стеснительных учреждений, ос-
нованных на грубости нравов и невежестве, и скоро уничтожилось бы почти всякое стеснение. Прежде исполнить такое указание теории было, как нас уверяют, невозможно по несовершенству технических искусств; не знаем, справедливо ли говорят это о старине, но бесспорно то, что при нынешнем состоянии механики и химии, при средствах, даваемых этими науками сельскому хозяйству, земля могла бы производить в каждой стране умеренного пояса несравненно больше пищи, чем сколько нужно для изобильного продовольствия числа жителей, в десять и двадцать раз большего, чем нынешнее население этой страны *. Таким образом, со стороны внешней природы уже не представляется никакого препятствия к снабжению всего населения каждой цивилизованной страны изобильною пищею; задача остается только в том, чтобы люди сознали возможность и надобность энергически устремиться к этой цели. В риторическом слоге можно говорить, будто они на самом деле заботятся об этом как следует, но точный и холодный анализ науки показывает пустоту пышных фраз, часто слышимых нами об этом предмете. В действительности еще ни одно человеческое общество не приняло в сколько-нибудь обширном размере тех средств, какие указываются для придания успешности сельскому хозяйству естественными науками и наукою о народном благосостоянии. Отчего это происходит, почему в человеческих обществах господствует беззаботность об исполнении научных указаний для удовлетворения такой настоятельной потребности, как потребность пищи, почему это так, какими обстоятельствами и отношениями производится и поддерживается дурное хозяйство, как надобно изменить обстоятельства и отношения для замены дурного хозяйства хорошим,это опять новые вопросы, теоретическое решение которых очень легко; и опять практическое осуществление научных решений обусловливается тем, чтобы человек
* В самой Англии земля может прокормить, по крайней мере 150000000 человек. Панегирики удивительному совершенству английского сельского хозяйства справедливы в том отношении, что дело это там быстро улучшается; но ошибочно было бы думать, что оно и теперь пользуется в удовлетворительном размере пособиями науки; это только что еще начинается, и десять десятых частей земли, возделываемой в Англии, возделывается по рутине, совершенно не соответствующей нынешнему состоянию сельскохозяйственных знаний.
проникся известными впечатлениями. Мы, впрочем, не станем здесь излагать ни теоретического решения, ни практических затруднений по этим вопросам; это завело бы нас слишком далеко, а нам кажется, что уже довольно и предыдущих замечаний для разъяснения того, в каком положении находятся теперь нравственные науки.
Мы хотели сказать, что разработка нравственных знаний точным научным образом только еще начинается; что поэтому еще не найдено точного теоретического решения очень многих чрезвычайно важных нравственных вопросов; но что эти вопросы, теоретическое решение которых еще не найдено, имеют характер чисто технический, так что интересны только для специалистов, и что, наоборот, те психологические и нравственные вопросы, которые представляются очень интересными и кажутся чрезвычайно трудными для неспециалистов, уже с точностью разрешены и притом разрешены чрезвычайно легко и просто, самыми первыми приложениями точного научного анализа, так что теоретический ответ на них уже найден; мы прибавляли, что из этих несомненных теоретических решений возникают очень важные и полезные научные указания о том, какие средства надобно употребить для улучшения человеческого быта; что из этих средств некоторые должны быть взяты во внешней природе, и при нынешнем развитии естественных знаний внешняя природа уже не представляет этому препятствия, а другие должны быть доставлены рассудительною энергиею самого человека, и ныне только в ее возбуждении могут встречаться трудности по невежеству и апатии [одних] людей, [по расчетливому сопротивлению других] и вообще по власти предрассудков над огромным большинством людей в каждом обществе.
[...] Мы отлагаем на время в сторону психологические и нравственно-философские вопросы о человеке, займемся физиологическими, медицинскими, какими вам угодно другими и вовсе не будем касаться человека как существа нравственного, а попробуем прежде сказать, что мы знаем о нем как о существе, имеющем желудок и голову, кости, жилы, мускулы и нервы. Мы будем смотреть на него пока только с той стороны, какую находят в нем естественные науки; другими сторонами его жизни мы займемся после, если позволит нам время.
Физиология и медицина находят, что человеческий
организм есть очень многосложная химическая комбинация, находящаяся в очень многосложном химическом процессе, называемом жизнью. Процесс этот так многосложен, а предмет его так важен для нас, что отрасль химии, занимающаяся его исследованием, удостоена за свою важность титула особенной науки и названа физиологиею. Отношение физиологии к химии можно сравнить с отношением отечественной истории к всеобщей истории. Разумеется, русская история составляет только часть всеобщей; но предмет этой части особенно близок нам, потому она сделана как будто особенною наукою. Курс русской истории в учебных заведениях читается отдельно от курса всеобщей, воспитанники получают на экзаменах особенный балл из русской истории; но не следует забывать, что эта внешняя раздельность служит только для практического удобства, а не основана на теоретическом различии характера этой отрасли знания от других частей того же самого знания. Русская история понятна только в связи с всеобщею, объясняется ею и представляет только видоизменения тех же самых сил и явлений, о каких рассказывается во всеобщей истории. Так и физиология - только видоизменение химии, а предмет ее только видоизменение предметов, рассматриваемых в химии. Сама физиология не удержала всех своих отделов в полном единстве под одним именем: некоторые стороны исследуемого ею предмета, т. е. химического процесса, происходящего в человеческом организме, имеют такую особенную интересность для человека, что исследования о них, составляющие часть физиологии, сами удостоились имени особенных наук. Из этих сторон мы назовем одну: исследование явлений, производящих и сопровождающих разные уклонения этого химического процесса от нормального его вида; эта часть физиологии названа особенным именем - медицина, медицина, в свою очередь, разветвляется на множество наук с особенными именами. Таким образом часть, выделившаяся из химии, выделила из себя новые части, которые опять разделяются на новые части. Но это явление точно того же порядка, как разделение одного города на кварталы, кварталов на улицы: это делается только для практического удобства, и не должно забывать, что все улицы и кварталы города составляют одно целое. Когда мы говорим: Васильевский остров или Невский проспект, мы вовсе не говорим, чтобы дома Васильевского острова и Невского
проспекта не входили в состав Петербурга. Точно так медицинские явления входят в систему физиологических явлений, а вся система физиологических явлений входит в еще обширнейшую систему химических явлений. [...] Мышление состоит в том, чтобы из разных комбинаций ощущений и представлений, изготовляемых воображением при помощи памяти, выбирать такие, которые соответствуют потребности мыслящего организма в данную минуту, в выборе средств для действия, в выборе представлений, посредством которых можно было бы дойти до известного результата. В этом состоит не только мышление о житейских предметах, но и так называемое отвлеченное мышление. Возьмем в пример самое отвлеченное дело: решение математической задачи. У Ньютона, заинтересованного вопросом о законе качества или силы, проявляющейся в обращении небесных тел, накопилось в памяти очень много математических формул и астрономических данных. Чувства его (главным образом одно чувство - зрение) беспрестанно приобретали новые формулы и астрономические данные из чтения и собственных наблюдений; от сочетания этих новых впечатлений с прежними возникали в его голове разные комбинации, формулы цифр; его внимание останавливалось на тех, которые казались подходящими к его цели, соответствующими его потребности найти формулу данного явления; от обращения внимания на эти комбинации, т. е. от усиления энергии в нервном процессе при их появлении, они развивались и разрастались, пока, наконец, разными сменами и превращениями их произведен был результат, к которому стремился нервный процесс, т. е.
найдена была искомая формула. Это явление, т. е. сосредоточение нервного процесса на удовлетворяющих его желанию в данную минуту комбинациях ощущений и представлений, непременно должно происходить, как скоро существуют комбинации ощущений и представлений, иначе сказать, как скоро существует нервный процесс, который сам и состоит именно в ряде разных комбинаций ощущения и представления. Каждое существо, каждое явление разрастается, усиливается при появлении данных, удовлетворяющих его потребности, прилепляется к ним, питается ими, - а собственно в этом и состоит то, что мы назвали выбором представлений и ощущений в мышлении, а в этом выборе их, в прилеплении к ним и состоит сущность мышления.
Само собою разумеется, что когда мы находим одинаковость теоретической формулы, посредством которой выражается процесс, происходивший в нервной системе Ньютона при открытии закона тяготения, и процесс того, что происходит в нервной системе курицы, отыскивающей овсяные зерна в куче сора и пыли, то не надобно забывать, что формула выражает собою только одинаковую сущность процесса, а вовсе не то, чтобы размер процесса был одинаков, чтобы одинаково было впечатление, производимое на людей явлениями этого процесса, или чтобы обе формы его могли производить одинаковый внешний результат. {...] Очень давно было замечено, что различные люди в одном обществе называют добрым, хорошим вещи совершенно различные, даже противоположные. Если, например, кто-нибудь отказывает свое наследство посторонним людям, эти люди находят его поступок добрым, а родственники, потерявшие наследство, очень дурным. Такая же разница между понятиями о добре в разных обществах и в разные эпохи в одном обществе. Из этого очень долго выводилось заключение, что понятие добра не имеет в себе ничего постоянного, самостоятельного, подлежащего общему определению, а есть понятие чисто условное, зависящее от мнений, от произвола людей.
Но, точнее всматриваясь в отношения поступков, называемых добрыми, к тем людям, которые дают им такое название, мы находим, что всегда есть в этом отношении одна общая непременная черта, от которой и происходит причисление поступка к разряду добрых. Почему посторонние люди, получившие наследство, называют добрым делом акт, давший им это имущество? Потому, что этот акт был для них полезен. Напротив, он был вреден родственникам завещателя, лишенным наследства, потому они называют его дурным делом. Война против неверных для распространения мусульманства казалась добрым делом для магометан, потому что приносила им пользу, давала им добычу; в особенности поддерживали между ними это мнение духовные сановники, власть которых расширялась от завоеваний. Отдельный человек называет добрыми поступками те дела других людей, которые полезны для него; в мнении общества добром признается то, что полезно для всего общества или для большинства его членов; наконец, люди вообще без различия наций и сословий называют добром то, что полез-
но для человека вообще. Очень часты случаи, в которых интересы разных наций и сословий противоположны между собою или с общими человеческими интересами; столь же часты случаи, в которых выгоды какого-нибудь отдельного сословия противоположны национальному интересу. Во всех этих случаях возникает спор о характере поступка, учреждения или отношения, выгодного для одних, вредного для других интересов: приверженцы той стороны, для которой он вреден, называют его дурным, злым; защитники интересов, получающих от него пользу, называют его хорошим, добрым. На чьей стороне бывает в таких случаях теоретическая справедливость, решить очень нетрудно: общечеловеческий интерес стоит выше выгод отдельной нации, общий интерес целой нации стоит выше выгод отдельного сословия, интерес многочисленного сословия выше выгод малочисленного. В теории эта градация не подлежит никакому сомнению, она составляет только применение геометрических аксиом - <целое больше своей части>, <большее количество больше меньшего количества> - к общественным вопросам. Теоретическая ложь непременно ведет к практическому вреду; те случаи, в которых отдельная нация попирает для своей выгоды общечеловеческие интересы или отдельное сословие - интересы целой нации, всегда оказываются в результате вредными не только для стороны, интересы которой были нарушены, но и для той стороны, которая думала доставить себе выгоду их нарушением: всегда оказывается, что нация губит сама себя, порабощая человечество, что отдельное сословие приводит себя к дурному концу, принося в жертву себе целый народ. Из этого мы видим, что при столкновениях национального интереса с сословным, сословие, думающее извлечь пользу себе из народного вреда, с самого начала ошибается, ослепля(.гся фальшивым расчетом. Иллюзия, которою оно увлекается, имеет иногда вид очень основательного расчета; но мы приведем два или три случая этого рода, чтобы показать, как ошибочен бывает такой расчет. Мануфактуристы думают, что запретительный тариф выгоден для них; но в результате оказывается, что при запретительном тарифе нация остается бедна и по своей бедности не может содержать мануфактурную промышлен-ность обширного размера; таким образом самое сословие мануфактуристов остается далеко не столь богато, как бывает при свободной торговле: все фабриканты
всех государств с запретительным тарифом, вместе взятые, конечно, не имеют и половины того богатства, какое приобрели фабриканты Манчестера. Землевладельцы вообще думают иметь выгоду от невольничества [крепостного права) и других видов обязательного труда; но в результате оказывается, что землевладельческое сословие всех государств, имеющих несвободный труд, находится в разоренном положении. [Бюрократия иногда находит нужным для себя препятствовать умственному и общественному развитию нации; но и тут всегда бывает, что она в результате видит свои собственные дела расстроенными, становится бессильной.] Мы привели такие случаи, в которых расчет отдельного сословия вредить для своей выгоды общему национальному интересу имеет, по-видимому, чрезвычайно твердое основание; но и тут результат показывает, что основание только казалось твердым, а в сущности было неверно; что сословие, вредившее народу, само обманывалось относительно своих выгод. Это не может и быть иначе: французский или австрийский мануфактурист все-таки француз или житель Австрии, и все то, что вредно для государства, к которому он принадлежит, сила которого служит опорою его силы, богатство которого служит опорою его богатства,все это послужит во вред и ему самому, иссушая источники его силы и богатства. Точно то же надобно сказать о случаях противоположности между интересами отдельной нации и общим человечественным благом: и тут всегда оказывается, что совершенно ошибочен был расчет нации, думавшей извлечь себе пользу из нанесения вреда человечеству. Завоевательные народы всегда кончали тем, что истреблялись и порабощались сами. Монголы Чингисхана жили в своих степях такими бедными дикарями, что, по-видимому, трудно было им притти в положение худшее прежнего; но как ни дурно было состояние диких орд, пошедших на завоевание земледельческих государств южной и западной Азии и восточной Европы, а все-таки вскоре по совершении завоевания эти несчастные люди, наделавшие столько вреда другим для своего обогащения, подверглись судьбе более плачевной, чем даже та жалкая жизнь, которую продолжали вести их соотечественники, оставшиеся в своих родных степях.
Мы знаем, чем кончили татары Золотой Орды: конечно, целая половина их погибла при завоевании России и при неудачных нашествиях на Литву и Моравию; ос-
тальная половина, сначала награбившая себе много добычи, скоро была истреблена оправившимися русскими.
Ученые доказывают, что из нынешних крымских, казанских и оренбургских татар едва ли есть хоть один человек, происходивший от воинов Батыя, что нынешние татары - потомки прежних племен, - живших в тех местах до Батыя и покоренных Батыем, как были покорены русские; и что пришельцы-завоеватели все исчезли, все были истреблены ожесточением порабощенных. Германцы при Таците жили немногим лучше монголов до Чингисхана; но и они мало выиграли от завоевания Римской империи. Остготы, лангобарды, герулы, вандалы - все погибли до последнего человека. От вестготов осталось имя, но только имя; франков не успели перерезать порабощенные ими племена только потому, что франки перерезались сами при Меровингах. Испанцы, опустошив Европу при Карле V и Филиппе II, сами разорились, впали в рабство и наполовину вымерли от голода. Французы, опустошив Европу при Наполеоне 1, сами подверглись завоеванию и разорению в 1814 и 1815 годах. [Недаром сравнивают с пиявками людей сословия, обогащающегося во вред своей нации; но вспомним, какая судьба ждет пиявок, наслаждающихся сосанием человеческой крови: редкая из них не губит себя этим наслаждением, почти все они дохнут, и если иные остаются живы, то все-таки подвергаются тяжелой болезни, да и живы остаются только благодаря заботливости того, чью кровь сосали.] Все это мы говорили к тому, чтобы показать, что понятие добра вовсе не расшатывается, а, напротив, укрепляется, определяется самым резким и точным образом, когда мы открываем его истинную натуру, когда мы находим, что добро есть польза. Только при этом понятии о нем мы в состоянии разрешить все затруднения, возникающие из разноречия разных эпох и цивилизаций, разных сословий и народов о том, что добро, что зло.
Наука говорит о народе, а не об отдельных индивидуумах, о человеке, а не о французе или англичанине, не купце или бюрократе. Только то, что составляет натуру человека, признается в науке за истину; только то, что полезно для человека вообще, признается за истинное добро; всякое уклонение понятий известного народа или сословия от этой нормы составляет ошибку, галлюцинацию, которая может наделать много вреда другим людям, но боль-
ше всех наделает вреда тому народу, тому сословию, которое подвергалось ей, заняв по своей или чужой вине такое положение среди других народов, среди других сословий, что стало казаться выгодным ему то, что вредно для человека вообще. <Погибоша аки Обре> - эти слова повторяет история над каждым народом, над каждым сословием, впавшим в гибельную для таких людей галлюцинацию о противоположности своих выгод с общечеловеческим интересом.
Если есть какая-нибудь разница между добром и пользою, она заключается разве лишь в том, что понятие добра очень сильным образом выставляет черту постоянства, прочности, плодотворности, изобилия хорошими, долговременными и многочисленными результатами, которая, впрочем, находится и в понятии пользы, именно этою чертою отличающейся от понятий удовольствия.
наслаждения. Цель всех человеческих стремлений состоит в получении наслаждений. Но источники, из которых получаются нами наслаждения, бывают двух родов: к одному роду принадлежат мимолетные обстоятельства, не зависящие от нас, или, если и зависящие, то проходящие без всякого прочного результата; к другому роду относятся факты и состояния, находящиеся в нас самих прочным образом или вне нас, но постоянно при нас долгое время, [...j Итак, полезными вещами называются, так сказать, прочные принципы наслаждений.
Если бы при употреблении слова <польза> всегда твердо помнилась эта коренная черта понятия, не было бы решительно никакой разницы между пользою и добром; но, во-первых, слово <польза> употребляется иногда легкомысленным, так сказать, образом о принципах удовольствия, правда, не совершенно мимолетных, но и не очень прочных, а во-вторых, можно эти прочные принципы наслаждений разделить по степени их прочности-опять на два разряда: не очень прочные и очень прочные. Этот последний разряд собственно и обозначается названием добра. Добро - это как будто превосходная степень пользы, это как будто очень полезная польза. Доктор восстановил здоровье человека, страдавшего хроническою болезнью, - что он принес ему: добро или пользу?
Одинаково удобно тут употребить оба слова, потому что он дал ему самый прочный принцип наслаждений.
Наша мысль находится в настроении беспрестанно вспоминать о внешней природе, которая будто бы одна под-
лежит ведомству естественных наук, составляющих будто бы только одну часть наших знаний, а не обнимающих собою всей их совокупности.
{...] Итак, действительным источником совершенно прочной пользы для людей от действий других людей остаются только те полезные качества, которые лежат в самом человеческом организме; потому, собственно, этим качествам и усвоено название добрых, потому и слово <добрый> настоящим образом прилагается только к человеку. В его действиях основанием бывает чувство или сердце, а непосредственным источником их служит та сторона органической деятельности, которая называется волею; потому, говоря о добре, надобно специальным образом разобрать законы, по которым действуют сердце и воля. Но способы к исполнению чувств сердца даются воле представлениями ума, и потому надобно также обратить внимание на ту сторону мышления, которая относится к способам иметь влияние на судьбу других людей.
Не обещая ничего наверное, мы скажем только, что нам.
хотелось бы изложить точные понятия нынешней науки об этих предметах. Очень может быть, что нам и удастся сделать это.
Но мы едва не забыли, что до сих пор остается не объяснено слово <антропологический> в заглавии наших статей; что это за вещь <антропологический принцип в нравственных науках>? Что за вещь этот принцип, читатель видел из характера самих статей: принцип этот состоит в том, что на человека надобно смотреть как на одно существо, имеющее только одну натуру, чтобы не разрезывать человеческую жизнь на разные половины, принадлежащие разным натурам, чтобы рассматривать каждую сторону деятельности человека как деятельность или всего его организма, от головы до ног включительно, или если она оказывается специальным отправлением какого-нибудь особенного органа в человеческом организме, то рассматривать этот орган в его натуральной связи со всем организмом. Кажется, это требование очень простое, а между тем только в последнее время стали понимать всю его важность и исполнять его мыслители, занимающиеся нравственными науками, да и то далеко не все, а только некоторые, очень немногие из них, между тем как большинство сословия ученых, всегда держащееся рутины, как большинство всякого сословия, продолжает работать по прежнему фантастическому
способу ненатурального дробления человека на разные половины, происходящие из разных натур. (...] Пренебрежение к антропологическому принципу отнимает у них всякое достоинство; исключением служат творения очень немногих прежних мыслителей, следовавших антропологическому принципу, хотя ещ& и.не употреблявших этого термина для характеристики своих воззрений на человека: таковы, например, Аристотель и Спиноза.
Что касается до самого состава слова <антропология>, оно взято от слова antropos, человек, - читатель, конечно, и без нас это знает. Антропология - это такая наука, которая, о какой бы части жизненного человеческого процесса ни говорила, всегда помнит, что весь этот процесс и каждая часть его происходит в человеческом организме, что этот организм служит материалом, производящим рассматриваемые ею феномены, что качества феноменов обусловливаются свойствами материала; а законы, по которым возникают феномены, есть только особенные частные случаи действия законов природы. Естественные науки еще не дошли до того, чтобы подвести все эти законы под один общий закон, соединить все частные формулы в одну всеобъемлющую формулу; что делать, нам говорят, что и сама математика еще не успела довести некоторых своих частей до такого совершенства: мы слышали, что еще не отыскана общая формула интегрированья, как найдена общая формула умножения или возвышения в степень. От этого, конечно, затрудняются ученые исследования: мы слышали, будто бы математик очень быстро совершает все части своего дела, но как дойдет до интегрированья, ему приходится Сидеть целые недели и месяцы над делом, которое можно было бы исполнить в два часа, если бы уже найдена была общая формула интегрированья. Так еще больше в (естественных) науках. До сих пор найдены только частные законы для отдельных разрядов явлений: закон тяготения, закон химического сродства, закон разложения и смешения цветов, закон действий теплоты, электричества; под один закон мы еще не умеем их подвести точным образом, хотя существуют очень сильные основания думать, что все другие законы составляют несколько особенные видоизменения закона тяготения. От этого нашего неуменья подвести все частные законы под один общий закон чрезвычайно затрудняется и затягивается всякое исследование в естественных науках: исследова-
тель идет ощупью, наугад, у него нет компаса, он принужден руководиться не столь верными способами к отыскиванию настоящего пути, теряет много времени в напрасных уклонениях по окольным дорогам на то, чтобы вернуться с них к своей исходной точке, когда видит, что они не ведут ни к чему, и чтобы снова отыскивать новый путь; еще больше теряется времени в том, чтобы убедить других в действительной непригодности путей, оказавшихся непригодными, в верности и удобстве пути, оказавшегося верным. Так в естественных науках, точно так же и в нравственных. Но как в естественных, так и в нравственных этими затруднениями только затягивается отыскивание истины и распространение убежденности в ней, когда она найдена; а к^гда найдена она, то все-таки очевидна ее достоверность, только приобретение' этой достоверности стоило гораздо большего труда, чем будут стоить такие же открытия нашим потомкам при лучшем развитии наук, и как бы медленно ни распространялась между людьми убежденность в истинах от нынешней малой приготовленности людей любить истину, т. е. ценить пользу ее и сознавать непременную вредность всякой лжи, истина все-таки распространяется между людьми, потому что, как ни думай они о ней, как ни бойся они ее, как ни люби они ложь, все-таки истина соответствует их надобностям, а ложь оказывается неудовлетворительной: что ошибались они от принятия того, что налагается на них необходимостью вещей.
Станут ли когда-нибудь хорошими хозяевами русские сельские хозяева, до сих пор бывшие плохими хозяевами? Разумеется, станут; эта уверенность обоснована не на каких-нибудь трансцендентальных гипотезах о качествах русского человека, не на высоком понятии о его национальных качествах, о его превосходстве над другими по уму, или трудолюбию, или ловкости, а просто на том, что настанет надобность русским сельским хозяевам вести свои дела умнее и расчетливее прежнего. От надобности не уйдешь, не отвертишься. Так не уйдет человек и от истины, потому что по нынешнему положению человеческих дел оказывается с каждым годом все сильнейшая и неотступнейшая надобность в ней.
Заказ 85
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Магистерская диссертация Н. Г. Чернышевского была отпечатана им в количестве 400 экз. в мае 1855 г. Защита состоялась 15 мая этого же года. Однако степень магистра Н. Г. Чернышевский получил лишь 29 октября 1858 г. Заключительная часть диссертацииположения, выносимые на защиту, печатаются по кн.: Чернышевский Н. Г. Избранные философские сочинения: В 3 т. М.: Госполитиздат, 1950. Т. 1. С. 163-166.
2. Авторецензию на изданные им <Эстетические отношения искусства к действительности> Н. Г. Чернышевский опубликовал в журнале <Современник> (1855, № 6) за подписью Н.П-чъ. Печатается с сокращением по кн.: Чернышевский Н. Г. Избранные философские сочинения. Т. 1. С. 167-200.
3. Статья Н. Г. Чернышевского является откликом на книгу П. Л. Лаврова <Очерки вопросов практической философии> (СПб., 1860). Она была опубликована без подписи автора в журнале <Современник> (1869, № 4, 5). Статья имела большой общественный резонанс, вызвала ожесточенные нападки со стороны реакционеров. Печатается по кн.: Чернышевский Н. Г. Избранные философские сочинения.
Т. 3. С. 162-254.
Николай Александрович Добролюбов родился в семье нижегородского священника 5 февраля 1836 г. В 1847 г. он поступил в последний класс духовного училища, а на следующий год - в нижегородскую семинарию, где проучился до 1853 г. В этот период он чрезвычайно много читает, вырабатывая критическое отношение к николаевской действительности.
Добролюбов-семинарист искал ответы не в общении с богом, не в священном писании, а на страницах <Современника> и <Отечественных записок>, в статьях Н. Г. Белинского и А. И. Герцена.
Добролюбов все более интересуется социальными проблемами, воплотившимися для него в проблеме <человек и его счастье>. Схоластицизм семинарского обучения не помешал Н. Добролюбову утвердиться в материалистическом и атеистическом мировосприятии. В своих семинарских сочинениях (<О значении опыта в деле познания>, <О бессмертии души>,
<Смерть есть понятие относительное> и др.) он постоянно и сознательно выходит за рамки ортодоксальной христианской философии, сочувственно цитирует Фр. Бэкона, выказывает знакомство с работами Демокрита, Эпикура, французских материалистов.
За год до окончания семинарии Н. А. Добролюбов уезжает в столицу и в августе 1853 г.
поступает в Петербургский главный педагогический институт. Годы учения в институте явились началом политической деятельности Добролюбова, быстрого развития его мировоззрения.
В конце 1854 г. он становится во главе <добролюбовской партии> - кружка студентов-единомышленников. В кружке читались заграничные издания Герцена, вскладчину выписывались газеты и журналы, выпускалась рукописная газета <Слухи>, пропагандировавшая революционные идеи. С этих пор он связывает свою жизнь с революционным освобождением русского народа от царизма и крепостной зависимости. Характерна запись в его дневнике, сделанная в 1855 г.: <Наша родная Русь более всего занимает нас своим великим будущим, для которого хотим мы трудиться неутомимо, бескорыстно и горячо...> И далее: <...Я как будто нарочно призван судьбою к великому делу переворота!..> (Добролюбов Н. А. Полн.
собр. соч. Т. 6. С. 396, 397). Революционными были выступления Добролюбова против Греча с критическими стихами <На 50-летний юбилей Н. И. Греча> и большим письмом-памфлетом к нему, сатирические стихи <Дума при гробе Оленина>, <К Розенталю>, <Ода на смерть Николая 1> и др.
Внезапная смерть родителей способствует окончательному освобождению Добролюбова от остатков религиозной веры, радикализации его взглядов. В это время он читает произведения Б. Бауэра и Штрауса, Фохта и Молешотта, переводит Фейербаха, штудирует лучшие работы Белинского и Герцена. Важнейшим событием в жизни Добролюбова явилось его знакомство с Н. Г. Чернышевским. Оригиналь-
ный и острополемический анализ журнала XVIII в. <Собеседник любителей российского слова> заинтересовал Чернышевского. Статья была напечатана в <Современнике>. С этого момента и до конца своей жизни Н. А. Добролюбов становится сотрудником, а позже и редактором критического отдела передового русского журнала. Неудивительно, что по окончании Педагогического института он всецело отдается журналистской деятельности. За пять лет работы в <Современнике> Добролюбов публикует десятки статей и рецензий, в том числе <О степени участия народности в развитии русской литературы> (1858), <Что такое обломовщина?> (1859), <Темное царство> (1859), <Луч света в темном царстве> (1860), <Когда же придет настоящий день?> (1860).
В 1860 г. обострилась болезнь Добролюбова. Туберкулез, подкосивший его силы, требовал активного лечения. Русский мыслитель уезжает за границу, где по-прежнему находится в центре общественной жизни. В Италии Добролюбов пишет несколько статей (<Непостижимая странность>, <Из Турина>, <Жизнь и смерть графа Камилло Бензо Кавура>, <Отец Александр Гавацци и его проповеди>), в которых осуждает либерализм, буржуазный парламентаризм, подцензурно призывает к революции. Поездка за границу не принесла выздоровления, болезнь обострилась. Уже глубоко больной Добролюбов пишет свою последнюю статью <Забитые люди>, посвященную разбору творчества Достоевского. 29 (17) ноября 1861 г.
Н. А. Добролюбов умирает. На его похоронах выступали Некрасов, Н. Серно-Соловьевич, Чернышевский и другие. Многие русские газеты и журналы откликнулись на раннюю смерть русского мыслителя. <Ему было только 25 лет.
Но уже четыре года он стоял во главе русской литературы, - нет, не только русской литературы, - во главе всего развития русской мысли>.- писал Н. Г. Чернышевский в некрологе <Современника> (Чернышевский Н. Г. Полн.
собр. соч. Т. 7. С. 852). Н. А. Добролюбов
вошел в историю русской общественной мысли как выдающийся литературный критик, воинствующий материалист, социолог. Его общественно-политические взгляды носили ясно выраженный характер: он ненавидел крепостничество, твердо верил в неизбежность социализма.
СОЧИНЕНИЯ
1. Добролюбов Н. А. Избранные философские произведения: В 2 т.
М.: Госполитиздат, 1948.
2. Добролюбов Н. А. О религии и церкви. Избранные произведения.
М.: Изд-во АН СССР, 1960. 488 с.
3. Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т, М.; Л.: Гослитиздат, 1961-1964.
4. Добролюбов Н. А. Вопросы, заданные жизнью, М.: Сов. Россия, 1986.352 с.
ЛИТЕРАТУРА
1. Наумова М. А. Социологические, философские и эстетические взгляды Н. А. Добролюбова. М.: Изд-во АН ЙССР, 1960. 263 с.
2. Соловьев Г. А. Эстетические воззрения Чернышевского и Добролюбова. М.: Худож. лит., 1974. 400 с.
3. Кружков В. С. Н. А. Добролюбов: Жизнь, деятельность, мировоззрение. М.: Наука, 1976. 432 с.
4. Замалеев А. Ф., Зоц В. А. Добролюбов: Жизнь и идеи революционера. Минск: Высш. школа, 1983. 95 с.
5. Никоненко В. С. Николай Александрович Добролюбов. М.: Мысль, 1985. 191 с. (Мыслители прошлого).
6. Творческое наследие Н. А. Добролюбова. М.: Изд-во МГУ, 1988.
200 с.
ФИЗИОЛОГИЧЕСКОПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ВЗГЛЯД НА НАЧАЛО И КОНЕЦ ЖИЗНИ '
Продолжение жизни мало интересует г. заслуженного профессора Берви; заботу о продолжении жизни он считает даже материальным направлением, ведущим к грубому сенсуализму. Чтобы стать от материи сколько возможно далее, и чтобы, по его выражению, <содействовать по силе возможности> отвлечению человека от забот о настоящей жизни, г. заслуженный профессор Берви бросает физиологическо-психологический взгляд на человека - до его рождения и после его смерти, т. е., говоря поэтически,
Конец с началом сопрягает И смертию живот дарит... "
Психологические идеи г. Берви относятся более к младенцу, находящемуся в утробе матери, а физиологические исследования - к мертвому трупу, в котором уже прекратились все физиологические отправления. В трупе этом г. Берви уловляет некий дух и подвергает его физиологическим соображениям, не подозревая того, что дух, отделяющийся при гниении трупа, подлежит уже не физиологии, а химии. Для всякого другого смешать химию с физиологией в наше время довольно трудно; но для г. Берви это было легко, потому что он не хочет принадлежать нашему времени и всячески хлопочет о том, нельзя ли как-нибудь уничтожить, убить его, наше-то время. С такою целью издал он свой физиологически-психологический взгляд, в котором выражает, между прочим, свое неудовольствие на то, что все естественные науки обратились к материальным исследованиям, полезным для настоящей жизни. Такое направление естественных наук для г. Берви пуще ножа вострого. Из-за естественных наук он негодует на все наше время, и, прочитав его брошюру, мы вполне понимаем причину негодования г. заслуженного профессора и даже сочувствуем ему в его печальном положении, хотя, к сожалению, пособить его горю ничем не можем.
[...] Ныне в естественных науках усвоен положительный метод, все выводы основываются на опытных, фактических знаниях, а не на мечтательных теориях, когда-то и кем-то составленных наобум, и не на темных гаданиях, которыми в старые времена довольствовались невежество и полузнание. Ныне уже не признаются старинные авторитеты, перед которыми благоговеет г. Берви, да и пообще авторитеты в деле научных исследований не имеют большого значения. Молодые люди ныне не только парацельсовские мечтания называют, не обинуясь, вздором, но даже находят заблуждения у Либиха о котором г. Берви, кажется, и не слыхивал, читают Молешотта, Дюбуа-Реймона и Фохта *, да и тем еще не верят на слово, а стараются проверять и даже дополнять их собственными соображениями. Нынешние молодые люди, если уж занимаются естественными науками, то соединяют с этим и философию природы, в которой, опять, следуют не Платону, не Окену даже не Шеллингу, а лучшим, наиболее смелым и практическим из учеников Гегеля ^
Как же на все это не сердиться г. Берви, когда он в философии остановился на Фихте, которого, впрочем, не понимает и которого учение (как сам г. Берви сознается на стр. 13) <представляется ему в какой-то туманной отдаленности>. Как не сердиться ему на наше время, когда успехи естественных наук совершенно уничтожают его средневековые теории и делают его смешным не только в глазах специалиста, следящего за успехами положительных знаний, но даже и в глазах всякого образованного человека, родившегося немножко позже Лавуазье " и Фихте. Г. Берви не любит нашего времени за то, что оно пережило его. Но время ли в том виновато? Кто же велел отставать? А если не хватило сил для продолжения пути, то зачем оставаться на дороге, понапрасну мешая другим? Не может же ход времени и знаний остановиться и дожидаться одного из адептов науки, хотя бы этот адепт был и профессором... Да, отстал, сильно отстал от науки г. заслуженный профессор Берви, и, право, нам от души жаль его. [. . .] Из сожаления к г. Берви, мы хотели было вовсе умолчать о нем и его физиологическо-психологическом взгляде.
Но после прочтения брошюры и краткого размышления мы убедились, что наше сожаление к г. Берви совершенно напрасно. Мы увидели, что почтенный автор <Взгляда> стоит на той степени самодовольствия, которое вызывает не сострадание, а чувство совсем другого рода. Он не сознается в своей отсталости, не старается даже понять то; что выработано новыми исследователями, не хочет догонять опередивших его, а, что бы вы думали? силится остановить тех, которые мимо г. Берви идут по той же дороге знания. Он говорит, что естественные науки занимаются теперь не тем, чем следует, что они идут ложным путем, иначе сказать - он отвергает значение тех результатов, которые добыты положительными исследованиями нового времени. Что -же это за задачи, которые, по мнению г. Берви, предстоят наукам и от которых они уклонились? Задачи эти весьма замысловаты, и если бы они не были исчерпаны в средних веках, то изобретение их сделало бы честь даже сообразительности Кифы Мокиевича *. Видите: психология должна стремиться к определению разницы между жизненным началом и душою в человеке; физиология должна заниматься исследованием жизненных процессов в мертвом трупе; физика должна отыскивать силу, отдельную от материи, а материю, сво-
бодную от влияния силы; химия должна, подвергая своему анализу тела, отыскивать в них что-нибудь сверхчувственное. Вообще, перемешивая науки естественные с нравственными, г. Берви налагает на натуралистов такое обязательство, какого никому, кроме средневековых алхимиков, и в голову не приходило. Он хочет, чтобы физические исследования имели в виду не познание изменений и действий материи, а отыскивание в материи - духа, архея, эфира, жизненной силы, словом, чего-нибудь, только чтобы это <что-нибудь> не было положительным, материальным, а было что-нибудь <чувствам недоступное>.
Требование, разумеется, нелепое; но для г. Берви оно очень хорошо, потому, что таким манером он думает прикрыть свое незнание. <Не потому, дескать, я новейших исследователей не привожу, что я не знаю их, а потому, что я их отвергаю, как вредные и нечестивые, ведущие к грубому сенсуализму. Не потому старых понятий держусь, что до новых не дошел, а потому, что новые не заключают в себе стремление к сверхчувственному>. А когда так, то уж нечего и жалеть о положении отставшего, но самодовольного путника, тем более, что он сам же задирает тех, которые стараются идти вперед, и ругается над ними. Мы более не хотим укрывать г. Берви и выставляем его забавлять почтенейшую публику своими мистически-алхимическими взглядами, которые в средние века, может быть, показались бы схоластическою премудростью (sapientis scholastica), но ныне могут быть приняты не иначе, как за балаганное фиглярство. [...]
ОРГАНИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ЧЕЛОВЕКА В СВЯЗИ С ЕГО УМСТВЕННОЙ И НРАВСТВЕННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ "
[...] Начнем хоть с того, что замечать антагонизм между предметами есть дело совершенно естественное и неизбежное при раскрытии в человеке сознания. Пока мы не замечаем разницы между предметами, до тех пор мы существуем бессознательно. Первый акт сознания состоит в том, что мы отличаем себя от прочих предметов, существующих в мире. Уже в этом отличии заключается и некоторое противопоставление, и противопоставление это тем сильнее, чем более самостоятельности признаем мы за своим существом. Сознавши себя как нечто отдель-
ное от всего прочего, человек необходимо должен притти к заключению, что он имеет право жить и действовать сам по себе, отдельной и самостоятельной жизнью. Но на деле он беспрестанно встречает непреодолимые препятствия к исполнению своих личных стремлений, и сознавая свое бессилие, но еще не сознавая ясно своей связи с общими законами природы, ставит себя во враждебное отношение к ней. Ему кажется, что в природе есть какие-то силы, неприязненные к человеку и вечно ему противоборствующие. Отсюда развивается мало-помалу понятие о темных силах, постоянно вредящих человеку. Между тем и благотворительная сила природы не может не быть замечена человеком, раз уже отличившим себя от нее; и таким образом, вместе с понятием о темной силе, является и сознание силы светлой и доброй, покровительствующей человеку. Вот начало того дуализма, который находим мы в основании всех естественных религий: Вишну и Шива, Ормузд и Ариман, Белбог и Чернобог, и проч., и проч., служат олицетворением первоначальных понятий человека о силах природы. В дальнейшем своем развитии, соразмерно с приобретением большей опытности человечеством, общая идея распадается на множество частных и применяемых ко всякому отдельному явлению. Таким образом, являются понятия о противоборстве света и мрака, тепла и холода, моря и суши (земли и языческого неба) и т. д.
Наконец, человек обращается от внешнего мира к себе и в своей собственной натуре тоже начинает замечать борьбу каких-то противоположных побуждений. Не умея еще возвыситься до идеи о всеобщем единстве и гармонии, он и в себе, как в природе, предполагает существование различных, неприязненных друг другу, начал. Доискиваясь, откуда взялись они, он, почти вполне еще находящийся под влиянием впечатлений внешнего мира, не задумывается приписать их происхождение тем же враждебным силам, какие заметил уже в природе. Находя внутри себя какие-то неясные стремления, какое-то недовольство внешним, он естественно заключает, что внутри его есть какое-то особенное существо, высшее, нежели то, которое обнаруживается в его внешней деятельности.
Отсюда прямой вывод, что в человеке два враждебных существа, - одно, происходящее от доброго начала,внутреннее, высшее; другое, произведенное злою силой, внешнее, грубое, темное. Таким образом, является то мрачное понятие о теле, как темнице души, которое су-
шествовало у дохристианских народов. Со времен христианства древний дуализм понемногу начинает исчезать и до некоторой степени теряет свою силу в общем сознании. Но старые понятия жалко было бросить схоластическим мудрецам средних веков, и они ухватились за дуализм, как за неистощимый источник диалектических прений. В самом деле, - когда все просто, естественно и гармонично, о чем тогда и спорить? Гораздо лучше, если будет два начала, две силы, два противоположных положения, из которых можно исходить во всеоружии софизмов на поприще праздной диалектики.
Эти-то премудрые схоластики и задержали общий здравый смысл, которому, конечно, давно пора было понять, что последняя цель знания - не борьба, а примирение, не противоположность, а единство. Средневековые ученые постарались отделить душу от тела и, взглянувши на нее как на существо, совершенно ему чуждое, принялись потом отгадывать: как же это душа с телом соединяется?
В древности Аристотель тоже рассуждал об этом; тому было, разумеется, простительно. Он воображал себе, что тело есть материя грубая, а душа - тоже материя, только очень тонкая, и, следовательно, вопрос, поставленный им, можно понимать некоторым образом в химическом смысле. Оттого-то и вышла у него хорошая теория - инфлюксус фиэикус, для объяснения связи души с телом. У средневековых ученых не могло существовать предположения Аристотеля о материальности души. Все они были христиане, большею частью духовные, все веровали в духовность и 'бессмертие души, а между тем рассматривали вопрос, который возможен был только при предположении Аристотеля. Каким способом дух соединяется с телом, спрашивали они, какое место занимает он в теле?
Посредством каких связей передается душе боль, причиненная телу? Какие существуют проводники, передающие телу мысли и желания воли?.. Делая все эти вопросы, схоластики не понимали, что, считая душу идеальным существом, механически вложенным в тело, они через то сами впадают в грубейший материализм. Если душа занимает определенное местечко в теле, то, разумеется, она материальна; если она какими-нибудь внешними-связями соединяется с телом, - опять то же неизбежное следствие. К этому заблуждению присоединялось еще другое, тоже языческое, - что состоит под влиянием злой силы и от нее приходит в душу все нечистое. На основании
этого рассуждения средневековые аскеты превзошли даже те жестокие и кровавые истязания, какие делают над собой индийцы в своем религиозном исступлении. Известно, до какого безумия доходили бичующиеся в своем усмирении плоти. Известно и то, сколько колдунов и сколько несчастных, так называемых <беснующихся>, сожжено было тогда вследствие уверенности, что в теле их воцарился дьявол...
В наше время успехи естественных наук, избавившие нас уже от многих предрассудков, дали нам возможность составить более здравый и простой взгляд и на отношение между духовной и телесной деятельностью человека.
Антропология доказала нам ясно, что прежде всего все усилия наши представить себе отвлеченного духа без всяких материальных свойств или положительно определить, что он такое в своей сущности, всегда были и всегда .останутся совершенно бесплодными. Затем наука объяснила, что всякая деятельность, обнаруженная человеком, лишь настолько и может быть нами замечена, насколько обнаружилась она в телесных, внешних проявлениях, и что, следовательно, о деятельности души мы можем судить только по ее проявлению в теле. Вместе с тем мы узнали, что каждое из простых веществ, входящих в состав нашего тела, само по себе не имеет жизни, - следовательно, жизненность, обнаруживаемая нами, зависит не от того или другого вещества, а от известного соединения всех их. При таком точном дознании уже невозможно было оставаться в грубом, слепом материализме, считавшем душу каким-то кусочком тончайшей, эфирной материи; тут уже нельзя было ставить вопросы об органической жизни человека так, как их ставили древние языческие философы и средневековые схоластики. Нужен был взгляд более широкий и более ясный, нужно было привести к единству то, что доселе намеренно разъединялось; нужно было обобщить то, что представлялось до тех пор какими-то отдельными [ничем не связанными) частями. В этом возведении видимых противоречий к естественному единству - великая заслуга новейшей науки. Только новейшая наука отвергла схоластическое раздвоение человека и стала рассматривать его в полном, неразрывном его составе, телесном и духовном, не стараясь разобщать их. Она увидела в душе именно ту силу, которая проникает собою и одушевляет весь телесный состав человека.
На основании такого понятия наука уже не рассматри-
вает ныне телесные деятельности отдельно от духовных, и обратно. Напротив, во всех, самых ничтожных телесных явлениях наука видит действие той же силы, участвующей бессознательно в кроветворении, пищеварении и пр. и достигающей высоты сознания в отправлениях нервной системы и преимущественно мозга. Отличаясь простотою и верностью фактам жизни, согласный с высшим христианским взглядом вообще на личность человека, как существа самостоятельно-индивидуального, взгляд истинной науки отличается еще одним преимуществом. Им несомненно утверждается та истина, что душа не внешней связью соединяется с телом, не случайно в него положена, не уголок какой-нибудь занимает в нем, - а сливается с ним необходимо, прочно и неразрывно, проникает его все и повсюду так, что без нее, без этой силы одушевляющей, невозможно вообразить себе живой человеческий организм [и наоборот].
Вникнувши в этот взгляд, немудрено понять, в каком смысле здоровье может быть принимаемо за верховную цель развития человека. Если всякая душевная деятельность непременно проявляется во внешних знаках и если орудием ее проявления служат непременно органы нашего тела, то ясно, что для правильного проявления душевной деятельности мы должны иметь правильно развитые, здоровые органы. При всем желании слушать хорошие советы и видеть добрые примеры, человек слепой и глухой не может исполнить своего желания так же, как безногий не может ходить, немой говорить и т. п. Так точно, если в нас расстроены нервы, мы не можем быть спокойны и терпеливы; если поврежден мозг, не можем хорошо рассуждать и т.д. Во всех этих случаях мы нездоровы, хотя бы и не чувствовали острой телесной боли. Равным образом, нельзя назвать совершенно здоровым и того организма, в котором одна какая-нибудь сторона развивается слишком сильно, в ущерб другим. Таким образом, тот организм, в котором развитие мозговых отправлений поглощает собою все другие, развивается ненормально, болезненно. Точно так же ненормально и развитие того организма, в котором усиленной деятельностью мускулов ограничивается и заглушается развитие нервной системы и особенно мозга. В этом отношении, следовательно, как бледные, истощенные дети, так и дикари, обладающие страшной физической силой, но грубые и необразованные, развиты одинаково односторонне, и односторон-
ность эту можно назвать недостатком полного здоровья организма. Недостаток этот, разумеется, нисколько не мешает правильной деятельности тех органов, которые хорошо развились, хотя он и мешает водворению полной гармонии в организме. Оттого-то мы и видим всегда так много лихорадочного, судорожного в деятельности энтузиастов, у которых сила чувства и воображения преобладает над рассудком. Оттого-то мы находим такую ограниченность, тусклость понятий у людей, всю жизнь посвятивших физическому труду; животно-здоровой организации недостаточно для человека: для него нужно здоровье человеческое, здоровье, в котором бы развитие тела не мешало развитию души, а способствовало ему. Иначе является одностороннее, нездоровое развитие, при котором - совершенно естественно - болезненное состояние одних органов возбуждает к усиленной деятельности другие. Собственно говоря, всякую болезнь можно определить именно как нарушение правильного отношения между частицами, входящими в состав нашего организма. Следовательно, тот, напр., факт, что при истощении тела от болезни усиливается деятельность воображения, нисколько не противоречит общей гармонии организма, а, напротив, подтверждает ее. Давно уже замечено, что природа как бы старается вознаградить человека за недостаток одних органов большим совершенством других.
Так, слепые бывают, одарены хорошим слухом и осязанием; напротив, глухие часто отличаются остротой зрения и т.п. То же самое должно произойти и в деятельностях, совершающихся при непосредственном участии мозга. Они могут развиваться тем сильнее, чем менее развиваются прочие деятельности. Так, лишение зрения необходимо заставляет человека отказаться от некоторых общественных занятий и, кроме того, отнимает у него возможность приобретать новые впечатления посредством глаз. Весьма естественно, что, находясь в таком положении, человек более обращается к своему субъективному миру и занимается переработкою тех впечатлений, которые были уже получены им прежде. Точно так и какой-нибудь Лайола '" мог развивать в своем воображении какие угодно великие планы, несмотря на слабость своего тела за время выздоровления. Этот факт весьма естественный: так, известно, что ослабление тела, вследствие продолжительного голода, оканчивается бредом, и вообще бред всего чаще является в болезнях, истощающих орга-
низм. В подобных явлениях мы должны видеть скорее соответствие, нежели антагонизм.
Смотря на человека как на одно целое, нераздельное существо, как на истинный индивидуум, мы устраняем и .те бесчисленные противоречия, какие находят схоластики между телесной и душевной деятельностью. Разумеется, если рассекать человека на части, то непримиримых противоречий можно найти бездну, как и во всем можно отыскивать их при таком условии. Что было бы, если бы мы вздумали искать, напр., в какой части скрипки сидит звук, издаваемый ею, - в струнах или в колышках, или в вырезках ее, или в самой доске?..
К каким забавным рассуждениям привела бы нас попытка решить подобный вопрос, невозможный по самой сущности дела! Нечто, совершенно подобное, случилось с схоластиками, старающимися противопоставить тело духу. Каким это образом, говорили они, душа наша может радоваться, когда тело чувствует боль? Как душа может не замечать предмета, когда глаза смотрят на него? Как душа может чувствовать холод, когда руки ощупывают предмет теплый непосредственно после горячего? и т. д. Противоречия были бесконечны, и схоластики - без всякого права, впрочем, - выводили заключение, довольно курьезное, именно: душа, дескать, в человеке сама по себе, и тело само по себе, одна действует по своим законам, а другое по своим, совершенно особенным. Заключение это, как ни нелепо оно, долгое время принималось на слово, пока результаты, добытые естественными науками, не помогли определить точнее органическую природу человека. Теперь уж никто не сомневается в том, что все старания провести разграничительную черту между духовными и телесными отправлениями человека напрасны и что наука человеческая никогда этого достигнуть не может. Без вещественного обнаружения мы не можем узнать о существовании внутренней деятельности, а вещественное обнаружение происходит в теле; возможно ли отделять предмет от его признаков, и что остается от предмета, если мы представление всех его признаков и свойств уничтожим? Совершенно простое и логичное объяснение фактов видимого антагонизма человеческой природы происходит тогда, когда мы смотрим на человека, просто как на единый нераздельный организм. Тогда тот факт, напр., что мы иногда, смотря, не видим, объясняется совершенно просто.
Акт зрения не состоит в том только, чтобы видимый пред-
мет отразился в нашем глазе; главное дело здесь в том, чтобы нерв зрения был возбужден и передал в мозг впе.чатление предмета. Зрение совершается не в глазе, а в мозгу, как и все наши чувства; если перерезать, напр., глазной нерв, то предметы будут отражаться в глазе попрежнему, а видеть мы их не будем. Поэтому вовсе нет ничего странного, что когда мы заняты какими-нибудь важными думами, т. е. когда в мозгу совершается усиленная деятельность, то слабое раздражение зрительного нерва, чувствительное для нас в других случаях, делается уже недостаточным, и не пробуждает в мозгу сознания о себе. Но как скоро раздражение нерва делается слишком сильным, то внимание наше немедленно отвлекается от предметов, о которых мы думали, и обращается на предмет, произведший раздражение. Таким же естественным образом объясняет физиология и все противоречия, придуманные схоластиками, впавшими без собственного ведома в слишком грубый материализм.
Наблюдения над историей духовного развития человека несомненно порождает мнение Бока, показывая, что чем меяее внешних впечатлений получал человек, тем менее, уже круг его понятий, а вследствие того - ограниченнее и способность суждения. Против этого положения возражают многие, утверждая, что понятия и суждения существуют в человеке при самом рождении и что иначе он -ничем бы не отличался от животных, имеющих внешние чувства столь же совершенные, а иногда и лучше, чем человек. Кроме того, говорят, если бы все понятия приобретались из внешнего мира, то дети, возросшие под одним влиянием, должны бы быть одинаково умными.
Такое возражение совершенно неосновательно; при нем упускается из виду то обстоятельство, что ощущение внешних впечатлений совершается не в самих органах чувств, а в мозгу; мозг же неодинаков у людей и животных и даже допускает некоторое различие в различных людях. Что некоторые особенности в строении тела, в темпераменте, в расположениях - переходят наследственно от родителей к детям, это есть факт, еще не объяснимый для естествоведения, но вполне достоверный.
Поэтому часто одни и те же впечатления действуют неодинаково на разных людей. При этом, для сравнения, можно вспомнить замечательный факт, представляемый медициною. Лекарство, даваемое больным, действует не на все органы тела одинаково, а преимущественно на те
или другие, для которых они и назначаются. Процесс их употребления организмом совершенно одинаков во всех случаях: они входят в кровь и вместе с нею разносятся по всему телу. Но при этом обращении их совершается, по некоторым, иногда известным, а иногда и неизвестным нам, химическим законам, притяжение их к той или другой части организма. Таким образом, можно полагать, что и в деятельности мозга совершается восприятие одних впечатлений перед другими и что те впечатления, которые проходят как бы незаметно через чувственные органы одного человека, производят сильное действие на другого.
Что человек не из себя развивает понятия, а получает их из внешнего мира, это несомненно доказывается множеством наблюдений, над людьми, находящимися в каких-нибудь особенных положениях. Так, например, слепорожденные не имеют никакого представления о свете и цветах; глухие от рождения не могут составить себе понятия о музыке. Люди, выросшие в лесах, в обществе животных, без соприкосновения с людьми, отличаются дикостью и неразвитостью понятий. Иногда эта неразвитость доходит почти до совершенного отсутствия всяких признаков разумности, как, например, у известного Каспара Гаузера, этой <неудачной попытки на разумное существование>, по выражению одного немецкого писателя.
То же самое подтверждается наблюдениями над детьми, находящимися даже в нормальном состоянии. В первое время жизни младенец не имеет сознательной деятельности. По мнению физиологов, он даже не чувствует ни боли, ни голода; он берет грудь матери, но совершенно бессознательно, механически, просто вследствие известного физиологического процесса в его нервах. Он кричит и возится, потому что нервы ощущения, раздражаясь, передают раздражение и нервам движения. Примеры подобного непроизвольного движения обнаруживаются нередко и в трупах, и в телах растительного царства.
Что же касается до сознания, то его еще нет и не может быть в новорожденном дитяти. [. . .] Несколько данных, приведенных нами, могут, кажется, дать некоторое понятие о связи нервных и мозговых отправлений с умственной деятельностью человека. Несомненные факты ясно показывают нам, что для правильного подхода и обнаружения нашей мысли необхо-
димо нам иметь мозг здоровый и правильно развитый.
Следовательно, если мы хотим, чтобы умственная сторона существа нашего развивалась, то не должны оставлять без внимания и физического развития мозга.
Но читателю может еще представиться вопрос: <что же нужно делать для нравственного развития, на которое мозг должен иметь влияние не прямое, а посредственное?> На этот счет мы привели уже мимоходом несколько заметок доктора Бока; но здесь можем прибавить и еще несколько соображений. Они очень нехитры, и потому не будут продолжительными.
Если следовать старинному (и доселе общепринятому) разделению душевных способностей человека, то, кроме ума, остается еще чувство и воля. Деятельность чувства относится обыкновенно к сердцу и совершенно освобождается от мозга. Мнение это нельзя назвать совершелно основательным. Собственно говоря, сердце в наших чувствах и страстях не виновато нисколько. Все, что мы привыкли приписывать сердцу, зарождается опять-таки все в том же головном мозгу. Но от мозга идут к сердцу особые нервы сердца, которые находятся в связи со всеми прочими нервами тела; поэтому всякое, сколько-нибудь чувствительное, раздражение, где бы и .от чего бы оно ни произошло, - немедленно сообщается в головном или спинном мозге нервам сердца и производит усиленное его биение. Так как это биение для нас легче замечать, чем деятельность мозговых нервов, то мы и приписываем всякое чувство сердцу. Но что первоначальная причина всякого чувства все-таки мозг, в этом не трудно убедиться посредством, напр., такого соображения. Чувствования возникают в нас вследствие впечатлений, полученных от предметов внешнего мира. Но впечатления эти только тогда могут быть нами сознаны, когда они подействовали на мозг. Иначе мы будем смотреть на предмет и не видеть; перерезанный нерв будет раздражаем всеми возможными средствами, и мы не будем чувствовать боли, потому что нерв разобщен с мозгом. Отсюда очевидно, что всякое чувство, прежде своего отражения в сердце, должно явиться в мозгу, как мысль, как сознание впечатления, и уже оттуда подействовать на организм и проявиться в биении сердца. Следовательно, на чувство надобно опять действовать посредством мысли. Одни чувства развиваются в шас сильнее, чем другие; одни люди чувствуют иначе, нежели другие, - все это так. Но причина такого
5 Заказ 85
различия вовсе не заключается в развитии сердца, этого полого мускула, выгоняющего кровь кверху. Причина находится по большей части в различии первоначальных впечатлений, воспринятых нашим мозгом. Если человек с первых дней детства привык, например, слышать постоянно мелодические звуки, то естественно, что у него разовьется чувство музыкальное; если в детстве не привык человек переносить неприятных ощущений, то понятно, что малейшая неприятность выводит его из себя; если в ребенке успешно старались задерживать свободную деятельность мысли, то неизбежно родится в нем чувство отвращения к умственной деятельности и т. д.
Вообще нужно сказать, что наши дурные чувства происходят непременно вследствие неполного, неправильного или совершенно превратного восприятия впечатлений мозгом. Как после сильного звука, мы уже не слышим посредственного, довольно слышного звука, или как мы ничего не видим, внезапно перейдя от яркого освещения в место, слабо освещенное, но все же довольно светлое; так точно бывают подобные восприятия, а вследствие того и чувства, и в предметах, прямо относящихся к нашей духовной деятельности. Человек, привыкший постоянно получать похвалы, не рад и даже досадует, когда его хвалят меньше обыкновенного; тот, кто привык к праздной жизни и мало испытывал сильных впечатлений, пугается ничтожного труда, как неисполнимого; человек, из детства привыкший к восприятиям сцен грязных и грубых, наслаждается даже и в пошлом кругу, который хоть немножечко поопрятнее его прежнего общества. Таким образом все, дурные и хорошие, чувства и страсти наши находятся в полной зависимости от степени развития и от здоровья или нездоровья мозга. Развитие симпатических чувствований вместе с образованностью и преобладание эгоистических при невежестве - известно каждому.
На основании этих данных можно положительно сказать, что старания многих воспитателей действовать на сердце дитяти, не внушая ему здравых понятий, совершенно напрасны. Результатом подобного <действования на сердце> бывает обыкновенно добродушие по привычке, при совершенной шаткости и бессилии убеждений. Можно решительно утверждать, что только та доброта и благородство чувствований совершенно надежны и могут быть истинно полезны, которые основаны на твердом убежде-
нии, на хорошо выработанной мысли. Иначе - нет ника кого ручательства за нравственность человека с добрым сердцем, а тем не менее за полезность его для других: вспомним, что <услужливый медведь опаснее врага>.
При воспитании, следовательно, развитие чувства является само собою, если только умственные восприятия правильны, последовательны и ясны. У детей часто можно замечать, какое удовольствие доставляет им ясное сознание какого-нибудь предмета, новой мысли. Как будто какой-то свет озаряет их, глаза их светятся, все лицо как будто сияет, они начинают говорить от избытка чувства, составляют свои соображения, планы и т. д.
Это значит, что мысль усвоена ими с полнотою и ясностью, достаточною для того, чтобы возбудить в них внутреннее чувство, - и счастлив учитель, который умеет часто приводить своих учеников в такое состояние. [...]
РУССКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ, СОЧИНЕННАЯ Г. ЖЕРЕБЦОВЫМ'^
(Essai sur l'histoire de la civilisation en Russie, parNicolasdeLerebtzoff.
Paris. 1858. Два тома)
Луна обыкновенно делается а Гамбурге, и прескверно делается.
Гоголь (<Записки сумасшедшего>)
Патриотизм в своем чистом смысле, как одно из видовых проявлений любви человека к человечеству, вполне естествен и законен. Как чувство темное, бессознательное, он является вместе с первым развитием понятий в ребенке, тотчас, как только он начинает отличать самого себя от внешних предметов. Об этом детском патриотизме не стоит, конечно, говорить, как о чем-то важном и прекрасном, но нельзя и не признать его значения в детском и отроческом периоде жизни человека. В первые годы жизни человек еще не умеет мыслить о предметах отвлеченных; тем менее могут быть ему доступны общие начала и вечные законы мировой жизни. В нем есть эгоизм, побуждающий его искать лучшего, и есть, как у всех животных из пород стадящихся, темный инстинкт, подсказывающий, что лучшее-то отыскивается не в одино-
честве, не в себе са^ом, а в обществе других. Дальнейший опыт жизни с каждым днем все более подтверждает и проясняет эту темную догадку ребенка, и он начинает уже понимать связь собственного благосостояния с благосостоянием других. Сначала он предается стремлению овладеть чужим благосостоянием для самого себя, и в этом находит удовольствие, которое будет продолжаться больше или меньше, смотря по тому, в какой мере окружающая обстановка будет благоприятствовать развитию в нем инстинктов хищной природы. Но при нормальном развитии ребенка эгоизм его недолго обращается на притеснение чужой личности и собственности в пользу своей особы.
Скоро он почувствует, что питая себя лишениями других, он опять становится одиноким, чуждым всему, как будто единственным существом особой породы, имеющим одно специальное назначение - поедать все окружающее. Сознание такого положения тяжело, потому что противно природным инстинктам человека, да и вообще животного. Оттого-то, по замечанию педагогов, эгоизм детей очень недолго остается в грубом виде, при котором нужно только удовлетворение личных, исключительно животных потребностей. Как скоро пробуждается мысль и начинает работать рассудок, и самый эгоизм принимает другое направление: для удовлетворения его делаются потребны симпатические отношения с другими. Потребность эта еще более развивается беспредельными услугами и помощью всякого рода, необходимо оказываемыми ребенку от старших. На них-то и обращается прежде всего то чувство любви, которое естественно находится в натуре каждого человека и которое в дальнейшем своем развитии должно обнять собой все человечество. Небольшой переход нужен отсюда, чтобы перенести ту же любовь и на те же предметы, те привычки, понятия и т. п., которые принадлежат любимым людям. Отсюда и происходит та прелесть, которую сохраняют над многими до конца жизни --
Поля, холмы родные, Родного неба милый свет, ' Златые игры первых лет, Знакомые потоки, И первых лет уроки '*.
Порицать за это чувство нельзя и взрослого человека, если только он остается в пределах чувства и не принимается резонировать. Обнаруживать посягательство на мою субъективную жизнь никто не имеет права. Кто
может упрекнуть меня за то, что во мне пробуждаются светлые воспоминания детства при виде стола, покрытого ярославской набивной скатертью, на котором стоит шипящий самовар, - или при звуках сантиментальной песни <Выйду ль я на реченьку>, с аккомпанементом гитары? Я могу быть смешон для вас, если эти предметы производят на меня более сильное впечатление, нежелл какое бы следовало, по вашему мнению; но даже и насмешка с вашей стороны будет негуманна в том случае, когда я скромно предаюсь своему субъективному настроению, никого не тревожа. Другое дело, если я начну навязываться другим с своими чувствами, начну требовать, чтобы все окружающие разделяли их. Тогда уже всякий имеет полное право осуждать меня и смеяться над моими фантазиями, потому что они получают объективное значение, подлежащее общему суду. Когда я предъявляю претензию, чтобы и другие чувствовали то, что я, тогда я признаю уже, следовательно, что предмет, возбудивший во мне те или другие чувства, действительно способен их возбуждать сам по себе, а не по случайным отношениям, исключительно для меня только имеющим значение. А признавая это, я уже выражаю мнение, с которым другие могут не согласиться и за которое могут признать меня идиотом. Если я захочу, например, чтобы другие непременно восхищались нелепой песней, приятной мне по воспоминаниям детства, то я обнаружу этим, что не признаю ее нелепости, а вижу в ней действительные достоинства. За это, разумеется, и признают меня человеком, не имеющим эстетического вкуса, - чего не могут сказать обо мне только на том основании, что мне лично бывает приятно слышать песню. У каждого человека, на какой бы степени развития ни стоял он, всегда остаются кое-какие привычки, пристрастия, воспоминания, от которых сердце его не может совершенно освободиться, хотя рассудком своим он и понимает их нелепость. Этот маленький разлад внутри человека неизбежен по слабости человеческой натуры, и на него не следует смотреть слишком строго, пока он не выражается во внешней деятельности человека. Но когда он обнаруживается с претензией на то, чтоб детские грезы и другими были принимаемы за истину, тогда его нужно изобличать и преследовать. И при этом изобличении мы уже имеем полнейшее право сказать, не обинуясь, что господин, высказавший подобные претензии, тупоумен, а сами пре-
тензии гго вредны, так как в них заключается попытка привить и другим свое тупоумие.
Обращаясь теперь к тому, что обыкновенно разумеется у нас под именем патриотизма, мы можем приложить и к нему многое из того, что сказали вообще о впечатлениях детства. В первом своем проявлении патриотизм даже и не имеет другой формы, кроме пристрастия к полям, холмам родным, златым играм первых лет и пр.
Но довольно скоро он формируется более определенным образом, заключая в себе все понятия исторические и гражданственные, какие только успевает приобрести ребенок. Патриотизм этот отличается, до известной поры, полною и безграничною преданностью всему своему,будет это хорошее или дурное, все равно. Причина такого безразличия заключается в том, что дитя еще и не понимает хорошенько разницы между дурным и хорошим, потому что мало имеет или не имеет вовсе предметов для сравнения. Не имея понятия о других городах, как может ребенок изъявлять недовольство устройством своего города? Живя непосредственно жизнью, руководствуясь во всем единственно желанием расширить, сколько возможно, пределы собственного эгоизма, связавши его с эгоизмом других, - ребенок восхищается всем, что он может, в каком бы то ни было смысле, назвать своим. При дальнейшем развитии, когда взгляд его расширяется с приобретением новых понятий, начинается работа различения хороших и дурных сторон в предмете, прежде казавшимся вполне совершенным. Таким образом, переходя постепенно от одного к другому, человек отрешается от безусловного пристрастия и приобретает верный взгляд сначала на свое родное семейство, на свое село, свой уезд, потом на свою губернию, на другую, третью губернию, на столицу и т. д. В результате выходит, наконец, отрешение от предрассудков местности и увлечение только тем, что уже составляет общие народные или государственные черты. Но человек, нормальным образом развивающийся, не может остановиться и на этой степени выражения патриотизма. Он сознает, что его чувства к родине, при всей своей силе и живости, не имеют еще той разумной ясности, которая дается только изучением дела в связи со всеми однородными явлениями. Таким образом, от идеи своего народа и государства человек, не останавливающийся в своем развитии, возвышается посредством изучения чужих народностей до идеи народа
и государства вообще и, наконец, постигает отвлеченную идею человечества, так что в каждом человеке, представляющемся ему, видит прежде всего человека, а не немца, поляка, жида, русского и пр. На этой степени развития в человеке необходимо должно исчезнуть то, что было детского, мечтательного в его патриотизме, что возбуждало только ребяческие фантазии, несообразные с действительностью и здравым смыслом. Все исключительные предилекции, все утопические мечтания о высшем предназначении одной нации к тому-то, другой к тому-то, все национальные перекоры о взаимных преимуществах исчезают в мысли человека, правильно и вполне развивающегося. Для него уже не существуют вопросы вроде: кичливый лях или верный росс? и пр.
Германское или славянское племя будет выше в истории последующих веков? и т. п. Подобные выходки он уже считает фразерством и забавляется ими, вроде того, как забавляемся мы, например, перекорами Москвы с Петербургом, возобновляемыми время от времени в нашей юной литературе. Но из этого теоретического равнодушия и безразличия к землячеству вовсе не нужно заключать, что высшее развитие человека делало его неспособным к патриотизму. Напротив, оно только и может сделать человека настоящим, действительным патриотом, - и вот каким образом.
Получив понятие об общем, т. е. о постоянных законах, пс которым идет история народов, расширив свое миросозерцание до понимания общих нужд и потребностей человечества, образованный человек чувствует непременное желание перенести свои теоретические взгляды и убеждения в сферу практической деятельности.
Но круг деятельности человека, равно как и его силы и самые желания не могут простираться на весь мир одинаково, и потому он должен избрать себе какой-нибудь частный, ограниченный круг, и в нем прилагать свои общие убеждения. Этот круг всего скорее, всего естественнее будет-отечество. Мы больше сроднились с ним, больше его знаем и, вследствие того, более ему сочувствуем. И сочувствие это вовсе не является в ущерб любви и уважению к другим народностям; нет, оно есть простое следствие ближайшего знакомства с одним, чем с другим. Мы читаем преспокойно в газетах, что в такой-то сшибке убито столько-то; но то же известие производит на нас сильнейшее впечатление, если нам знакомы неко-
торые из убитых; и оно же может повергнуть нас в глубокую горесть, ежели в числе убитых находится наш лучший друг. Мы горюем о нем, вовсе однако же не думая, что другие были хуже его и недостойны нашей горести. Если бы мы сошлись с ними, может быть, плакали бы о них еще больше; но судьба не свела нас с ними, а всех чужих покойников не оплачешь. То же самое и с патриотизмом: мы более сочувствуем своему отечеству, потому что более знаем его нужды, лучше можем судить о его положении, сильнее связаны с ним воспоминаниями общих интересов и стремлений и, наконец, чувствуем себя более спокойными быть полезными для него, нежели для другой страны. Таким образом, в человеке порядочном патриотизм есть не что иное, как желание трудиться на пользу своей страны, и происходит не от чего другого, как от желания делать добро, - сколько возможно больше и сколько возможно лучше. И потому-то никто не может упрекать замечательных деятелей, если они переносят свою деятельность из одной страны в другую, находя, что они могут быть там полезнее, нежели на своей родине. Джон Лу осуществил свои финансовые теории во Франции. Лафайет участвовал в американской войне, Байрон сражался за греков: кто же упрекнет их за это в недостатке патриотизма? Очень естественно, что один искал себе среды, где было удобнее применять свои планы, другие поспешили туда, где было более опасности.
Патриотизм живой, деятельный именно и отличается тем, что он, исключает всякую международную вражду, и человек, одушевленный таким патриотизмом, готов трудиться для всего человечества, если только может быть ему полезен. Ограничение своей деятельности в пределах своей страны является у него вследствие сознания, что здесь именно его настоящее место, на котором он может быть наиболее полезен. Оттого-то настоящий патриот терпеть не может хвастливых и восторженных восклицаний о своем народе, оттого-то он смотрит презрительно на тех, которые стараются определить грани разъединения между племенами. Настоящий патриотизм, как частное проявление любви к человечеству, не уживается с неприязнью к отдельным народностям; а как проявление живое и деятельное, он не терпит ни малейшего риторизма, всегда как-то напоминающего труп, над которым произносят надгробную речь. Понимая патриотизм таким образом, мы поймем, отчего он развивается с особенною
силой в тех странах, где каждой личности представляется большая возможность приносить сознательно пользу обществу и участвовать в его предприятиях...
...Конечно, борьба аристократии с демократией составляет все содержание истории; но мы слишком бы плохо ее поняли, если бы вздумали ограничить ее одними генеалогическими интересами. В основании этой борьбы всегда скрывалось другое обстоятельство, гораздо более существенное, нежели отвлеченные теории о породе и о наследственном различении крови в людях благородных и неблагородных. Массы всегда чувствовали, хотя смутно и как бы инстинктивно, то, что находится теперь в сознании людей образованных и порядочных. В глазах истинно образованного человека нет аристократов и демократов, нет бояр и смердов, браминов и парий, а есть только люди трудящиеся и дармоеды. Уничтожение дармоедов и возвеличивание труда - вот постоянная тенденция истории. По степени большего или меньшего уважения к труду и по умению оценивать труд более или менее соответственно его истинной ценности можно узнать степень цивилизации народа. Степень возможности и распространения дармоедства в народе может служить безошибочным указателем большей или меньшей его цивилизации. С этой точки зрения не генеалогические предания и не внешняя стройность государственной организации должны занимать историка народной образованности. Гораздо более заслуживают его внимания, с одной стороны, права рабочих классов, а с другой - дармоедство во всех его видах, - в печальном ли табу океанских дикарей, в индийском ли браминстве, в персидском ли сатрапстве, римском патрицианстве, средневековой десятине и феодализме или в современных откупах, взяточничестве, казнокрадстве, прихлебательстве, служебном бездельничестве, крепостном праве, денежных браках, дамах-камелиях и других подобных явлениях, которые еще не касалась даже сатира. При рассмотрении всего этого выкажутся и степень распространения знаний в народе, и степень его нравственной силы. Нигде дармоедство не исчезло, но оно постепенно везде уменьшается с развитием образованности. Труд считается презренным у народов невежественных, у которых грабеж служит более почетным средством приобретения, нежели работа. Труд, не получив надлежащего значения во всем древнем мире, дошедшем только до того, чтобы признать
некоторые труды приличными лучшим классам общества, а все остальное предоставить рабам. Сам Платон, сочиняя свою республику, признал в ней необходимым рабское сословие, которое бы занималось физическими работами, чтобы доставить все нужное высшим сословиям - правительскому и воинскому. В средних веках,не говоря о феодализме, - лучшими людьми провозглашены были artes liberalis, т. е. только умственные занятия признаны приличными свободным людям; на остальные работы смотрели с презрением. В новой истории совершалось признание всякого труда. Но до сих пор ни одна страна еще не достигла до уменья правильно оценивать труд, вполне соответственно его полезности. Часто пользуются почетом занятия вовсе непроизводительные и пренебрегаются труды в высшей степени полезные.
Дармоедство теперь прячется, правда, под покровом капитала и разных коммерческих предприятий, но тем не менее оно существует везде, эксплуатируя и придавливая бедных тружеников, которых труд не оценяется с достаточной справедливостью. Ясно, что все это происходит именно от того, что количество знаний, распространенных в массах, еще слишком ничтожно, чтобы сообщить им правильное понятие о сравнительном достоинстве предметов и о различных отношениях между ними.
Оттого-то, отвергши и заклеймивши грабеж под его собственным именем, новые народы все-таки не могут еще распознать того же самого грабежа, когда он скрывается дармоедами под различными вымышленными именами.
Правда, теперь самые размеры грабежа уж не те, что были прежде; современные Лукуллы и Вителли ничего не значат в сравнении с древними. Но все-таки существуют маленькие Лукуллики, и нет сомнения, что они эксплуатируют много народа. Роскошь, с этой точки зрения, составляет действительно одно из главных проявлений общественной безнравственности, но только вовсе не потому, что она разнеживает, расслабляет человека, отводит его мысли от возвышенных идей к материальным наслаждениям и т. п. Вовсе нет, - она есть признак социальной безнравственности потому, что указывает на то печальное положение общества, при котором кровь и пот многих тружеников должны тратиться для содержания одного дармоеда...
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Статья, посвященная раэбору сочинения профессора Казанского университета В. Ф. Берви <Физиологически-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни> (1858), опубликована в журнале <Современник> (1858, № 3). Печатается с сокращениями по кн.: Добролюбов Н. А. Избранные философские сочинения. М.: Госполитиздат, 1948. Т. 1. С. 193-202.
2. Неточное цитирование стиха из 4 строфы оды Г. Р. Державина <Бог>.
3. Либих Ю. (1803-1873) -немецкий химик, создатель теории радикалов.
4, Молешотт Я(1822-1893) -немецкий физиолог и философ, представитель вульгарного материализма. Дюбуа-Реймон Э.Г. (18181896) - немецкий физиолог и философ; представитель механистического материализма. Фохт К. (1817-1895) - немецкий естествоиспытатель и философ, представитель вульгарного материализма.
5. Окен Л. (1779-1851) -немецкий естествоиспытатель, последователь Шеллинга.
6. Имеются в виду левогегельянцы, в том числе Л. Фейербах. .
7. Лавуазье А. Я. (1743-1794)-французский химик, основатель термохимии.
8. Персонаж <Мертвых душ> Н. В. Гоголя.
9. Статья является откликом на издание переводов двух книг: Шнелль К--Ф. Органическое воспитание в применении к самообразованию и к развитию здоровья питомцев. СПб, 1857; Бок КЭ.
Книга о здоровом и больном человеке. СПб, 1857. Она опубликована в журнале <Современник> (1858, №5). Печатается с сокращениями по кн.: Добролюбов Н. А. Избранные философские сочинения. Т. 1. С. 228-262.
10. Лайма И. (1491-1556) -основатель ордена иезуитов.
II. Каспар Гаузер-под таким именем вошел в историю человек, появившийся в 1828 г. в Нюренберге. Как выяснилось, он был воспитан неизвестными людьми вне человеческого общества. Через пять лет он был убит при таинственных обстоятельствах.
12. Статья впервые опубликована в журнале <Современник> (1858, № 10 и II). Она является откликом на книгу Н, Жеребцова <Опыт истории цивилизации в России> (Париж, 1858). Публикуется два отрывка по кн.: Добролюбов Н. А. Избранные философские произведения.
Т. 2. С. 563-568.
Дмитрий Иванович Писарев - выдающийся русский мыслитель, публицист шестидесятых годов XIX в. Его короткая жизнь небогата событиями. Родился Д. И. Писарев 14 октября 1840 г. в дворянской семье. Еще до поступления в гимназию он получил разностороннее обра-
зование. Петербургскую гимназию Д. И. Писарев закончил в 1856 г. с серебряной медалью, и ему в виде исключения было разрешено поступить на историко-филологический факультет Петербургского университета. Под руководством известного историка литературы профессора М. И. Сухомлинова Писарев-студент переводит брошюру Штейнталя <Языкознание Вильгельма Гумбольдта и философия Гегеля>, а затем пишет на ее основе статью.
На последнем курсе университета он пишет диссертацию, посвятив ее анализу философии Аполлона Тианского. Работа Писарева имеет подзаголовок: <Агония древнего римского общества в его политическом, нравственном и религиозном состоянии>, что в полной мере раскрывает намерение автора показать влияние философии видного представителя пифагорейской школы на общественную жизнь римского государства. В исследовании рассматриваются также теории Платона, Эпикура, Зенона. Ученый совет присудил в 1861 г. Д. И. Писареву за эту работу серебряную медаль и степень кандидата наук.
Но карьера ученого не привлекла Писарева. Еще в 1858 г. он становится сотрудником женского журнала <Рассвет>, где опубликовал в течение только 1859 г. 108 рецензий на книги по истории, естествознанию, искусству, художественную литературу. С 1861 г. Писарев становится наиболее известным критиком и идейным вдохновителем прогрессивного журнала <Русское слово>.
Летом 1862 г. Д. И. Писарев пишет статью, направленную против барона Ф. И. Фиркса (Шедо-Ферроти), автора клеветнической брошюры о А. И. Герцене. Когда цензура запретила ее печатать, Д. И. Писарев, воспользовавшись подпольной типографией П. Д. Баллода, публикует ее отдельной брошюрой. За это критик был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, где пробыл до ноября 1866 г. В июне 1863 г. ему было разрешено писать для <Русского слова>. Уже первые ра боты Писарева, написанные в крепости,<Наша университетская наука>, <Мысли о русских романах> и особенно <Очерки по истории труда> -показывают, что материалистические и социалистические идеи русского мыслителя значительно углубились. Это поняли и в цензурном комитете. Так об <Очерках> цензор писал, что <...хотя ... статья написана весьма умеренным тоном, но в ней нельзя не заметить социалистических тенденций. Автор постоянно проводит ту мысль, что в основе всего человеческого общества как древнего, так и нового легло присвоение чужого труда, угнетение или эксплуатация слабых и бедных сильными и богатыми и что улучшение можно ждать не от улучшения религиозных или нравственных понятий, а от лучшего понятия людьми их собственных выгод> (<Голос минувшего>, 1919.
№ 1-4. С. 152). Подсчитано, что в крепости Д. И. Писарев написал 2240 страниц (свои лучшие работы <Очерки из истории труда>, <Реалисты>, <Мыслящий пролетариат>, <Посмотрим!>, <Исторические идеи Огюста Конта>, <Пушкин и Белинский>, <Разрушение эстетики>). Большинство работ носило остро полемический характер, преследовав, как правило, одну цель - активизировать общественную мысль. В феврале 1864 г. публикацией статьи <Цветы невинного юмора>, направленной против Салтыкова-Щедрина, Писарев начинает полемику с журналом <Современник>. Свою позицию наиболее полно он излагает в программных статьях <Реалисты>, <Промахи незрелой мысли>, <Сердитое бессилие>, <Прогулки по садам российской словесности> и <Разрушение эстетики>.После выхода из Петропавловской крепости Д. И. Писарев сотрудничает в журнале <Дело>, который Г. Е. Благосветов начал выпускать взамен запрещенного <Русского слова>. А весной 1867 г. после размолвки с издателем переходит в <Отечественные записки> Н. А. Некрасова. Летом 1868 г. он уезжает на Рижское взморье, в Дуббельты, в надежде поправить
подорванное здоровье. Ему не было суждено вернуться в Петербург и продолжить работу.
Жизнь Д. И. Писарева трагически оборвалась.
СОЧИНЕНИЯ
1. Писарев Д. И. Поли. собр. соч.: В 6 т. СПб.: Б. и., 1894-1907.
2. Писарев Д. И. Избранные философские и общественно-политические статьи. М.: Госполитиздат, 1949. 719 с.
3. Писарев Д. И. Сочинения: В 4 т. М.: Гослитиздат, 1955-1956.
4. Д. И. Писарев об атеизме, религии и церкви. М.: Мысль, 1984.
416 с. (Научно-атеистическая библиотека).
ЛИТЕРАТУРА
1. Маслин А. Н. Д. И. Писарев в борьбе за материализм и социальный прогресс. М.: Наука, 1968. 167 с.
2. Демидов Н. В. Писарев. М.: Мысль, 1969. 223 с. (Мыслители прошлого).
3. Цыбёнко В. Л. Мировоззрение Д. И. Писарева. М.: Изд-во МГУ, 1969. 352 с.
4. Конкин С. С. Эстетические и литературно-критические взгляды Писарева. Саранск: Б. и., 1973. 140 с.
5. Беленкова Л. П. Д. И. Писарев как историк философии и общественной мысли. М.: Изд-во. МГУ, 1983. 128 с.
6. Гошевский В. О. Проблема личности в философском наследии Д. И. Писарева. Л.: Изд-во ЛГУ, 1987. 134 с.
7 Искра Л. М. Д. И. Писарев и его роль в истории русской общественно-политической мысли. Воронеж: Изд-во Воронеж, ун-та, 1988.
152 с.
ИДЕАЛИЗМ ПЛАТОНА '
Когда говорят о Платоне, то всякий развитой человек понимает, что от него нельзя требовать того, чего мы теперь потребовали бы от любого студента; никто не думает его сравнивать даже с каким-нибудь современным обскурантом, никто не ставит ему в вину ребячество многих его политических воззрений и тенденций; но, воля ваша, признавая его сыном своего народа и своей эпохи, мы не можем относиться с почтительной и бесстрастной вежливостью к его нравственным и политическим теориям.
Предмет близок к сердцу, потому что Платон захватывает в свои исследования такие вопросы, которые постоянно на очереди и которые человечество в каждом поколении решает и перерешает по-своему. [. . .] В личности этого греческого философа можно видеть
на первом плане сильное поэтическое дарование, т. е. богатую фантазию и огромное стремление к творчеству.
С отзывчивостью, свойственной поэту, Платон откликнулся всей своей жизнью, всей деятельностью на самый животрепешущий интерес эпохи, воплотившийся в личности Сократа. Дело Сократа было, действительно, так красиво и величественно на взгляд, что им не мудрено было увлечься. Человек незнатный, небогатый, неученый, невзрачный берется быть учителем нравственности для целого народа, старается влить живые соки в истощенное национальное сознание, побеждает одной непосредственной искренностью убеждений знаменитейших диалектиков своего времени, перетягивает на свою сторону всю даровитую молодежь и, наконец, падает жертвой реакции и до конца жизни сохраняет непоколебимую твердость и спокойное присутствие духа.
Смерть Сократа часто обескураживает даже новейшую критику, готовую приступить с анатомическим ножом к диссекции его философской системы. Философия Сократа, говорят многие, хороша уже потому, что поддержала его в минуту смерти; он своей мученической кончиной, говорят многие, запечатлел свое учение. Этот аргумент будет иметь свою силу, если мы безусловно примем положение Сократа о том, что знать истину и делать добро одно и то же; но мы этой ошибки не сделаем и сумеем, конечно, отделить область воли от области знания. Сократ умер, как мужчина, потому что был мужчиной, а не потому, что его поддерживали в минуту смерти положения его философии. Одна и та же мысль производит на людей различное впечатление; из одной и той же школы выходят люди с различными наклонностями и стремлениями; человек - не пустая бутылка, в которую можно влить какую угодно жидкость. Смерть Сократа рисует только личность этого человека, не говоря ничего ни pro, ни contra его учения. Смерть Сократа доказывает, что Сократ был не фразер, но не говорит нам, что он не мог ошибиться в теории или в жизни. Факты подтверждают мое мнение о том, что честность и стойкость Сократа принадлежали его личности, а не его учению.
Поэтический гений Платона получил решительный толчок и стал творить в том направлении, которое было ему указано любимым наставником. Во всем этом еще не было большой беды, хотя, быть может, позволительно пожалеть о том, что поэт оставил светлый мир образов и картин
и переселился в возвышенные, но холодные сферы отвлеченной мысли. Красота, к которой стремился Платон как художник, стала являться ему отрешенная от всякой внешней формы, или, вернее, он сам старался отрешить ее от формы, проникнуть в ее общую сущность, уловить ее в полной отвлеченности. Началось стремление к идеалу, т. е. к призраку, к галлюцинации. Богатая полнота жизни, рельефность материи, переливы линий и красок, пестрое разнообразие явлений, - все, чем красна и полна наша жизнь, стало казаться Платону злом, ширмой, за которой насильно скрыта, как красавица в заколдованном тереме, истина мира, нетленная, неизменная, вечная красота.
Пылкая фантазия усилила эти мечты: галлюцинация Платона дошла до того, что он верил в действительное существование идей отдельно от явления; идеализм сразу поднялся на такую поэтическую высоту вымысла и вместе с тем сразу дошел до такого полного отрицания самых элементарных свидетельств опыта, какого, вероятно, он не достигал никогда ни прежде, ни после Платона. Под творческой, размашистой кистью его создалась целостная, фантастически величественная картина мира. Демиург, Идеи, мировая душа, масса материи с ее тупой инерцией, звезды и светила, живущие своей жизнью и мыслящие в бесконечном пространстве, - все это создается под пером Платона, начинает жить и дышать, все это производит такое впечатление, как будто бы оно действительно существовало, и все это только потому, что Платон крепко верит в свое создание, да еще потому, что Платон великий художник, подобно Гомеру, Данте или Мильтону.
Вся физика Платона есть чистое создание фантазии, не допускающее в слушателе тени сомнения, не опирающееся нина одно свидетельство опыта, развивающееся само из себя и основанное на одной диалектической разработке идеи, положенной в основание. Платонизм есть религия, а не философия, и вот почему он имел такой громадный успех в мистическую эпоху падения язычества, вот почему он сохранен и взлелеян византийскими учеными, передан Италии и Европе в эпоху Возрождения, поставлен на незыблемый пьедестал и под разными именами живет и теперь.
У кого нет самостоятельного творчества, тот примыкает к чужой фантазии и делает ее адептом. Из многих подобных фантазий фантазия Платона отличается высо-
ким полетом мысли и смелой концепцией общей картины.
Немудрено, что к его идеям примыкают с полным сочувствием многие мистики, отличающиеся развитым умом и тонким эстетическим чувством. Платон верил в создания своей фантазии; он считал их за безусловную истину и ни разу не становился к ним в критические отношения; одна секунда сомнения, один трезвый взгляд могли разрушить все очарование и рассеять всю яркую и великолепную галлюцинацию. Но этой роковой секунды в его жизни не было, и на всех сочинениях Платона легла печать самой фантастической и в то же время спокойной веры в непогрешимость своей мысли и в действительность вызванных ею призраков. Вера в самого себя тесно связана с умственной нетерпимостью, а умственная нетерпимость ждет только удобного случая, чтобы воздвигнуть действительное гонение на диссидентов. Пока Платон остается в сферах отвлеченной мысли или, вернее, свободного вымысла, до тех пор он является чистым поэтом. Когда он входит в область существующего, он становится доктринером. [...] Доктринерство Платона идет вразрез с действительностью и даже с его собственным жизненным опытом.
Как художник Платон был очень восприимчив к пластической красоте; как здоровый и сильный мужчина, развившийся под небом цветущей Греции, он не думал останавливать своих эротических стремлений, и любовь к идее не мешала ему любить направо и налево ... отдавая дань эпохе и народу... Но зло было сделано: зерно аскетизма и вражды к материи было брошено: в эпоху Римской империи оно разрослось в учение новопифагорийцев и новоплатоников и, опираясь на Платона, принесло человечеству обильный плод добровольных заблуждений и бессмысленных самоистязаний. Кто не был поэтом подобно Платону, тот требовал от себя последовательности и страдал от разлада, существовавшего между идеей и жизнью, не понимая того, что идея берется из жизни, а не жизнь располагается по данной программе. Для такого человека являлась необходимость бороться с самим собою, и лучшие силы несчастного идеалиста уходили на бесплодную нравственную гимнастику, на отчаянную ломку, на искоренение страстей, на сглаживание самых своеобразных и жизненных черт своей физиономии.
Доктринерство Платона проходит через все его нравственное учение. Платон здесь, как и в своей физике,
не смотрит на то, что дает жизнь; он не изучает естественных стремлений человеческой природы, да и к чему изучать? Абсолютная истина, в существование которой всей душой верит поэт-мыслитель, находится не в явлении, а где-то вне его, высоко и далеко, в таких сферах, куда может залететь пылкое воображение, но куда не поведет критическое исследование, основанное на изучении фактов. Платон считает себя полным обладателем этой драгоценной, хотя и невесомой истины; он утверждает, правда, что <душе в здешней жизни невозможно достигнуть вполне чистого воззрения на истину>; но это положение вовсе не ведет к тем следствиям, каких можно было от него ожидать; видно, что оно не проникает особенно глубоко в сознание Платона. Платон допускает то обстоятельство, что смерть может открыть его духу более обширный мир знаний, но не видно, чтобы он сознавал неудовлетворительность своего наличного капитала, не видно, чтобы он сомневался в верности своих идей; то, что он знает или создает творческой фантазией, кажется ему безусловно верным и не допускает над собой никакого контроля. Вследствие этого Платон говорит в своей нравственной философии: должно думать так-то, поступать так-то, стремиться к тому-то. Эти приказания отдаются человечеству с высоты философской мысли, не допускают ни комментариев, ни возражений и требуют себе безусловного повиновения. Черты народного характера, коренные свойства человеческой природы возмущаются против этих указов Платона, но это нисколько не смущает гордого мыслителя, упоенного созерцанием своих творений. , Все, что не согласно с его инструкциями, признается ложным, случайным, незаконным, препятствующим общему благу всего человечества. А кто же, спросите вы, создал это понятие общего блага? Генерал-от-философии Платон, отвечу я, и бедное человечество, опекаемое его неусыпными трудами, лишено даже права голоса в таком деле, которое называется его общим благом. Добро, по словам Платона, должно быть предметом всякой человеческой деятельности; к добру должен стремиться каждый человек, потому что обладание добром составляет собою благополучие, Надо же, наконец, понять, что идеал не есть даже отвлеченное понятие, а просто сколок с другой личности; всякий идеал имеет своего автора, как всякая народная
песня имеет не только родину, но даже и составителя.
Добраться до имени того и другого всегда бывает очень трудно и в большей части случаев совершенно невозможно; но, составляя нравственный портрет одного лица - портрет иногда польщенный, иногда просто обесцвеченный, - идеал годится только для того, с кого он снят, или для тех людей, которые совершенно подходят к нему по темпераменту, по внешнему положению и по внутренним силам. Но трудно найти двух людей, совершенно сходных лицом; полное же нравственное сходство двух самостоятельно развившихся личностей составляет такое редкое явление, какого, кажется, и не встретишь во всей истории человечества; есть много бесцветных и безличных субъектов, задавленных какими-нибудь внешними обстоятельствами, пригнанных на одну колодку общественной дисциплиной или отшлифованных на один образец тираническими законами моды и этикета; посмотришь на них - они все покажутся похожими между собой и лицом, и голосом, и манерами; всякая оригинальность, выражающаяся в образе жизни, в прическе, в одежде, кажется в подобном обществе дерзостью, нарушением закона; оскорблением нравственности. Живой человек с сожалением посмотрит на такое общество: зачем, подумает он, эти господа добровольно поддерживают придуманные законы, от которых каждому отдельному лицу приходится терпеть лишения? Этот вопрос, вероятно, кажется вам здравым, а между тем все эти господа, стесняющие свою личную свободу во имя придуманных или наследованных законов, все до последнего-идеалисты, хотя, конечно, многие из них и не слыхали никогда этого слова.
Наше светское общество, наш beau monde, битком набито идеалистами, сознательно и бессознательно стремящимися к отвлеченному совершенству. Un jeune comrne il faut, une jeune personne charmante ^- эти два почетных титула, которыми награждает общество за усердное исполнение его устава, составляют в то же время заглавие двух идеалов, к которым, смотря по различию полов, стремится множество молодых людей, одаренных свежими силами и задатками развития. Эти молодые люди гибнут в нравственном отношении, сохнут и мельчают, оттого что стараются во имя идеала уничтожить свою личность или те зародыши, из которых при благоприятных условиях могла бы развиться самостоятельная инди-
видуальность. Множество браков по расчету, множество проделок сомнительного свойства, множество дуэлей делаются не для удовлетворения той или другой страсти, а во имя идеала или из страха перед общественным мнением, стоящего у подножия воздвигнутого им кумира. <Это принято>, <это не принято> - вот те слова, которыми в большей части случаев решаются житейские вопросы; редко случается слышать энергическое и честное слово: <я так хочу> или <не хочу>, а между тем каждый имеет разумное право произнести это слово, когда дело идет о нем и об его личных интересах. Принято и не принято значит другими словами согласно и не согласно с модным идеалом; следовательно, идеализм тяготеет над обществом и, сковывая индивидуальные силы, препятствует разумному и всестороннему развитию.
Отвергая общий идеал, я не думаю отвергать необходимость и законность самосовершенствования. Я не считаю стремление к совершенству обязанностью человека.
Сказать, что это обязанность, так же смешно, как сказать, что человек обязан дышать и принимать пищу, расти кверху и толстеть в ширину. Самосовершенствование делается так же естественно и непроизвольно, как совершаются процессы дыхания, кровообращения и пищеварения. Чем бы вы ни занимались, вы с каждым днем приобретаете большую техническую ловкость, больший навык и опытность. Это делается совершенно бессознательно и помимо вашего желания, и это правило может быть применено не только к какому-нибудь ремеслу, но и к жизни. Все .мы, несмотря на различие состояния, образования и положения в обществе, живем мыслью и чувствами, хотя деятельность нашей мысли тратится на самые разнородные интересы и хотя деятельность наших чувств возбуждается самыми разнокалиберными предметами. Все мы воспринимаем и перерабатываем впечатления, и чем больше мы живем, тем большую техническую ловкость мы приобретаем в этом занятии.
Существование житейской опытности не подлежит сомнению; ее признают и уважают грамотный и неграмотный, образованный европеец и австралийский дикарь; эта опытность есть результат самосовершенствования; процесс ее приобретения есть процесс бессознательного, чисто растительного умственного развития; этот процесс может встретить себе случайное содействие или случайное препятствие в окружающей обстановке, точно так
же, как процесс пищеварения может быть нарушен нездоровой пищей или восстановлен моционом и воздержанием.
Наблюдения над природой человека, приведенные в систему и составившие собою собирательную науку, медицину, указывают на те предметы и на те отправления, которые вредят человеческому организму или приносят ему пользу. Сообразуясь с предписаниями науки, человек может вести правильный образ жизни, сберегающий его силы и содействующий его физическому благосостоянию. Но не один порядочный медик не предпишет всем своим пациентам общую гигиену; он непременно изучит сначала темперамент каждого и потом расположит свои предписания, сообразуясь с собранными материалами.
В образованном обществе люди вообще думают о себе, нежели о простом народе, отчасти потому, что на это представляется больше средств и досуга, отчасти потому, что образование развивает и укрепляет самосознание.
Образованный класс более простого народа заботится о своем здоровье, поддерживает его искусственными средствами и разными предосторожностями старается предотвратить могущее произойти расстройство. Точно такие же гигиенические меры по отношению к своему умственному развитию и нравственному совершенствованию принимает человек, сознавший в себе умственную личность и заботящийся о нормальности своих интеллектуальных отправлений. [...] [. . .] Процесс умственного развития и нравственного совершенствования допускает некоторые гигиенические приемы, но, конечно, одни и те же приемы не могут быть применены даже к двум неделимым. Эти приемы состоят, конечно, не в том, чтобы пригонять личность к известному образцу; основанные на изучении самого неделимого, эти приемы клонятся только к тому, чтобы дать больше простора и разгула индивидуальным силам и стремлениям.
Эмансипировать свою личность не так просто и легко, как кажется; в нас' много умственных предубеждений, много нравственной робости, мешающей нам свободно желать, мыслить и действовать; мы сами добровольно стесняем себя собственным влиянием на свою личность; чтобы избегнуть такого влияния, чтобы жить своим умом в свое удовольствие, надо значительное количество естественной или выработанной силы, а чтобы выработать эту силу, надо, может быть, пройти целый курс нравст-
венной гигиены, который кончится не тем, что человек приблизится к идеалу, а тем, что он сделается личностью, получит разумное право и сознает блаженную необходимость быть самим собою. Я стану избегать вредного для меня общества пустых людей по тому же побуждению, по которому с простуженными зубами не подойду к открытому окну, но я нисколько не возведу этого себе в добродетель и не найду нужным, чтобы другие подражали моему примеру. Надеюсь, что я достаточно оттенил различие, существующее между стремлением к идеалу и процессом самосовершенствования. Вероятно, я не сказал ничего нового, но полагаю, что всякое самостоятельное убеждение имеет право выразиться в слове, хотя бы сотни людей исповедывали его в продолжение десятков и сотен лет. Кроме того, вопрос об идеализме живет и будет жить до тех пор, пока будут существовать мистические теории и неосуществимые, стремления; стало быть, разъяснение этого вопроса, как бы ни было оно слабо и поверхностно, теперь еще не может быть излишним и несвоевременным. [...] Платон, как известно, составил проект идеального государственного устройства и, кажется, старался даже осуществить свой политический идеал в Сиракузах, в Сицилии. Из этого следует заключение, что он верил в возможность земного счастья и что существующие в наличности материалы не казались ему настолько негодными, чтобы из них было невозможно построить прочное и красивое здание. Как же после этого понимать враждебное отношение Платона к чувственному миру? Мне кажется, его должно понимать только как теоретический вывод платоновской мысли, которому не сочувствовала и на который даже не обращала внимания живая человеческая природа поэта-мыслителя. Все скверно в материальной жизни, говорит доктрина Платона; напротив, все прекрасно и способно сделаться еще лучше, возражает его поэтическое чувство, и этот голос непосредственного чувства поддерживается примером его собственной жизни, светлым колоритом его фантазий и чувственной яркостью самых, по-видимому, отвлеченных его представлений. Поэт-мыслитель постоянно ищет образ и воплощает свои идеи в формы, заимствованные из мира материи; этим самым он показывает, что этот мир вовсе не внушает ему отвращения и что великая идея не оскверняется от соприкосновения с чувственным явлением. Но Платону
было необходимо указать на источник и возможность зла; это такой вопрос, которого не обойдешь ни в какой философской системе, ни в каком поэтическом миросозерцании. Приписать зло воле Демиурга было мудрено; против подобной мысли возмущались и здравая логика, и эстетическое чувство Платона.
Навязать доброму и мудрому существу все гадости и несовершенства человеческой жизни значило уничтожить возможность его существования и перевернуть вверх дном всю красивую систему платоновского мироздания.
Олицетворить зло в отдельном понятии, создать идею зла и противопоставить ее идее добра было также невозможно. Это подало бы повод к неисчислимым и неразрешимым вопросам и противоречиям. Если зло вечно, то, стало быть, оно естественно, а если оно естественно, то оно не есть зло. Если Демиург воплощает в себе идею могущества и отличается самыми благими стремлениями, то он хочет и должен истребить зло, а если он не истребляет его, то, стало быть, он не в силах сделать этого.
Чтобы избежать подобных противоречий, Платон обращается к материи и путем диалектических выводов доказывает, что она-то есть невольная и бессознательная причина зла. Принужденный признать инертное могущество и вечность материи, существующей помимо воли Демиурга и только получающей от него свою форму, Платон доходит до теоретического убеждения, что зло есть свойство материи. Создавая какое-нибудь существо. Демиург кладет на материю печать известной идеи, но материя слишком груба, чтобы воспринять этот отпечаток в полной ясности и чистоте; материал сопротивляется руке художника, и это невольное сопротивление даже олицетворяется у Платона под именем неразумной мировой души; в этом сопротивлении и лежит начало зла.
Из этого видно, что пессимизм Платона не вытек живою струею из его непосредственного чувства и не был вызван обстоятельствами и обстановкой его жизни, а выработан путем умозаключений и никогда не проникал глубоко в его личность. Противоречие, в которое впадает Платон, развивая почти рядом два, чуть не диаметрально противоположных, миросозерцания, открывает нам одну из симпатичнейших сторон его личности. Это противоречие ясно показывает, что доктринер не мог победить в Платоне поэта и человека и что живые инстинкты и живые симпатии его души вылились наружу, не стес-
няясь мертвою буквою писаной системы. Но между тем доктрина развивается своим чередом; Платон как мыслитель выводит крайние следствия своей философской системы, а Платон как человек и жизнью и словом протестует против порождений своей собственной мысли.
Впечатлительный, изменчивый и подвижный, как истинный поэт, он противоречит самому себе и сам того не замечает, сам не думает о том, чтобы как-нибудь сблизить и примирить два противоположных воззрения.
Обращаясь так нецеремонно с собственными теориями, Платон не допускает подобной свободы для других; его возмущают существующие непоследовательности и уклонения от разумности в сфере частной и государственной жизни. Не будучи в состоянии внести строгое единство даже в мир собственной мысли, он хочет подчинить неизменным законам все явления человеческой жизни, водворить строгую правильность и разумность во все отношения между людьми в семействе и в государстве.
На место живого развития жизни он хочет поставить неизменное и неподвижное создание своей творческой мысли. Трактат Платона о государстве не есть произведение свободной фантазии, не есть красивая игрушка, которой житейскую бесполезность и неприменимость сознавал бы сам творец. Это почти проект, и любимой мыслью Платона было привести его в исполнение. Перестроить общество на новый лад, заставить целый народ жить не так, как он привык и как ему хочется, а так, как, по моему убеждению, ему должно быть полезно, - это, конечно, такая задача, за которую теперь не взялся бы ни один здравомыслящий человек. Во время Платона такая задача была, вероятно, так же неисполнима, как и теперь, но на вид она должна была казаться гораздо легче уже потому, что греческая народность была разбита на множество мелких государств и что оратор, стоя на площади в Афинах, мог говорить чуть не с целой национальностью.
Сословие свободных и полноправных граждан было очень ограниченно в сравнении с целым народонаселением; это сословие одно имело возможность изменять по своему благоусмотрению физиономию государства, а умами этого сословия действительно мог управлять любимый оратор или писатель. Это обстоятельство, конечно, не могло повести к тому, чтобы законы и учреждения, придуманные одним лицом и не воспитанные самой почвой, могли
остановить поток исторической жизни или дать ему произвольное направление; но оно могло, по крайней мере, внушить Платону обманчивые надежды; оно могло уверить его в возможности составлять и прикладывать к делу проекты государственного устройства.
Мы до сих пор видели Платона как поэта, как доктринера; не разделяя его фантастических бредней, мы принуждены были признавать в его созданиях много искреннего воодушевления, много смелости и силы воображения; не сочувствуя его нравственным принципам, мы не могли отказать им во внутренней стойкости и последовательности. Этой последовательности не повредила даже двойственность его воззрений на материю и ее отношения к человеческому духу; как мыслитель, задавшийся известной идеей, Платон смело дошел до крайних выводов; как живой человек он пошел совершенно другой дорогой и доказал, таким образом, в одно и то же время силу своей творческой мысли, крепость своей физической природы и невозможность втиснуть жизнь в узкие рамки теории.
Словом, в конце концов можно вывести заключение, что Платон имеет несомненные права на наше уважение как сильный ум и замечательный талант. Колоссальные ошибки этого таланта в области отвлеченной мысли происходят не от слабости мысли, не от близорукости, не от робости ума, а от преобладания поэтического элемента, от сознательного презрения к свидетельствам опыта, от самонадеянностного, свойственного сильным умам стремления вынести истину из глубины творческого духа, вместо того чтобы рассмотреть и изучить ее в единичных явлениях. Несмотря на свои ошибки, несмотря на полную несамостоятельность своей системы, Платон может быть назван по всей справедливости родоначальником идеалистов.
Составляет ли это обстоятельство важную заслугу пред лицом человечества - это, конечно, такой вопрос, на который ответят различно представители различных направлений в области отвлеченной мысли; но как бы ни был решен этот вопрос, все-таки никто не откажет Платону в почетном месте в истории науки. Есть такие гениальные ошибки, которые оказывают возбудительное влияние на умы целых поколений; сначала увлекаются ими, потом к ним становятся в критические отношения; это увлечение и эта критика долгое время служат школой для
человечества, причиной умственной борьбы, поводом к развитию сил, руководящим и окрашивающим началом в исторических движениях и переворотах. Но Платон не остановился в области чистого мышления и не понял того, что, пренебрегая опытом и единичными явлениями, нельзя понимать истинного смысла исторической и государственной жизни. Он взялся за решение практических вопросов, не умея их даже поставить как следует; его попытки в этом роде до такой степени слабы и несостоятельны, что они распадаются в прах от самого легкого прикосновения критики: в этих попытках нет ни разумной любви к человечеству, ни уважения к отдельной личности, ни художественной стройности, ни единства цели, ни нравственной высоты идеала. [. . .]
ОЧЕРКИ ИЗ ИСТОРИИ ТРУДА ^
История человечества представляет нам бесконечное разнообразие лиц и событий, идей и стремлений, политических систем и нравственных переворотов. Под этим разнообразием форм кроются и медленно развиваются две основные потребности человека, две такие потребности, без удовлетворения которых человек не мог бы ни улучшать свое материальное и интеллектуальное положение, ни даже поддерживать бренное существование личности и породы. Первая из этих потребностей заключается в том, что человек подобно всем другим животным должен предохранять свое тело от разрушительных влияний окружающей природы: ему надо принимать пищу для того, чтобы вознаграждать неизбежную убыль своего организма; надо покрывать свое тело, чтобы сохранять в нем необходимое количество животной теплоты: надо оберегать это тело от слишком быстрых перемен температуры и от вредного действия сырости, зноя и холода; словом, человеку необходимо завоевать себе на земле квартиру, стол, одежду и разные другие материальные обеспечения жизни. Но эта первая потребность может быть удовлетворена только с тем непременным условием, чтобы так или иначе удовлетворялась другая потребность, также чрезвычайно важная, хотя и не так резко бросающаяся в глаза. Эта вторая потребность состоит в том, что человек должен сближаться с
человеком, помогать ему в его предприятиях и в свою очередь находить в нем естественного помощника и союзника. Две основные потребности человека удовлетворялись в различной степени в течение тех тысячелетий, о которых сохранились летописи или предания; чем полнее удовлетворялись они, тем удобнее жилось человеку: чем сильнее, напротив того, увлекались люди посторонними целями и искусственными интересами, тем мрачнее и тягостнее становилась участь огромного трудящегося большинства. {...] Различные видоизменения войны и различные проявления рабства наполняют собою все страницы всемирной истории. Переход от одного вида войны к другому и от одной формы рабства к другой называется благозвучным именем исторического прогресса. И война, и рабство существуют до наших времен; война до сих пор называется своим настоящим именем, а рабство в большей части образованных государств скрывается под другими формами и названиями, менее оскорбительными для просвещенных и сострадательных глаз и ушей.
Отчего произошли на свет война и рабство и отчего они благоденствуют до наших времен, - это такие вопросы, которые не приходится решать между прочим; поэтому для нашей цели будет достаточно обратить внимание читателя на то, что историческое развитие человечества, находящееся до сих пор под влиянием войны и рабства, никогда не удовлетворяло вполне тем двум основным потребностям, от которых зависит счастье и совершенствование отдельных личностей и целых народов. Разные посторонние влияния постоянно мешали человеку посвятить все свои силы мирной и последовательной борьбе с окружающей природою; эти влияния, происходящие от неправильных отношений человека к человеку, самим фактом своего происхождения и существования не позволяли людям сближаться между собою так, чтобы во всякое время находить друг в друге помощников, сотрудников и союзников. Эти постоянные влияния, не имеющие ничего общего с законами природы, очень многочисленны и разнообразны в каждом из новейших обществ. Их так много, и они так перепутаны между собой, что совершенно закрывают от глаз исследователя действительную природу человека и настоящий смысл его необходимой борьбы с предметами и силами окружающего мира. 1...]
Между тем эта природа, так безжалостно терзавшая своего новорожденного младшего брата, была та самая мать-природа, которая доставляет нам в избытке все необходимое, та самая природа, которая дает нам все средства к наслаждению и которая вдобавок настраивает лиры наших сладкогласных поэтов. Чего же недоставало первобытному человеку? Недоставало безделицы. Во-первых, знания этой природы. Во-вторых, уменья сближаться с подобным себе человеком и находить себе в нем естественного союзника. На каждом пути первый шаг обыкновенно оказывается самым трудным. Первое усилие изобретательного ума, проявившееся в том, что человек вооружился какою-нибудь деревянной дубиной или попробовал на каком-нибудь бревне переплыть через небольшой ручей, было, может быть, самым удивительным подвигом человечества, самым верным и блестящим предзнаменованием будущей великой судьбы нашей породы.
Первая попытка сближения человека с человеком, попытка, выразившаяся каким-нибудь безобразным мычанием, подергиванием лицевых мускулов и беспокойным движением руки, была, по всей вероятности, важнее и плодотворнее по своим последствиям, чем самые удивительные и сложные комбинации позднейших создателей римского права. Первые успехи людей в практическом ознакомлении с силами и законами природы и в создавании языка как могучего и незаменимого орудия сближения между собою были, конечно, медленны и вялы; но зато каждый последующий шаг совершается легче и быстрее предыдущего. Первые, полумифические предания, открывающие собою историю каждого народа, застают людей уже на очень высокой степени умственного развития и материального благосостояния. Язык уже создан совершенно и применяется уже к таким целям, которые не имеют ничего общего с грубыми потребностями животной жизни. На языке этом существуют уже песни, космогонические мифы и героические эпопеи.
Человек живет охотою и скотоводством: он уже не боится диких зверей; он сам отыскивает и преследует их; у него есть оружие; ему удалось покорить себе некоторые породы животных и обратить их в прочную собственность. Наконец, он делает то же самое с растениями; возникает первобытное земледелие, которое даже в самом грубом виде предполагает очень обшир-
ные знания сил и законов природы; чтооы сделаться земледельцем, человеку надобно, во-первых, узнать, что зерна известных растений заключают в себе питательное вещество; во-вторых, надо узнать, что зерна, положенные в землю, производят новые растения; в-третьих, надо узнать, на какой земле эти зерна могут дать росток; далее, надо узнать, в какое время года их сеять и когда убирать. Все эти сведения приобретаются только опытом и составляют ряд удивительных открытий, перед которыми бледнеют паровые машины и электрические телеграфы, составляющие славу и гордость нашего века.
Мы не знаем настоящей цены этим открытиям, потому что они с незапамятных времен составляют общее достояние масс; но если мы перенесемся воображением к тем векам отдаленной древности, в которых открытия эти были сделаны, если мы представим себе, как беден был тогдашний человек опытами, знаниями и, следовательно, мыслями, то подобные открытия покажутся нам почти необъяснимыми чудесами и во всяком случае чисто героическими подвигами младенческого ума первобытного человека. Такие подвиги могут быть воспроизведены только в фантастической сказке или в эпической поэме. На этом основании я принужден в этих очерках брать человека и его отношение к природе уже в том моменте развития, когда первые, труднейшие и величайшие открытия сделаны. Я всегда буду, таким образом, предполагать, что язык как орудие сближения уже создан, что приручение домашних животных уже совершено и что первые, важнейшие начатки земледелия уже отысканы наблюдательным умом древнего человека. [...] Человеку вместе со всеми другими животными свойственно стремление размножаться, и мы видим, действительно, что размножение людей составляет непременное условие всякого прогресса. Человеку свойственно искать сближения с другими людьми, и оказывается на самом деле, что только соединенные человеческие силы могут успешно бороться с природой. Человеку свойственно искать себе материальных удобств, а мы замечаем везде, что чем усерднее он их ищет, т. е.
чем сильнее он работает мозгом и мускулами, тем быстрее улучшается его положение. Каждая потребность человека может найти себе удовлетворение, и чем полнее она будет удовлетворяться, тем более будет оказывать-
ся средств удовлетворять ее в будущем. Но из этого никак не следует выводить то лестное заключение, что потребности человека действительно удовлетворяются всегда и везде. На земном шаре существует множество различных организмов, которые все могут жить и развиваться в соответственной им обстановке; но каждый из этих организмов может быть искусственно поставлен в такое пбложение, при котором он или зачахнет, или разрушится. Положите рыбу на берег, бросьте птицу в воду, заприте в одно стойло лошадь, а в другое кошку и положите перед первою пуд сырого мяса, а перед второй меру овса, и вы увидите, что четыре организма будут разрушены - первые очень быстро, последние довольно медленно. Если бы нашелся такой проказник, который мог бы перетасовать таким образом все существующие организмы, то в короткое время весь земной шар покрылся бы трупами, чего нельзя было бы приписать простому действию законов природы, потому что комбинации, производящие такой coup de theatre , составляют только игривое проявление единичной воли.
Разрушить произвольным вмешательством всю органическую жизнь на земном шаре невозможно, но повредить в какой-нибудь отдельной стране правильному развитию человеческого труда вовсе не трудно: для этого не требуется даже злонамеренности - одно незнание производит искусственные комбинации в межчеловеческих и общественных отношениях; при таких комбинациях удовлетворение многих человеческих потребностей становится невозможным, и самое существование таких потребностей делается источником страданий и приводит к погибели точно так же, как потребность дышать губит птицу, погруженную в воду, или потребность принимать пищу - кошку, находящуюся tete-a-tete с мерою овса. Очевидно, что тут виновата не потребность, а уродливая комбинация. Каждая из европейских наций прошла через множество подобных комбинаций, но натура человека так крепка и эластична и естественное течение событий настолько сильнее ошибочных расчетов и произвольных распоряжений, что, несмотря на все исторические несчастия, мы все-таки замечаем в передовых странах Европы постоянное возрастание народонаселения, постоянное улучшение технических приемов и вследствие этого постоянное стремление к переходу от тощей почвы к более плодородной. Но в некоторых
землях враждебные влияния были до такой степени сильны, что они превозмогали действие естественных стремлений человека: народонаселение убывало, материальное довольство уменьшалось, техническая ловкость и изобретательность терялись, и человек покидал богатую почву, чтобы снова добывать себе скудное пропитание на тощих и сухих землях. Войны, порабощение труда и разные видоизменения административного произвола составляют главные причины таких печальных явлений. [...1 Труд есть борьба человека с природою; в борьбе <то сей, то оный на бок .гнется>; когда побеждает природа, мы называем труд неудачным; когда побеждает человек, мы говорим, что труд удачен; победы бывают более или менее полные, и, сообразно с этим, труд бывает совершенно или несовершенно удачным. На одну совершенную удачу обыкновенно приходится несколько несовершенных удач и несколько совершенных неудач.
Так как совершенная удача случается сравнительно редко, то мы говорим, что для достижения такой удачи надо преодолеть сильное сопротивление природы.
Конечно, все эти выражения: <борьба с природой>, <сопротивление природы> при ближайшем рассмотрении оказываются простыми метафорами. Природа вовсе не борется с нами и не старается злоумышленным сопротивлением разрушить наши замыслы и повредить нашим интересам. Наши неудачи или неполные удачи просто происходят от нашего неуменья и неполного знания причин и следствий; но от чего бы они ни происходили, они несомненно существуют и оказывают свое влияние на ценность предметов, производимых трудом. {...] К сожалению, между теоретическим знанием и практическим приложением лежит до сих пор во всех отраслях нашей деятельности глубокая и широкая бездна. Теоретическая гигиена давно твердит людям, что для их организма необходимы чистый воздух, свет, теплота, свежая и обильная пища, а между тем все эти советы гигиены звучат горькой насмешкой для каждого, кто сколько-нибудь знаком с бытовыми условиями огромного большинства. Большие города, грязные переулки и дворы, темнота, сырость, голод, холод, разлагающаяся пища, гниющая вода, - все это существует в огромных размерах и нимало не смущается предписаниями гигиенической науки. К довершению нелепости находятся люди,
которые все эти явления оправдывают как неизбежные следствия неизменных естественных законов.
<Вольно ж им плодиться, как свиньям, - говорит мальтузианец Милль, - они сами виноваты, и нам, людям приличным, не следует становиться между прегрешением и наказанием>.
Весь исторический ход событий, породивший такое повсеместное практическое порицание гигиены, представляется каждому мыслящему человеку обидным и бесконечно долгим недоразумением, перевешивающим в значительной степени то благодетельное влияние, которое должны были бы оказать на судьбу нашей породы великие открытия естествознания. Можно было бы, глядя на продолжающиеся исторические недоразумения, усомниться в силе этих открытий, усомниться в их приложимости к вседневной жизни всех людей, можно было бы принять эти открытия за новое видоизменение монополий и привилегий, если бы неподкупный дух анализа, пробужденный естественными науками, не проник в исследование существующих форм общественной и экономической жизни. Та минута, в которую плодами этого исследования можно будет поделиться со всем человечеством, откроет собой новую эру справедливости, физического здоровья и материального благосостояния.
Препятствий много, минута эта далека. Но к приближению этой минуты направлены все усилия всех честных работников мысли на земном шаре; нет тех препятствий, которых не победила бы, рано или поздно, энергия мысли и силы честного убеждения, нет тех испытаний, которые бы испугали людей, сознающих в себе естественных депутатов и защитников своей породы, и потому славное будущее человечества не может погибнуть. Знание есть сила, и против этой силы не устоят самые окаменелые заблуждения, как не устояла против нее инерция окружающей нас природы.
Всякая победа человека над инерцией природы увеличивает пользу окружающей нас материи и уменьшает ценность предметов нашего потребления. Пользою предметов измеряется сила человека над природой, поэтому польза увеличивается, когда люди сближаются между собой. Ценностью предметов измеряется, напротив того, сила природы над человеком; поэтому ценность уменьшается при сближении людей между собою. Одинокому поселенцу приходится бегать за водой к реке за не-
сколько сот шагов, так что каждое ведро воды стоит значительного количества труда. Когда число поселенцев увеличивается, то им удается вырыть колодец возле самых домов; ценность воды уменьшается, но польза ее увеличивается, потому что ее употребляют в быту чаще и в большем количестве. Потом поселенцы ставят над колодцем насос, который еще облегчает добывание воды и, уменьшая ее ценность, снова увеличивает ее пользу. Наконец, когда силы поселения оказываются уже очень значительными, вода проводится в дома, после чего каждому из жителей стоит только отвернуть кран, чтобы добыть себе целые бочки воды. Ценность падает, таким образом, до самой низкой степени, а польза увеличивается до самых больших размеров. Этот простой пример, в котором нет ни натяжки, ни произвольной гипотезы, показывает нам, что ценность и польза предметов находятся всегда в обратном отношении между собой. Кроме того, этот пример подтверждает еще раз ту истину, что дружное соединение человеческих сил распространяет свое благоприятное влияние на все мелкие подробности вседневной жизни.
XII
{...] При борьбе с природою человек никогда не встречает сознательного сопротивления своему сознательному нападению; при борьбе человека с человеком коса находит на камень: насилие встречается с насилием, хитрость отражается в хитрости, суровая воля рабовладельца натыкается на пассивное, но сознательное упорство раба. Борьба затягивается, усложняется и принимает на себя бесконечное разнообразие видоизменений. Семейство оказывается для первобытного человека превосходной школой безнравственности. Из этой школы он выносит очень относительные сведения по части естественного гладиаторства и самородного макиавеллизма; за пределами семейства он встречается с воспитанниками других учебных заведений, в которых преподавались те же элементарные науки, с некоторыми изменениями и дополнениями в программе и в плане.
Встретившиеся юноши начинают пробовать друг над другом силу и убедительность своих научных аргументов и стратегических приемов. Пределы диспутов расширяются: первобытные силлогизмы совершенствуются и усложняются. Война, политика рабства, эксплуатация,
7 Заказ 85
воровство и грабеж, - все эти различные видоизменения одного общего начала приводятся в стройные и красивые системы. Человеческий ум развертывается во всем своем величии и блеске и производит в этом направлении такие же превосходные усовершенствования, какими являются в области производительного труда паровые машины и приложение химии к земледелию. Не рискуя ошибиться, можно даже сказать, что элемент присвоения развился гораздо быстрее, чем элементы труда и обмена услуг; этот первый элемент достиг полнейшего совершенства и успел уже просочиться в практическое применение тех открытий, которые подарило человечеству естествознание, составляющее одно из важнейших и плодотворнейших проявлений элемента труда. Элемент присвоения преобладает во всех существующих обществах, везде и всегда искажает природу человека и во всех бедствиях частной и общественной жизни является единственной причиной страданий и преступлений. {...] Развитие механических и химических процессов, превращающих сырой материал в предмет, годный для потребления, или в орудие, облегчающее дальнейшее производство, составляет для общества важнейший шаг вперед, к богатству, к свободе и к мирному наслаждению разумной трудовой жизнью. Человеческая личность развилась всего роскошнее и выбилась из-под средневекового гнета феодалов всего полнее именно в тех странах, в которых развернулась разнообразная ремесленная деятельность. Эпоха освобождения и возвышения человеческого достоинства совпадает везде с эпохой пробуждения технической изобретательности и предприимчивости. Человек, начинающий чувствовать себя властелином природы, не может оставаться рабом другого человека. Но элемент присвоения, отравивший торговлю и извращающий в свою пользу пути сообщения, не может и в этом случае оставаться в бездействии. Когда сделано какое-нибудь открытие, то близорукие люди стараются прежде всего не о том, чтобы обратить это открытие против инертного сопротивления природы, а о том, чтобы сделать из него оружие против тех людей, которым оно неизвестно или недоступно. Положим, что в одной земле открыта возможность прилагать силу пара к производству тканей; эта земля родит лен; сделанное открытие даст средства производить огромное количество полотна, употребляя на эту работу малое количество труда; стало
быть, труд сберегается и может быть приложен к дальнейшему усовершенствованию в разведении льна. Кроме того, жители страны становятся богаче, потому что каждый из них вместо одной рубашки может приобрести себе дюжину. Так должно быть, но бывает совсем не так. Люди, разжившиеся торговлей, тотчас заводят себе новые машины, а те люди, которые не могут завести машин, принуждены покупать полотно почти по той цене, по которой оно продавалось до изобретения и применения паровых двигателей. Прежде в стране было множество ткачей, работавших на ручных станках, в свою собственную пользу; теперь обладатели машин совершенно отбивают у них работу; они, обладатели машин, понижают цену полотна как раз настолько, насколько нужно, чтобы убить мелкую промышленность, но совсем не настолько, насколько они без убытка себе могли бы понизить цену вследствие облегчений, произведенных новым открытием.
Таким образом, роковой удар, нанесенный мелким производителям, вовсе не уравновешивается той ничтожной пользой, которую получают потребители. Вся выгода валится в карман посредника, стоящего между производителем, т. е. поденщиком, работающим на фабрике, и потребителем, т. е. человеком, покупающим полотно.
Если бы человеческий труд в данной стране распределялся по различным отраслям производства совершенно расчетливо, так, чтобы не терялись ни время, ни способности работников, тогда, конечно, ткачи, принужденные оставить свои ручные станки, могли бы тотчас приняться за земледелие и обогатить страну приращением сырого продукта. Но в действительности бывает сплошь и рядом так, что одни работники голодают от недостатка работы, между тем как несколько других областей промышленности в той же стране могли бы много выиграть, если бы привлекли к себе большое количество рабочих рук.
(...] Усовершенствования в химических и механических процессах переработки очень часто приносят массе общества значительный вред, потому что эти усовершенствования всегда монополизируются теми самыми людьми, которые конфисковали в свою пользу все удобства и наслаждения жизни. Увеличивая могущество одних и бессилие других, открытия и изобретения увеличивают неравенство и порабощение. Если бы такое по-
ложение вещей не носило в самом себе зародыша разрушения, если бы можно было думать, что оно прочно и устойчиво, тогда надо было бы сознаться, что каждое наше открытие, улучшающее орудие монополистов, есть новое бедствие, обрушивающееся на нашу породу. Теперь всеми сделанными открытиями пользуется ничтожное меньшинство, но только очень близорукие мыслители могут воображать себе, что так будет всегда.
Средневековая теократия упала, феодализм упал, абсолютизм упал; упадет когда-нибудь и тираническое господство капитала. {...] {...] Массы воспитываются не школьной указкой, не крупицами, падающими с умственной трапезы пресытившихся старших братьев, а исключительно только правильным, здоровым и незадержанным развитием общественной и экономической жизни. Когда устраняются препятствия, лежавшие на пути этого развития, когда появляется свобода труда, когда этому свободному труду открываются разнообразные приложения, когда каждый отдельный кусочек серой массы начинает чувствовать себя человеком и быстро схватывает себе на лету те сведения. Которые необходимы ему для жизни. Тогда, и только тогда, становятся действительно полезными и школы, стоявшие прежде пустыми, и популярные руководства, которые до сего времени никого не могли научить уму-разуму. Не школа преобразовывает жизнь, а, напротив того, жизнь создает для себя школу и приспособляет ее к своим потребностям и стремлениям.
Пробуждение масс, необходимое для вступления людей в истинную цивилизацию, всегда производится только каким-нибудь решительным поворотом в течение общественной и экономической жизни, а не громкими и гуманными кликами старших братьев, подвизающихся на пользу младших в литературе и на различных кафедрах. Каждый поворот, действующий освежительно на жизнь и самосознание масс, обыкновенно заключается в том, что эти массы освобождаются от какой-нибудь стеснительной опеки и полнее прежнего предоставляются естественному ходу собственных инстинктов и стремлений. Чем больше эта темная масса, о которой так соболезнуют просвещенные деятели, получает возмож-.' ность жить собственным дрянным умишком, тем удобнее .
она устраивает свой быт, тем быстрее она богатеет, тем рациональнее становится ее земледелие и тем че-
ловечнее делается каждый из ее отдельных кусочков.
Если бы масса с самого начала истории была представлена собственной горькой участи, то рациональное земледелие давно утвердилось бы во всем мире, и мы бы теперь не имели случая восхищаться тем, что в том или другом государстве большая часть жителей умеет читать и писать. Но зато история была бы совершенно лишена того удивительного драматизма, который придают ей великие подвиги и кровавые перевороты. История была бы утомительно однообразна, как нравоучительная биография добродетельного семьянина. Старшие братья никак не могли допустить подобного оскорбления законов эстетики, и они начали заботиться о массах с той самой минуты, как сознали свое старшинство и вникли в свои обязанности к младшим. Они тотчас начали вовлекать своих неэстетических братьев в драматические войны, в эпические торговые предприятия и в трагикомические ошибки по части мануфактурной конкуренции. Усилия просвещенных эстетиков увенчались более или менее полным успехом, и совокупность этих успехов составляет канву той весьма изящной драмы, которая называется, всемирной историей. Где не мешаются в дело старшие братья - там мир и богатство; где они мешаются - там драматизм и эффектность.
Одно другого стоит, но так как старшие братья более или менее везде болели душой об участи младших, то драматизма и эффектности оказывалось и до сих пор оказывается на белом свете несравненно больше, чем мира и богатства. Рациональное же земледелие до сих пор принадлежит везде к далекой области мечты и желаний. Правильный прогресс прямо ведет в эту область, но когда начнется этот прогресс и когда он дойдет до своих результатов - эти вопросы интересные, но нерешенные. {...] 1...] Человеческое общество в первоначальной его форме можно представить себе в виде пирамиды, разгороженной на несколько этажей. В самом нижнем этаже работают люди, добывающие сырые материалы; они находятся в непосредственном соприкосновении с землей, и их этаж составляет основание всего строения, потому что в остальных ярусах люди только перерабатывают или передают друг другу из рук в руки то, что отрывают от земли обитатели нижнего яруса. Во втором этаже совершается механическая и химическая обра-
ботка добытых материалов. В третьем этаже действуют люди, занимающиеся перевозкой и устраивающие пути сообщения. В четвертом обитают все разнообразные классы людей, живущих производительным трудом нижнего этажа.
Равновесие этой общественной пирамиды будет тем устойчивее, чем обширнее будут нижние два этажа в сравнении с верхними и чем значительнее вес нижних этажей будет превышать тяжесть верхних. Нижние этажи должны быть обширнее - это значит, что большее число людей должно заниматься добыванием и переработкою сырых продуктов, а не перевозкой с места на место и не разнообразным переливанием из пустого в порожнее. Нижние этажи должны быть тяжелее. Так как специфическая сила человека заключается не в мускулах, а в мозгу, то весом человека в переносном смысле может быть названа сумма его деятельных умственных способностей. История показывает нам, что приобретает и удерживает господство в обществе именно тот класс, или круг людей, который владеет наибольшим количеством развитых умственных сил. Преобладанию аристократии во Франции пришел конец, когда перевес ума, таланта и образования оказался в рядах достаточной буржуазии, а преобладанию буржуазии также придет конец, когда тот же перевес перейдет в ряды трудящегося пролетариата. Следовательно, как мы говорим, <нижние этажи должны быть тяжелее>; это значит, что в массах земледельцев и фабричных должно сосредоточиваться и обращаться больше знаний, чем в кучках людей, занимающихся делом исключительно потребления продуктов.
В тех цивилизациях, которые уже погибли, и в тех, которым угрожает погибель, нарушаются самым неосторожным образом оба условия, необходимые для поддержания устойчивого равновесия. В каждой из пирамид, соответствующих этим цивилизациям, устроен очень замысловатый механизм, посредством которого большая часть продуктов, добываемых и превращаемых в двух нижних этажах, с мгновенною быстротою переносится в верхний ярус, где они тотчас же и потребляются.
Благодаря этому механизму жильцы четвертого этажа пользуются изобилием и имеют возможность употреблять значительную долю своего вечного досуга на развитие умов и сердец. Обитатели нижних этажей знают
что на антресолях жить очень весело; поэтому во всей пирамиде господствует неистовое желание карабкаться кверху; кверху лезут и гастрономы, и честолюбцы, и тщеславные посредственности, но туда же лезут и замечательные таланты, и люди, безукоризненные в нравственном отношении, потому что только в верхнем этаже можно найти умственную деятельность и некоторую степень нравственной самостоятельности.
Красота, ум, талант, богатство, железная воля,все, что в каком-нибудь отношении составляет силу человека, все это употребляется на переправу в верхний этаж. Внизу остаются только те, которых природа и обстоятельства лишают всякой возможности подняться.
Эти невольные обитатели нижних ярусов бедны, тупы, слабы и забиты. Кто поднялся наверх, тот старается удержаться наверху и упрочивает там квартиры для своих детей. Кто не может быть барином наверху, тот идет наверх в лакеи, потому что лакея кормят и одевают лучше, чем производительного работника. Кроме тех людей, которые попадают наверх по собственной охоте, есть и другие, которых затаскивают туда насильно. Конскрипции Наполеона 1 затащили в высокие хоромы более миллиона французских граждан, которые предпочли бы оставаться внизу, за сохою или за ткацким станком.
Когда, таким образом, все, что сильно, умно и талантливо, лезет или привлекается наверх, тогда, конечно, производительные работы нижних этажей идут вяло и плохо. Жильцы беднеют, ссорятся между собою за кусок хлеба и производят преступления против личности и собственности. Чтобы разбирать ссоры, необходимы суды и адвокаты; чтобы предупреждать и преследовать преступления, необходима разнообразная полиция; чем больше ссор и преступлений, тем больше судей, адвокатов и полицейских, которые все также живут в четвертом этаже и, увеличивая его тяжесть, увеличивают неустойчивость общего равновесия. Чем беднее жильцы нижних этажей, тем более они зависят от произвола верхних капиталистов; чем невыносимее жизнь внизу, тем сильнее и беспокойнее стремление наверх; люди бегут из нижних этажей и кверху, и совсем вон из пирамиды, куда-нибудь в Америку или в Австралию.
Камни пирамиды вынимаются, таким образом, из основания и кладутся на вершину или выбрасываются вон.
Основание постоянно становится уже, а вершина шире и тяжелее. Вся эта история неминуемо должна кончиться тем, что пирамида рухнет и превратится в безобразную кучу мусора. Это уже дело бывалое. Такие пассажи сделаются невозможными только тогда, когда работник будет образован и доволен своим положением.
Мы уважаем труд, но этого мало. Надо, чтобы труд был приятен, чтобы результаты его были обильны, чтобы они доставались самому труженику и чтобы физический труд уживался постоянно с обширным умственным развитием. Пока это не будет сделано, всякая цивилизация будет находиться в неустойчивом равновесии перевернутой пирамиды. А как же это сделать? Не знаю.
Рецептов предлагалось много, но до сих пор ни одно универсальное лекарство не приложено к болезням действительной жизни.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Впервые статья напечатана в журнале <Русское слово> (1861.
№ 4). Она является откликом на книгу <Обозрение философской деятельности Сократа и Платона>, по Целлеру. Сост. А. Кяеванов>.
Печатается с сокращениями по кн.: Писарев Д. И. Избранные философские и общественно-политические статьи. М..: Политиздат 1949. С. 39-67.
2, Приличный молодой человек, прекрасная молодая особа.
3. Статья написана в Петропавловской крепости. Впервые опубликована .в журнале <Русское слово> (1863. №9. С. II-12).
Печатается с сокращениями по кн.: Писарев Д. И. Избранные философские и общественно-политические статьи. С. 153-285.
4. Эффект, неожиданное событие.
5. Наедине.
6. Всеобщая воинская повинность.
АНТОНОВИЧ МАКСИМ АЛЕКСЕЕВИЧ М. А. Антонович родился 18 апреля 1835 г.
(по некоторым данным 1836 г.) в семье дьячка в г. Белополье Харьковской губернии.
Рано лишился родителей. Дед отдал его в Ахтырское духовное училище, окончив которое Антонович поступает в Харьковскую семинарию. В последние годы учебы в семинарии он увлекся естествознанием и посещал пуб-
личные лекции профессоров-естествоиспытателей Харьковского университета.
Как окончивший семинарию с серебряной медалью М. А. Антонович был рекомендован для учебы в Петербургскую духовную академию, куда он и поступил в 1855 г. В Петербурге юноша знакомится с передовой русской публицистикой. Работы Белинского, Герцена, Добролюбова, Чернышевского убеждают Антоновича в необходимости порвать с религией и посвятить себя журналистской, просветительской деятельности.
Первые статьи-рецензии <Что иногда открывается в либеральных фразах!> и <Материалы для истории простонародных суеверий> Антонович написал под непосредственным руководством Н. А. Добролюбова еще будучи слушателем духовной академии. Они были опубликованы в прогрессивном русском журнале <Современник>.
После окончания Петербургской духовной академии в 1859 г. в звании кандидата богословия Антонович отказался занять должность профессора Костромской семинарии. Н. Г. Чернышевский, который после отъезда Н. А. Добролюбова за границу на лечение привлек М. А. Антоновича к сотрудничеству в <Современнике>, помог ему освободиться от духовного звания, получить паспорт и остаться в Петербурге. Работа в <Современнике>, влияние Н. Г. Чернышевского привели к радикализации взглядов М. А. Антоновича, к переходу его на позиции материализма. Этому способствовало также знакомство с Сеченовым, чьи лекции по физиологии он в то время посещал.
В начале 60-х годов Антонович выступает на стороне Чернышевского в его философской полемике с идеалистами. В статьях <Два типа современных философов>, <О гегелевской философии>, <Современная физиология и философия> и других он проявил себя сторонником материалистической линии русской философии.
Когда в ноябре 1861 г. скончался Н. А. До-
бролюбов, Н. Г. Чернышевский предложил Антоновичу возглавить критический отдел <Современника>. Уже первые его работы: <Асмодей нашего времени>, критиковавшая роман Тургенева <Отцы и дети>, и <О почве (не в агрономическом смысле, а в духе <Времени>)>, направленной против журнала братьев Достоевских, показали русскому читателю, что он имеет дело с прогрессивно мыслящим политическим публицистом и критиком.
Некоторые источники сообщают о том, что в это время М. А. Антонович принимал участие в деятельности нелегальной революционной организации <Земля и воля>, в частности, помогал в составлении прокламаций. После ареста Н. Г. Чернышевского он продолжил сотрудничество с новой редакцией <Современника>. Антонович принял активное участие в полемике <Современника> и <Русского слова>, которая, будучи полемикой внутри революционно-демократического лагеря, затрагивала многие основополагающие теоретические проблемы, особенно эстетические. В статьях <Лжереалисты> и <Современные эстетические теории> он выступил против эстетической концепции Д. И. Писарева, его <разрушения эстетики>. Часть статей, предназначенных для <Современника>, была запрещена царской цензурой.
После закрытия <Современника> в 1866 г.
М. А. Антонович публикуется изредка и нерегулярно в различных повременных изданиях, в том числе в журналах <Космос>, <Новое обозрение>, занимается переводами исторической и философской литературы. В конце XIX в. он поступил на службу в государственный банк, где прослужил до 1908 г., а затем вышел в отставку. В 1896 г. он публикует книгу <Чарльз Дарвин и его учение>, в которой высоко оценивает научный подвиг английского естествоиспытателя. Несколько страниц в этой книге публицист посвящает К. Марксу, защищает его учение от фальсификаторов. После выхода в 1909 г. сборника <Вехи> Антонович
в ряде статей выступил с критикой антидемократических, антиматериалистических высказываний его авторов.
В последние годы жизни М. А. Антонович страдал нервным расстройством, потерей памяти. Умер он в ноябре 1918 г., похоронен рядом с Белинским и Добролюбовым на Волковском кладбище в Петербурге.
СОЧИНЕНИЯ
1. Антонович М. А. Избранные статьи. Философия. Критика. Политика.
Л.: Гослитиздат, 1938. 584 с.
2. Антонович М. Л. Избранные философские сочинения. М.: Госполитиздат, 1945. 372 с.
3. Антонович М. А. Литературно-критические статьи. М.; Л.: Гослитиздат, 1961. 515 с.
ЛИТЕРАТУРА
1. Коган Л. М. А. Антонович и <Вехи> // Вопросы истории. 1949. № 1.
С. 98-102.
2. Пеунова М. Я. Мировоззрение М. А. Антоновича. М.: Изд-во АН СССР, 1960. 191 с.
3, Чубинский В. В. М. А. Антонович. Очерк жизни и публицистической деятельности. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. 194 с.
ЕДИНСТВО СИЛ ПРИРОДЫ '
В бедственном положении находится в настоящее время идеалистическая натурфилософия, и ее положение кажется еще бедственнее от контраста с блестящим положением эмпирической философии природы. Натурфилософия стоит много времени на одном месте без всякого движения, кажется даже, как будто она перестала существовать и замерла навеки; она и до сих пор сохраняет тот вид, в каком оставили ее знаменитые немецкие идеалисты нашего столетия. После них не было ни одной, сколько-нибудь заслуживающей внимания попытки со стороны идеалистов - создать систему натурфилософии, соответствующую современной ступени развития; современные натурфилософы ограничиваются варьированием и уж много что подновлением и подкрашиванием натурфилософии Гегеля и других философов из времен отдаленных. {...]
Между тем эмпирическая философия природы работает неутомимо и с каждым днем ее усилия становятся энергичнее, потому что они награждаются и поощряются блестящими успехами; каждый год, можно сказать, даже каждый месяц, опыт открывает новые факты или новые стороны в прежде известных фактах и его открытия дают философии природы возможность развивать, дополнять и обобщать ее взгляды на природу; ее предположения и теоретические выводы находят опытное подтверждение и в свою очередь служат твердыми основаниями для дальнейших более общих предположений и выводов. Эмпирическая философия природы тесно связана с опытными науками о природе и вполне зависит от них, и потому блестящие успехи опытных наук суть вместе с тем и успехи эмпирической философии. Эти успехи не только ярко обрисовывают неподвижность натурфилософии, но еще прямо подрывают ее основания; почти каждое вновь приобретенное положение эмпирической философии более или менее прямо опровергает то или другое воззрение натурфилософии. Напр., натурфилософия для доказательства своей отчаянной идеалистической мысли, будто идеи вещей стали существовать прежде самих вещей, т. е. напр., прежде явилась идея дерева, а потом уже самое дерево, - указывала на единство типа в устройстве органического царства, т. е. на тот факт, что все животные имеют общее сходство в строении, так же как и все растения, что органы животных самых различных классов устроены по одному плану, по одной мысли, что между ними есть известного рода аналогия и подобие. Из этих фактов немецкая натурфилософия заключала, что <идея предшествует существам>, прежде чем появились организмы, уже <существовала определяющая их идея, довременное предначертание> и т. д. Теперь же опытная наука и опытным путем доказывает, что единство типа в устройстве организмов может иметь совершенно иную причину, что оно вполне может объясняться единством происхождения организмов. Такое приобретение опытной науки уже заключает в себе прямое опровержение умствований натурфилософии о предсуществовании идей.
Если даже теория происхождения всех организмов из одного первоначального общего источника и не есть еще строго доказанная истина, не может пока считаться твердым фактом опытной науки, то уже одно появление её
очень важно, важна выразившаяся в ней попытка подвергнуть опытному решению вопрос, который немецкая натурфилософия считала доселе своим безраздельным достоянием, дать объяснение явлению, которое считалось недоступным для эмпирической философии и необъяснимым ничем иным, кроме идеалистического принципа существования идей предметов прежде самих предметов. Оказывается, что очень возможно и эмпирическое объяснение, совершенно устраняющее идеалистический принцип, и это оказалось после одной первой попытки, стало быть, заветная, заколдованная граница перейдена. 1...] {...] Опытные науки не могли помочь эмпирической философии, потому что они сами находились под сильным влиянием идеализма, невольно и бессознательно стремились к тому, чтобы подбирать опытные доказательства к тем положениям, которые измыслила натурфилософия.
Они принимали эти положения как несомненные истины и с точки зрения их изучали все эмпирические явления.
Так, например, опытные науки приспособлялись к философской телеологии и теодицее и везде преследовали идеалистическую целесообразность; они верили предсуществованию идей и предначертанным типам, и вся теоретическая сторона в учении о типах органических существ главным образом утверждалась на этой вере и сообразовалась с нею. Под влиянием же идеалистической натурфилософии опытные науки разрывали явления природы и дробили их по самой сущности и потому, напр., в основании космических и физических явлений предполагали один особый принцип, а в основании органических явлений другой, тоже существенно отличный от первого; далее, сама органическая жизнь дробилась в принципе на две части, на растительную и животную, и в основании каждой из них предполагались особые существенно различные агенты; наконец, даже животная жизнь разрывалась на две части и высшие проявления ее противополагались низшим, подобно тому, как органическая жизнь противополагалась неорганической или животная растительной. Против такого двойного напора идеализма и зараженных идеализмом опытных наук не могла устоять эмпирическая философия природы, з-ащищавшая единство природы и рассматривавшая все ее явления с точки зрения одного принципа. Но опытные науки постепенно освобождались от влияния идеалисти-
ческой философии и, руководимые единственно опытом, сделали поразительные успехи, которые все оказались в пользу эмпирической философии; точные исследования доказали единство и существенное тождество тех явлений, которые прежде приписывались существенно различным агентам, и тем опровергли дробления идеализма и подтвердили мысль эмпирической философии о единстве природы и существенном тождестве ее явлений. Впрочем, они подтвердили только часть или несколько сторон этой мысли, а не всю ее - в том широком объеме, какой она имеет в эмпирической философии, которая объединяет и такие явления, тождество которых еще не доказано строгим, положительным опытом. Но и то много значит, что положительные науки подтверждают по крайней мере принцип и общую цель эмпирической философии природы; если не вполне доказывают ее идею единства природы, то больше и больше собирают фактов, наводящих на эту идею, позволяющих с достаточной основательностью заключать о ней. Опыт не может поручиться за то, что идея единства явлений, лежащая в основании эмпирической философии, приложима ко всем случаям и явлениям, но в то же время всею своею силою он вполне может ручаться за то, что она приложима к некоторым случаям, что она верна относительно многих явлений и именно тех, которые разрывает идеалистическая философия, и вслед за нею разрывала прежде и опытная наука. Таким образом, опыт свидетельствует, что путь эмпирической философии надежнее и плодотворнее, чем идеалистический метод, что ее идея единства совершенно верна в известных пределах; а это дает философии значительное право сделать несколько шагов дальше опыта, идею, подтвержденную опытом, во многих явлениях аналогически продолжить и перенести ее на другие и даже на все явления. В этом случае эмпирическая философия доходит до другой крайности, противоположной той, до какой доходили последовательные идеалисты, уничтожавшие самостоятельность одного ряда явлений в пользу другого. Реальное у них превращалось в идеальное, а эмпирическая философия - наоборот идеальное превращает в реальное; идеалисты утверждали, что все объективное произошло из субъективного, а эмпиристы, напротив, говорят, что субъективное есть не что иное, как результат и явление объективного; по идеализму выходит, что не-Я, т. е. внешняя природа,
есть объективированная ветвь или часть Я, а по эмпиризму - что Я есть не что иное, как развившаяся до субъективности часть или ветвь не-Я. Вот две противоположные крайности, к которым попеременно обращается философствующая мысль; средины между ними нет или этой срединой, уродливым компромиссом, может удовлетвориться только слабый ум, не могущий возвыситься до строгой последовательности мышления, и все великие умы от первого пробуждения философской мысли и до настоящего времени держались той или другой из указанных крайностей. Но крайность эмпирической философии имеет в настоящее время на своей стороне то преимущество, что если и не вся она, то половина или по крайней мере треть этой ^крайности подтверждается опытом, современным направлением, успехами и открытиями опытных наук, которые несомненно доказали относительно целого довольно большого ряда явлений, что в основании их лежит одно общее, нечто реальное и объективное, которые открыли в природе один общий план постепенного развития и совершенствования, перехода от простейшего к сложнейшему, от объективного к субъективному. Относительно явлений, непосредственно доступных опытным наукам, этот план несомненен; эмпирическая же философия распространяет этот план и на явления, недоступные непосредственному опыту, на всю природу, и на таком основании предполагает, что то, в чем идеализм видит самостоятельные, отдельные, ни с чем не связанные миры явлений, на самом деле есть только высшая ступень, развившаяся из низшей, что эти миры суть звенья, существенно связанные между собой и ведущие начало от первого простейшего звена. Таким образом, в этом случае и эмпирическая философия, подобно идеалистической, является умозрением, делающим очень большой и отважный шаг в наведении и аналогии; но все-таки это умозрение, так сказать, хоть одной ногой опирается на опыт, на все направление опытных наук, тогда как идеалистическая философия вращается исключительно в сфере чисто умозрения, опирается только на одни отвлеченные логические формы и иногда приходит в совершенное противоречие с опытом, вследствие чего и кажется иногда странною даже обыкновенному пониманию простого здравого смысла.
Но отличаясь выгодно от идеалистической натур-
философии своею основательностью и согласием с опытными науками, эмпирическая философия природы уступает ей систематичностью, цельностью и связностью.
Эмпирическую философию справедливо упрекают в том, что она и до сих пор еще не представила стройной законченной системы, что в ее воззрениях есть пробелы, перерывы, необъясненные и даже нетронутые пункты, что она представляет собою не целое законченное здание, а только несколько стен, из которых не все окончены, некоторые доведены до половины, до трети или только еще начаты. Упрек этот кажется еще основательнее при взгляде на красивые оконченные здания натурфилософии. У каждого почти философа-идеалиста есть всеобъемлющая система, есть философия природы, философия духа, философия права, философия истории одним словом, философия всего мира, всего космоса; каждое явление во всех сферах бытия и отраслях деятельности объяснено известным образом с точки зрения главного принципа и приложено к системе; для идеалиста нет ничего непонятного, необъяснимого, что бы ни подходило под его основную идею, он обладает всезнанием, его принцип есть истинный философский камень, посредством которого всякий может сделаться всеведущим, понять все явления в природе и человеческом духе; все это и придает такую привлекательность идеалистическим системам. В сравнении с этой блестящей картиной кажется жалкою эмпирическая философия с ее отрывочным знанием, с ее бессилием объяснить многие явления, с ее зависимостью от опыта, с ее невсеобъемлющим горизонтом.
Однако то качество, за которое упрекают эмпирическую философию, кажется достоинством, если его рассматривать с другой точки зрения. Действительно, главное стремление ума направлено к тому, чтобы выработать себе общий и возможно полный взгляд на все, добиться посильных ответов по возможности на все вопросы, его занимающие, т. е. составить себе некоторого рода всеобъемлющую философскую систему, и идеализм удовлетворяет этому стремлению. Но наряду с этим стремлением и даже выше его существует в уме другое стремление к основательности и верности суждений и идей, к тому, чтобы не только иметь какую бы то ни было систему, но систему возможно основательную, составленную из частей, доказанных несомненно; и вот
этому-то последнему стремлению идеализм удовлетворяет не всегда и не вполне. Вообще все скоро сделанное и скороспелое бывает непрочно и недолговечно, и это положение вполне прилагается к идеалистическим системам. Идеалист одними своими личными силами и усилиями, в короткий срок своей жизни, строит систему всех главных наук, вырабатывает взгляд на все существенные явления; дело делается у него скоро потому, что он нисколько не стесняется опытом, считая опытное знание неабсолютным, неважным и признавая другие высшие источники знания, т. е. собственное мышление. Ему нет надобности идти длинным, утомительным путем опыта, он не тратит времени и усилий на изучение фактических мелочей и подробностей, для которого, быть может, недостаточно целой жизни одного человека, он не специализирует своих занятий, не принимает на себя многотрудного и многосложного дела - каждую свою мысль сверять с фактами, добытыми в той или другой области знаний; его не останавливает совершенное отсутствие опытных данных о каких-нибудь предметах, он даже с особенной любовью занимается такими предметами, не чувствуя никакой нужды в опыте. Он, наконец, совершенно уничтожает опытный мир, и пред его глазами остаются только общие отвлеченные формы этого мира; погрузившись в отвлеченные формы, он уже свободно витает в них, и полет его мысли не стесняется и не регулируется ничем, кроме ее же самой; он, по выражению Бэкона, как паук, из себя самого производит всю многосложную сеть своей системы. Весь труд идеалиста, конечно, тоже немаловажный, состоит в том, чтобы найти идею или форму до того общую и отвлеченную, чтобы из нее можно было вывести или под нее подвести все отвлеченные понятия о действительном мире, и затем философ уже свободно занимается этим выведением или подведением. Нужен, конечно, сильный ум и необыкновенное его напряжение, чтобы отыскать или изобрести такую чудесную, всеобъемлющую идею, чтобы потом придумать множество идей соответственно множеству предметов, входящих в систему, и таких .идей, которые бы согласны были с главной, чтобы построить такую систему, которая бы во всем сообразна ..была с законами логики и сама с собою. Но в то же время это дело и легкое, относительно говоря, и неудивительно, что гениальные идеалисты творят по целой
философской системе. Их системы не столько копии с действительности, сколько планы и проекты ее; они не церемонятся с действительностью, и где она не подходит под идеи, там они насилуют ее и перетолковывают посвоему совершенно произвольно. Таким образом идеалистические системы в самом деле суть красивые законченные здания, но они построены наскоро, непрочно, похожи на картонные домики, разрушающиеся от легчайшего дуновенья так же скоро, как скоро они были построены; и после их падения будущим строителям остается очень немного годного материала, и они строят совершенно новые и оригинальные идеи.
Другое дело с эмпирической философией; она связана опытом по рукам и по ногам; он помогает ей, но за то сильно сдерживает все ее порывы и содержит ее под строгим контролем. Иногда требуется полвека усиленной черной работы опыта, чтобы эмпирик мог извлечь из нее хоть одну общую мысль; в своих философских построениях он зависит от эмпирического материала, и как бы ни были отвлеченны его воззрения или отважны умозаключения, во всяком случае хоть где-нибудь, хоть одною стороною они должны опираться на опыт; нет опытного материала, и работа эмпирика останавливается по крайней мере в одном месте, он переходит к другим сторонам и частям, а это место остается неконченным, большим разрывом в его систематических построениях.
Заметить этот разрыв априорическими соображениями, или, точнее сказать, предсказаниями, он едва ли решится, опасаясь опытной поверки, которая может произойти рано или поздно; тогда как для идеалиста подобные опасения не существуют, потому что он признает только ту поверку, какая делается с точки зрения его собственного принципа, и для него очень возможно сделать систему безукоризненную пред судом такой поверки.
Однако часто идеалистические системы не выдерживают даже и такой поверки.- В пример затруднительности положения эмпирической философии укажем на отношение ее к вопросу о происхождении органического и неорганического, о так называемом произвольном или беспричинном зарождении организмов. Невольно воз" буждается жалость и сострадание к эмпирикам при виде того, в каком стесненном и мучительном напряжении держит их этот вопрос. В глубине души они были бы очень рады допустить возможность происхождения
органического из неорганического; это требуется общим направлением их системы, но они удерживаются от этой гипотезы, предполагая, что опыт низвергнет ее одним ударом; и как нарочно, опыт действительно представляет факты, хотя и не решительные, говорящие против гипотезы. Некоторые эмпиристы стараются обойти опыт и поддержать гипотезу такими соображениями: то, что невозможно теперь, было возможно прежде, в другие геологические периоды, когда действовали особенные силы или действовали особенным образом, и потому отрицательный ответ опыта в настоящее время и не имеет отрицательного значения для прежнего времени. Но и эти соображения ослабляются другими опытными воззрениями, утверждающими, что и в прежние геологические периоды действовали такие же силы и таким же образом, как и в настоящее время. Поэтому приходится отказываться от гипотезы; но тут снова являются некоторые опытные основания, или прямо поддерживающие гипотезу, или же ослабляющие более или менее возражения против нее. И подобное колебание в эмпирической философии, такой пробел в ее системе останутся до тех пор, пока опыт не произнесет своего последнего слова и не заставит философию искать другого решения вопроса помимо указанной гипотезы. Для натурфилософа идеалиста подобные затруднения не существуют, и он смело, не обращая ни малейшего внимания на опыт, утверждает например, что идеи предметов существуют прежде предметов, что между явлениями существует связь не причинности, заключающейся в них самих, а целесообразности, существующей вне и до них, и пр.
Понятно после этого, почему эмпирические системы природы созидаются так медленно и бывают так неполны. Но несмотря на эти недостатки, или лучше вследствие этих недостатков, они бывают долговечны и прочны; здание эмпиризма еще далеко не окончено, в нем много разрывов, но зато отделанные части здания вполне надежны, они останутся неразрушимы и войдут в состав будущего целого здания, которое будет долговечнее и основательнее всевозможных натурфилософий.
В настоящее время и идеалистическая натурфилософия не может похвалиться законченными и цельными системами; у нее нет их. Нет подобных систем и у эмпиризма, который тоже не имеет оконченного здания; но по крайней мере тут идет живая работа, приготовление материала,
постройка отдельных, хотя и не связанных между собою частей, углубление или укрепление фундамента,> доставляемого опытными науками, разрушение неблагоприятных для строящегося здания предубеждений и закоренелых предрассудков, порожденных и укрепленных трансцендентальной натурфилософией.
Конечно, обольщаться этими успехами эмпиризма много не следует; потому что как опытные науки, так и эмпирическая философия еще бесконечно далеки от совершенства, от своего идеала, который состоит в том, чтобы опытные науки возвысились до философии, а философия сделалась чисто опытной наукой, так чтобы между ними не было различия ни в общности идей, ни в методах. Каждая наука своим чисто опытным методом должна развить не только свою фактическую сторону, признаваемую обыкновенно ее непосредственным содержанием и прямым делом, но и отвлеченную сторону, то, что обыкновенно называется философией какой-нибудь науки и большею частию считается чем-то отдельным от нее, недоступным ее обыкновенному методу исследования. Тогда уже и эмпирическая философия перестанет быть философией, чем-то отдельным от наук, имеющим особое содержание и свои особые методы, а сделается просто сводом и обобщением результатов всех опытных наук, потеряет свою индивидуальность и будет просто общею главою или введением к энциклопедии наук. Очевидно, что до такого идеального состояния еще далеко, да едва ли оно вполне и возможно когда-нибудь, едва ли непосредственный опыт до того исчерпает всю область знания, чтобы не было нужды прибегать к философским приемам умозаключений от опытно-известного к тому, чем еще не овладел опыт.
Но несмотря на это, уже и в настоящее время опытные науки принимают философский характер и по крайней мере начинают сближаться с эмпирической философией; с своими точными исследованиями и методами они, хоть и мёдленно, подступают к таким предметам и вопросам,' которые прежде считались монополией натурфилософии или вообще трансцендентальной философии; они стремятся к обобщению своих идей, к объединению разровненных фактов, к открытию связей между разнородный>явлениями, - и тем дают богатый материал для умозаключений эмпирической философии. Прежде вырабатывались частности, подробности, так сказать, отдельные
песчинки; теперь же, параллельно с этой мелкой, приготовительной работой, идет другое дело соединения этих песчинок в более общие материалы для здания, так сказать, в кирпичи, и заметно преобладает стремление соединять эти кирпичи, составлять из них стены или своды. Разные науки, несмотря на свою специализированность и раздельность, стремятся сблизиться между собою единством мысли и направления, общностью стремлений и разными путями доходят до одинаковых результатов, имеющих таким образом философский смысл. Это можно сказать даже о науках, принадлежащих к разным категориям; напр., естественные науки выработали принцип неизбежной необходимости и строгой причинности, т. е.
постоянной зависимости последующего от предыдущего; до этого же принципа - своим путем и в своей сфере дошли история, экономические науки и даже опытная психология. Положение, что нет действия без причины, есть, по-видимому, избитая фраза, искони веков известная человечеству, однако на деле она в своем строгом значении утвердилась в науках только в недавнее время, особенно в психологии и други-х науках, имеющих предметом человеческую деятельность; да и теперь еще существует множество направлений, несогласных с этим положением, принимающих беспричинные, так сказать, самопроизвольные явления. В особенности же стремление к обобщению воззрений, так сказать, к философичности обнаруживается между естественными науками; они, независимо одна от другой, вырабатывают общие результаты такого рода, что результат одной науки может слиться с результатами других в одну более общую мысль; так сказать, каждая наука говорит свое общее слово, и если такие слова всех наук соединить вместе, то из них составится одно цельное предложение, общая идея. В подтверждение этого достаточно указать пример даже общеизвестный у нас. Теория Дарвина подает мысль об общем реальном единстве организмов не по форме только, но и по сущности происхождения; ученые исследования, популярно изложенные в сочинениях Гексли " ч К. Фогта подтверждают ту же мысль относительно высших организмов, т. е. общую идею Дарвина прилагают к частному случаю нескольких степеней организмов и тем подтверждают ее вероятность; на эту же мысль наводят и геологические исследования Лайеля *, его воззрения на костные остатки высших
организмов, сохранившихся в слоях разных геологических формаций. Таким образом эти три рода исследований объединяются и сходятся в одной общей идее и тем дают надежный материал эмпирической философии. {...] Таким образом, физика и физиология вступили между собою в более тесную философскую связь: общая мысль, или принцип одной служит принципом и для другой. В неорганической природе легче было подметить связь и отношение между различными силами, потому что легче было в экспериментах уединить одну силу от других; в живом же организме все силы до такой степени тесно связаны и всегда являются вместе, что трудно было выследить видоизменения одной какой-нибудь силы. Теперь же физиология берет готовый принцип связи между силами и прилагает его к сложным и быстрым метаморфозам сил в организме; она имеет цель, имеет готовый путь, руководящую идею, и ей остается только опытно проследить и доказать, как именно в организме одни силы видоизменяются в другие.
Это, между прочим, и есть один из признаков того философского обобщения и объединения всех естественных наук, о котором говорилось в начале статьи.
СОВРЕМЕННАЯ ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ "
{...] <Эстетические отношения искусства к действительности> и эстетическая теория, высказанная в них, при своем первом проявлении вызвали против себя целую бурю возражений и самых горячих нападок; литературным староверам того времени эта теория показалась дерзким новаторством, зловредною ересью, оскорблением и унижением искусства; тогдашние авторитеты резко восстали против нее, так как она доказала неосновательность всего того, чем они пробавлялись и красовались в литературе; у них отнимался единственный критерий, с которым они выросли, сжились и на основании которого строили свои литературные приговоры.
Каждый наизусть знал громкие фразы, которыми наряжалась прежняя эстетическая теория, и при всяком случае с большим удобством пользовался этими фразами; и вдруг все эти фразы разоблачаются, показывается их пустота и разрушается даже содержание, которое
могло быть в них. Понятно, что все, вслед за авторитетами, должны были восстать против новой эстетической Теории, для уразумения которой они не хотели шевельнуть мыслью и не в состоянии были оценить ее внутреннее достоинство. {..,) Какая же эстетическая теория изложена в книге <Эстетические отношения искусства к действительности?> Эта теория, как выражаются о ней ее противники, уничтожает самостоятельность искусства, порабощает его утилитарности, требуя от него полезных практических результатов, и в то же время утверждает, что натуральное яблоко лучше нарисованного. Такие определения теории, хотя они выходят и из враждебных уст, довольно верны, а главное, наглядны и осязательны. Действительно, эта теория, не отвергая самостоятельности искусства и его самостоятельных специальных целей, требует, чтобы оно всегда находилось в тесной связи с человеческой жизнью, имело в виду и другие цели или, лучше сказать, содействовало с своей стороны достижению общей главной цели человека, достижению разумной, здоровой и довольной жизни, чтобы оно доставляло человеку не одно только эстетическое удовольствие, но и пользу в обширном и благородном значении этого слова, чтобы оно было не только искусством для искусства, но искусством для мысли, для развития и уяснения понимания, для облагорожения характера и для улучшения человеческих отношений.
Искусству предъявляются подобные же требования, как науке и знанию; наука существует не для науки только, истина не для истины, но обе существуют для человека и его жизни; кроме своей специальной цели удовлетворять стремлениям к знанию, наука имеет в виду удовлетворение и удовлетворяет другим целям, общей цели живых существ, которая состоит не в одном только знании. Все стремления человека находятся между собой в тесной связи, они неразрывны; так же точно должны быть тесны и неразрывны все способы и средства удовлетворения этим стремлениям. Наука, знание могут иногда доставлять человеку такое эстетическое наслаждение, какого не может доставить любое произведение искусства, и наоборот, художественное произведение может озарить ум человека такой истиной, какой не дала бы ему наука или бы дала с большим трудом. По этой теории, искусство должно быть разум-
ным и полезным, подобно тому как наука должна быть художественною и привлекательною.
Так же верно и другое определение, что по этой теории яблоко натуральное лучше нарисованного, т. е. вообще природа и всякая действительность лучше искусства, изображающего эту природу и действительность, лучше искусства даже в эстетическом отношении, не говоря уже о других отношениях, что жизнь лучше, чем мертвый образ ее, произведенный фантазиею художника.
Для яснейшего представления разбираемой нами теории ее наобходимо сопоставить с прежними эстетическими теориями, на место которых стала она. Эстетика всегда составляла часть философии и потому всегда подчинялась философии и разделяла судьбу ее. В философии прежде господствовало идеалистическое направление; тому же направлению следовала и эстетика. Иона, согласно с идеалистической философией, утверждала, что жизнь и реальная действительность мимолетны и скоропреходящи, во всем условны, т. е. не имеют абсолютного значения; поэтому человек не может удовлетвориться ими, не привязывается к ним и даже мало интересуется ими, а все стремится уйти от них куда-то туда, туда... Это недовольство действительною жизнью философия объясняла тем, что человеку врождено стремление к бесконечному, абсолютному, разветвляющееся на три бесконечных стремления: к истине, к добру и к красоте.
Искусство и имеет своею задачею удовлетворять последнему из этих стремлений, т. е. бесконечному стремлению к абсолютной, всесовершенной красоте.
Но такой красоты нет ни в природе, ни в человеке и его жизни; вообще ее нет нигде в действительности, которая представляет нам одно конечное и ограниченное. Таким образом, для удовлетворения нашему стремлению к абсолютной красоте искусство должно выдумывать и сочинять, или, как обыкновенно выражаются, творить свою собственную, не действительную, а идеальную красоту, должно создавать изящные произведения, каких нет в действительности, но какие могут удовлетворять абсолютным требованиям нашего эстетического чувства, которое идеалистическая психология считала особенною, самостоятельною способностью души. Эстетика допускала, что и в натуре есть красота, но только не совершенная, есть и предметы изящные, но только не вполне, т. е. имеющие только одну сторону изящную,
а все остальное неизящное. Изящное разбросано в натуре микроскопическими долями, разбавленными большим количеством неизящного, и вообще соединено с разными посторонними примесями. Поэтому если искусство и может брать для своих абсолютно изящных произведений сюжеты с натуры, из мира действительности, то оно должно переделывать натуру по своему усмотрению, подвергать предметы эстетической переработке, уничтожать в них все изящное, из каждого предмета брать лежащую в нем капельку абсолютно изящного и из таких капелек составлять один абсолютный изящный нектар. В каждом лепестке розы есть незаметная капелька розового масла; дистиллируя множество лепестков розы, химик получает большие капли, целую кружку розового масла. Точно так же и искусство занимается дистилляцией природы и действительности, выжимая из них квинтэссенцию изящного. Но и эта квинтэссенция не есть еще абсолютно изящное; искусство должно еще прибавить к ней своих собственных абсолютных специй, чтобы она могла удовлетворять стремлению к бесконечной красоте, подобно тому как химику для улучшения запаха натурального розового масла следовало бы прибавить к нему каких-нибудь своих искусственных специй.
Понятно, как должна была подобная идеалистическая теория смотреть на искусство и на его отношения к действительности. Искусство имеет целью восполнять для нас недостатки натуры и действительности; стало быть, произведения искусства выше и совершеннее предметов и явлений действительности, нарисованное яблоко лучше яблока натурального. Фантазия имеет силу творить нечто сверхъестественное, то, чего нет в натуре; и это созданное ею удовлетворяет стремлениям человека, которого не могла удовлетворить никакая реальная действительность.
Так как вследствие этого главная задача искусства удовлетворять абсолютным выше-натуральным стремлениям, то естественно, что оно поневоле забывало неабсолютные натуральные потребности человека, даже просто пренебрегало ими, как пошлой прозой, и уносилось в чистую мечтательную область фантазии. Искусство самым вычурным образом украшало эту область, наполняло ее блестящими, увлекательными, только, к сожалению, туманными, а не действительными образами; но недей-
ствительность их придавала им еще большую прелесть в глазах идеалистического искусства.
Все это, конечно, воспитывало и поддерживало в людях самую болезненную мечтательность. Если окружающая действительность горька, человек не заботится об ее улучшении, а уходит из нее, чтобы забыться и сладко уснуть в фантастическом мире искусства; грезы поэзии дают ему то, в чем отказывает реальная жизнь; отсюда апатия к действительной жизни и восточное мечтательное бездействие. Лихорадочная мечтательность шла дальше; она добровольно отказывалась от действительности, даже удовлетворительной жизни в надежде на сладкую мечту, реальные разумные блага приносили в жертву грезам фантазии, в угоду фантастическим недействительным образам отказывалась от удовлетворения рациональным живым потребностям своей природы.
В большинстве случаев искусство, применяясь к идеалистическим теориям эстетики, творило произведения, которые бесцельно раздражали и щекотали чувство, своею неопределенностью вызывали множество мелких разнообразных ощущений, сливавшихся в одно безотчетное смутное чувство, считавшееся высшею степенью эстетического наслаждения. {...] Итак, уважение к действительности есть основной исходный пункт новой эстетической теории; все действительно существующее есть критерий, с которым должны сообразоваться всякие теории. Эмпирическая психология, рассматривая человека, как он есть на деле, находит, что все то, что идеалистика величала в нем абсолютным и бесконечным, в сущности также условно и конечно, как вся природа человека и природа того, что его окружает; бесконечные идеи суть не что иное, как весьма конечные представления, кажущиеся бесконечными только оттого, что они слишком неопределенны, что в них нет никакого содержания; эти идеи суть только отрицания всех качеств, свойственных конечному, т. е. действительному бытию; они представляют бытие и в то же время уничтожают все существенные условия бытия, хотят выразить собою существующее ничто; и потому не удивительно, что это ничто и кажется уму ничем, или бесконечным, абсолютным. Такова и идея абсолютной, бесконечной красоты; и если человек стремится к такой красоте, он, значит, не стремится ни к чему. Кроме того, рассматривая эстетические стремления и потреб-
ности человека, мы не находим между ними ненасытных, бесконечных, которых не могла бы удовлетворить ни природа, ни действительная жизнь. Нормальная действительность вполне соответствует нормальным стремлениям человека; только больное или пресыщенное эстетическое чувство не может найти себе удовлетворения в области природы или жизни. [...] Природа и вообще действительность удовлетворительны в эстетическом отношении; стало быть, искусству нет надобности пересоздавать их, дистиллировать и выжимать из них эстетический экстракт; запах искусственно сконцентрированного розового масла имеет нисколько не больше прелести, чем запах натурального розового цветка. Поэтому если искусство в своих произведениях представит нам природу и жизнь без всяких переделок, а так, как они есть в действительности, то и тогда его произведения будут удовлетворительны в эстетическом отношении и будут доставлять нам истинное наслаждение.
Подвергая действительность переделкам, искусство само подвергается опасности извратить действительность, внести в свои произведения неестественность, которая считалась недостатком даже по старой теории. Но, может быть, такая переделка необходима, может быть, в лучшем случае натуральный предмет, переплавленный в произведении искусства, становится выше, в художественном отношении прекраснее, чем он был в действительности? Может быть, фантазия в состоянии произвесть что-нибудь такое, чего нет и что невозможно в действительности, придать предметам какие-нибудь новые черты, гораздо прекраснее тех, какие свойственны естественным предметам? Одним словом, может ли фантазия в буквальном смысле слова творить что-нибудь новое, или, иначе, возможно ли в произведении искусства нечто сверхъестественное, ненатуральное, невозможное в действительности? Очевидно, что фантазия не может создать ни одной черты, не виденной ею в натуре, она может только различным образом комбинировать действительные черты, видоизменять натуральную красоту, но усилить ее или произвести новую не может. {...] Для доказательства того, что действительность нисколько не уступает произведениям искусства, автор рассматривает те недостатки, какие эстетическая теория указывает в прекрасных предметах и явлениях действи-
тельности, и доказывает, что многие из этих недостатков нельзя и назвать недостатками, что они вообще не нарушают собою действительной красоты и не портят эстетического впечатления, что те же самые недостатки есть и в произведениях искусства, даже в большей степени, чем в действительности. Рассмотревши все роды искусства, автор приходит к тому заключению, что ни одно из них не придает своим произведениям таких прекрасных качеств, которых бы мы не встречали в произведениях природы и действительности. Во многих отношениях действительность даже выше и прекраснее произведений искусства. Натуральный предмет живее, непосредственнее, осязательнее действует на чувство, чем художественное его изображение; он производит на нас впечатление всею совокупностью своих свойств и сторон, является нам целостным и живым, во всей полноте своей природы и красоты, тогда как искусство всегда разрывает предмет, уничтожает его жизненную полноту, берет и изображает только одну сторону или одно свойство его, да и это самое изображение не производит полного непосредственного действия на наше чувство, а непременно нуждается в содействии нашей фантазии, дополняющей то, чего недостает в изображении. \...] Какими же потребностями вызывается искусство и каким надобностям оно удовлетворяет? На этот вопрос автор разбираемого нами сочинения отвечает такими соображениями: красота живой действительности доставляет человеку полное эстетическое наслаждение, но так как непосредственное созерцание этой красоты не всегда возможно, то искусство и стремится своими произведениями заменять прекрасную действительность, напоминать о ней художественными изображениями ее явлений и помогать воображению живее представлять ее. [...1 Мы рассмотрели, таким образом, первую задачу искусства - воспроизведение прекрасного, существующего в природе и жизни. Это воспроизведение делается для наслаждения человека, для того, чтобы ему удобнее было любоваться прекрасным, которое в действительности может быть для него или вовсе недоступно или не всегда доступно и сподручно. Мы с намерением ударяем на этом значении искусства, потому что в последнее время некоторые, восставая против ложных направлений искусства, в горячности и нерассуди-
тельности дошли до того, что стали восставать вообще против искусства и против эстетического наслаждения им. Говорят, будто бы человек не должен предаваться никаким удовольствиям, даже эстетическим, будто бы дельный и рациональный человек никогда не позволит себе наслаждаться каким-нибудь художественным произведением, хотя бы то было произведение высшего искусства - поэзии, будто бы такое наслаждение только расслабляет человека и есть напрасная трата времени, которое гораздо лучше было бы употребить на полезные дела, и V. д. Такой сухой аскетический взгляд на искусство понятен и возможен только у людей, которые придумывают кодекс человеческих обязанностей не на основании реальных свойств и потребностей человеческой натуры, а на основании произвольных, фантастических воззрений, выработанных мечтательным идеализмом и прилагаемых к человеку. Кто не держится этих воззрений, тому решительно не пристало вооружаться против искусства и эстетического наслаждения, а потому мы думаем, что приведенные аскетические воззрения на искусство скорее бессознательные и необдуманные выходки, чем сознательные, отчетливые суждения.
Нужно только посмотреть на человека, как он есть в натуре, и без предвзятых мыслей разобрать его потребности, чтобы понять эстетическое значение искусства.
Есть предметы, на которые нормальному и здоровому человеку приятно смотреть, или, говоря вообще, от которых впечатления сопровождаются приятными ощущениями; стало быть, эти ощущения соответствуют натуре человека, она имеет потребность в них, и нет никакого основания вообще отказывать ей в этих приятных ощущениях, потому что самая приятность их есть доказательство их естественности. Всякое удовлетворение естественным или инстинктивным потребностям сопровождается приятным ощущением; принятие пищи, особенно же вкусной, и питья, приятного для вкуса, хороший запах приятен для обоняния, нежные и мягкие предметы приятны для осязания. Подобные же приятности есть и для высших чувств, по преимуществу доставляющих материалы психической жизни, т. е. для слуха и зрения; слуху приятны чистые, правильные, музыкальные тона, а в особенности известное сочетание нескольких тонов; зрению тоже приятны чистые, яркие цвета и их сочетания или разнообразные оттенки,
также известные очертания, формы и движения. Вот простейшие, начальные элементы, из которых развивает/ся эстетическое наслаждение: приятные звуки, цвета, формы и их сочетания составляют тот небольшой запас прекрасного, которым наслаждается первобытный, неразвитой человек и наслаждается по требованию и закону своей природы.
По мере развития человека, область прекрасного у него увеличивается; ему нравятся целые предметы, имеющие несколько приятных для него свойств; эстетическое наслаждение осложняется психическими актами; человеку нравятся некоторые предметы уже не потому только, что они производят непосредственно приятное впечатление, но и потому, что возбуждают приятные мысли и чувства, дают приятный тон всему настроению человека; другие предметы нравятся потому, что он имеет о них хорошее представление, что они удовлетворяют другим его потребностям, вообще благотворно действуют на его организм; наконец, по любви к себе человек расположен и в окружающей природе любить все, более или менее ясно напоминающее о человеке. Нечего и прибавлять, что большую часть прекрасного для человека составляют ему подобные люди и их жизнь и вся область прекрасного чувства, называемого любовью, в основании которой лежат те же первоначальные элементы приятного ощущения в общем чувстве, какие мы видели в чувствах слуха и зрения. {...] Прежняя эстетическая теория полагала, что содержанием искусства может быть только прекрасное в разных его видах, и поэтому естественно, что она требовала от искусства только эстетического наслаждения. Автор разбираемого сочинения показал, что содержание искусства не ограничивается прекрасным и что поэтому от искусства нужно требовать не одного только эстетического наслаждения. В самом деле, стоит взглянуть на бесчисленное множество самых разнообразных сюжетов, которые берет для своих произведений искусство и преимущественно поэзия, чтобы опытно убедиться, что предметом художественных произведений бывает не одно прекрасное со всеми его видами от великого до смешного.
Искусство занимается всем, что занимает человека, что интересует его не одною красотою формы, но и другими сторонами, что имеет какую-нибудь связь с его жизнью и невольно обращает на себя его внимание.
<Общеинтересное в жизни - вот содержание искусства>, - говорит автор. Стало быть, искусство, не ограничиваясь эстетическим наслаждением, должно удовлетворять всем другим требованиям, с которыми человек обращается к окружающей жизни, и содействовать тем интересам, которые связывают его с действительностью.
Общую форму всех житейских желаний человека составляет его стремление к разумной и счастливой жизни, к тому, чтобы все естественные потребности его находили себе удовлетворение, искусство с своей стороны обязано содействовать этому стремлению и своими средствами добывать материалы для создания счастливой жизни.
Оно не должно увлекать человека в фантастический мир и отвлекать от действительного мира, не должно скрывать от его глаз горькую действительность розовым туманом мечты и за жизненные страдания вознаграждать идеалистическими несбыточными надеждами и пустыми выдумками; напротив, оно должно твердо стоять на почве действительности, изображать ее, как она есть, со всеми ее прелестями и безобразиями, настоящим образом оценивать наличные блага и приобретения человека и тем возбуждать его к приобретению .того, чего у него нет. Люди благоденствуют и страдают в жизни по мере того, насколько они понимают или не понимают явления, составляющие и окружающие жизнь; улучшение их жизни состоит в том, чтобы они знали, что для них благодетельно и что гибельно, кто их друзья и кто враги. Подобное знание, по-видимому, так просто и так легко достается; но на деле оно распространяется очень медленно. Поэтому искусство может оказать людям большую услугу, содействуя скорейшему распространению жизненных знаний и вообще развитию понимания жизни. Итак, к первой задаче искусства - воспроизводить явления жизни - присоединяется еще другая уяснять эти явления.
Для выполнения этой другой задачи, для распространения здравых практических идей, искусство, в особенности поэзия, имеет могучие средства, в некоторых отношениях .даже более действительные, чем те, какими обладает наука, имеющая своей специальной задачей разъяснение всех вообще явлений. Во-первых, искусство п-о самой форме своей, по наглядности и образности своих произведений гораздо доступнее, понятнее и привлекательнее для большинства, чем суровая, отвлеченная
форма науки; в худржественном произведении пропагандируемая идея представляется в живых образах, в лицах; вместо сухих доказательств приводятся житейские случаи, наглядные примеры; вниманию читателя или зрителя нет надобности напрягаться, чтобы следить за бесформенными, отвлеченными мыслями, доступными только уму; всякая мысль дается ему в конкретной форме, в образах, доступных и для воображения, и затем уже ему самому предоставляется по мере его сил делать отвлечения от конкретных фактов, рассуждать над изображаемыми событиями, выводить из них теоретические заключения и практические правила. Наука интересуется предметами с отвлеченной точки зрения, ее занимают одинаково и важные и неважные сюжеты, не имеющие ни малейшего практического значения и в глазах неученого читателя не заслуживающие внимания, тогда как искусство изображает предметы в их жизненном значении с теми действиями, какие производят они на мысль и чувство, вообще на жизнь самого художника; этим показывается связь их с человеком и с его жизнью и возбуждается интерес к ним со стороны и ученого, и неученого человека. (...] Итак, первая задача искусства есть воспроизведение действительности с целью эстетического наслаждения ею, а вторая - уяснение воспроизводимой действительности; с этой второй задачей тесно связана и третья, по которой искусство может возвышаться до роли критика и судьи воспроизводимых им явлений. [...]
ЕДИНСТВО ФИЗИЧЕСКОГО И НРАВСТВЕННОГО КОСМОСА "
Под словом <космос> разумеется весь мир, вселенная, словом, все существующее, все, что действует на наши чувства и что может быть представлено нашим умом. Но обыкновенно <космосом> называют только физический мир, внешнюю природу, макрокосмос, в противоположность невещественному, моральному миру человека, микрокосмосу, целому тоже громадному миру, созданному человеком и состоящему из совокупности человеческих действий и отношений. Пределы даже одного физического, вещественного космоса необъятны; человеческая мысль не может охватить не только действи-
тельных пределов его, как они есть, но даже и тех, до которых уже достиг проницательный и дальнозоркий взгляд науки. [...] Практически вопрос о пределах мира можно разрешить в том смысле, что так как мы не видали конца мира и наука со всеми своими усовершенствованными орудиями и способами не дошла до него, то в этом мы имеем практическое основание считать мир бесконечным, бепредельным.
В этом беспредельном космосе много отдельных, звездных миров, и они отделены один от другого такими необъятными расстояниями, что ум только с некоторою робостью решается утверждать, что между всеми ими существует родственная связь и единство, что они составляют части одного целого. При виде этой бесконечной громады невольно закрадывается сомнение относительно того, действительно ли все эти звезды, звездные кучи, туманности, неопределенные и бесформенные, но светящиеся пары какого-то тонкого вещества - родные братья между собою, происходят от одной плоти и крови, состоят из одинаковой материи, такой же, какую мы видим в своем мировом уголке, с теми же по крайней мере существенными свойствами, какие она обнаруживает у нас.
В существенном эти сомнения разрешаются определенно и удовлетворительно. Все эти разнообразные и бесчисленные космические миры мы видим, они действуют в сущности одинаково на наше зрение, они посылают нам в сущности такой же свет, какой мы получаем от солнца, от наших свечей, ламп и пр. Как бы мы ни смотрели на свет - как на истечение световой материи из светящихся тел или как на известное движение весомого или невесомого вещества, эфира, тончайшего газа и пр., - во всяком случае свет доказывает, что вся вселенная до пределов, доступных нашему вооруженному зрению, наполнена веществом в сущности одинаковым, обладающим по крайней мере одним общим свойством, светоносностью, способностью производить на наш глаз впечатление, воспринимаемое нами как свет.
Таким образом, свет есть космическая всемировая сила или явление, доказывающее единство производящей его всемировой материи.
Другое общее существенное свойство, присущее доступной нам материи нашей солнечной системы, есть
9 Заказ 85 ==129
притяжение или взаимное тяготение, которым держатся весь строй, движение и порядок этой системы. Обладает ли этим свойством материя, находящаяся вне нашей системы, вся мировая материя, из которой состоят звездные миры, космические туманности и туманы?
Чем связаны между собою и удерживаются в известном положении и на известных расстояниях отдельные члены каждого звездного мира и один звездный мир относительно другого? Что объединяет вселенную и служит общею связью для нее - тяготение ли, подобное существующему на нашей системе и действующее по тем же законам, или же какая-нибудь особенная, еще неизвестная нам сила, или же, может быть, между отдельными самостоятельными членами вселенной нет никакой реальной динамической связи, кроме взаимного освещения? - Эти вопросы не все и не вполне разрешены опытным путем. Астрономия с вероятностью доказала, что сила тяготения действует по известным нам законам и вне солнечной системы, что ею обладают некоторые члены звездного мира; но мировая всеобщность ее не доказана положительно, хотя по всему кажется естественной догадкой. [...] Свет и тяжесть - это общие свойства всякой материи; но существует ли во всей вселенной одинаково квалифицированная материя, т. е. существуют ли разные виды материи с такими же индивидуальными свойствами, какие есть, напр., у нас на земле? Другими словами: из одинаковых ли химических элементов состоят все тела вселенной, или, по крайней мере, есть ли в бесконечно далеких от нас звездных мирах хоть некоторые из тех элементов, какие составляют и окружают нас на земле? Для решения этих смелых, кажущихся неразрешимыми вопросов представил довольно материалов спектральный анализ - новое орудие науки, дающее возможность подвергнуть качественному химическому анализу всякое тело, посылающее к нам свет; а мы получаем свет со всех концов необъятного мирового пространства.
По свидетельству спектрального анализа, исследованные посредством его неподвижные звезды суть твердые огненные тела, окруженные светящейся атмосферой, как наше солнце; в состав их, кроме химических элементов, не существующих на земле или по крайней мере неизвестных нам, входят многие совершенно такие же элементы, какие есть на нашей планете; во многих звездах
этот анализ открыл присутствие железа, калия, магния, кальция, висмута, ртути, водорода и др.; во многих из них водород составляет преобладающий элемент. Таким образом, эти далекие миры родственны нам по плоти и крови и состоят из такой же материи, как наш земной мир. Спектральный же анализ показывает, что космические туманности, не разрежающиеся на звезды даже сильнейшими телескопами, действительно состоят не из звезд и вообще не из твердой массы, а из газообразного, чрезвычайно разреженного и раскаленного вещества, которое образовано, между прочим, из двух газов, азота и водорода, столь знакомых нам на земле. [...] Таким образом, все вероятности говорят в пользу того, что беспредельный космос, все звездные миры его, отдаленные один от другого на бесконечные расстояния, все, что существует в нем и доступно нашим чувствам, состоит между собою в родственном единстве; существование космических далеких миров выражается тою же материальностью, какую мы видим близ себя; не только общие свойства материи, но и индивидуальные виды и качества ее одинаковы во всей вселенной.
Когда мы спускаемся с этих недосягаемых космических высот в наш солнечный мир, то нас прежде всего поражает его незначительность, ничтожество. В сравнении с целой вселенной что может значить этот ничтожнейший уголок ее? В этом уголке есть еще уголок, почти незаметная песчинка даже в сравнении с одной только солнечной системой, занимающая по достоинству пятое место даже между подобными ей; так что относительно вселенной ее можно назвать неприметным, невидимым, но существующим ничто. На этом ничто живет микроскопическое существо, совершеннейшее ничто даже в сравнении с обитаемой им песчинкой. И вдруг это существо воображает, будто оно есть глава вселенной, имеет претензию думать, будто оно есть наилучший цветок и плод, завершение и венец мироздания, последняя самая высшая ступень развития космического бытия и потому будто бы все бытие во вселенной существует только для него, для его целей и надобностей! Абсолютный вечный дух, видите ли, противоположил себя себе самому и стал инобытием, внешней природой; затем, возвращаясь к себе и в себя из этого инобытия, он постепенно принимал на себя все высшие формы, которые
9* ==131
и составляют собою видимую природу, и, наконец, явившись в совершеннейшей форме двуногого человека, возвратился к себе, принял свою первоначальную природу духа, сознал себя и увидел, что не кто-нибудь другой, а он сам абсолютный дух, и что внешняя природа состоит из метаморфических форм, которые он принимал на себя и сбрасывал во время процесса своего развития.
Таким образом, человеком завершился цикл развития абсолютного духа, всей вселенной, всего бытия. [...] А почему же и не так? Почему человеку и не считать себя единственным одушевленным существом во всей вселенной? Конечно, если рассматривать вселенную с точки зрения человеческой целесообразности, то в ней найдется много странностей и несообразностей, которых бы не допустила человеческая премудрость. Если б человек строил звездные и планетные миры, то он построил бы их столько, сколько нужно для предположенного числа обитателей, и распределил бы их между последними так, как раздаются казенные квартиры чиновникам в казенных домах: высшие чиновники получили бы обширнейшие и блистательнейшие звездные помещения; затем остальные по порядку своего чина размещались бы по меньшим, малейшим и ничтожнейшим планетам в две и даже в одну комнату. Человеческая экономность и расчетливость никак не может примириться с тою щедрою космическою расточительностью, по которой во вселенной пропадает совершенно даром многое множество пустопорожних мест, никем не обитаемых; и потому человеческой фантазии непременно хочется заселить их.
Но ведь вселенную никак нельзя мерить аршином человеческой экономности и меркою человеческой целесообразности. Природа действует без всяких предварительных расчетов, соображений и смет; она есть выигрышное колесо, которое дает выигрыш в 200 тысяч кому попало, без разбора, и знатному и незнатному, и богатому и бедному, хотя, конечно, это даяние в каждом случае строго определяется причинностью и разбором с точки зрения самого колеса. Что выигрыш упал на тот или иной номер, - это вовсе не есть случайность, а неизбежная необходимость, строго зависящая от определенных причин, условий и обстоятельств; при данных условиях выигрыш необходимо, роковым образом должен пасть на такой, а не на другой номер, - это настоящая
целесообразность. Но, с другой стороны, верно и то, что он мог упасть и на всякий другой номер, если сделать пред выниманием билета несколько больше оборотов колеса, или запустить руку глубже в массу билетов, или вообще изменить хоть одно из прежних условий.
Во всех случаях выигрыш будет необходим и целесообразен с точки зрения данных условий; но ни в одном случае он не будет абсолютно необходимым и во всех случаях может быть нецелесообразным с человеческой точки зрения.
Этот грубый образ вполне применим ко вселенной.
В ней все совершается по необходимости и целесообразности данных причин, условий и обстоятельств; ничего в ней нет абсолютно необходимого и целесообразного; весьма многое в ней может быть нецелесообразным с человеческой точки зрения. Природа - это локомотив, идущий без предварительно положенных рельсов и без машиниста; движение его зависит от него самого, от количества воды и дров в нем и от внешних условий.
Все, что случится с локомотивом, все будет законно и целесообразно, хотя бы он весь сломался и разбился вдребезги; но последний случай с человеческой точки зрения крайне противозаконен и нецелесообразен.
Итак, вопрос об обитаемости и населенности звездных миров не может быть решен a priori; соображения на основании человеческой целесообразности здесь не имеют никакого значения. С точки зрения этой целесообразности самое существо человека представляет несообразности и недостатки. Если бы люди составляли проект человеческого существа, то они устроили бы его иначе: они бы дали человеку силу льва, быстроту лани; к глазу прибавили бы телескоп и микроскоп, к уху слуховую трубу; дали бы ему возможность питаться одним только воздухом и то раз в месяц; необыкновенно подняли бы средний уровень его ума, так что самый глупый человек выходил бы тогда вроде Ньютона или Канта; одарили бы его самыми высокими добродетелями, которых так настоятельно и так тщетно требуют от настоящего человека. Однако у природы не было таких целесообразных задач, и человек явился таким, каков он есть теперь.
Но и в своем настоящем скромном виде, живя не на светозарном светиле, а на темной ничтожнейшей песчинке вселенной, человек все-таки считает себя венцом
и лучшим плодом мироздания и, конечно, имеет на это полное право. Уже одно то, что он заявляет это право, служит доказательством основательности его претензий на главенство и первенство в природе. Человеку нелегко достались мысль об этом праве и составление этой претензии; до них он дошел медленным и трудным путем тысячелетних опытов и трудов. [...] Распространяясь по земле, человек беспрепятственно завладел ею, нигде не встречая существа, которое могло бы равняться и спорить с ним. В гордости своей он дошел даже до крайности, уже не хотел считать себя принадлежащим природе, воображал себя особым миром в мире, особою природою в природе; поэтому стремился оторваться от действительной природы и жизни, презирал ее и хотел улететь далеко за облака; но его природа, тяготевшая по существу своему к земле, скоро неприятно почувствовала неестественность супранатуралистической идеализации, неудобства которой скоро образумили его, подобно тому, как Александр Македонский голодом образумил возгордившегося врача, вообразившего себя божеством, приказав не давать ему несколько времени есть и довольствоваться только невещественной амброзией и нектаром. По мере того как человек, становился умнее вследствие расширения своих знаний, он все больше и больше убеждался, что он всецело принадлежит природе, хотя и стоит во главе ее, что он должен сблизиться с нею, покороче узнать ее, для того чтобы лучше употребить ее на служение своим целям. Нечего и говорить о тех блистательных результатах, которых он достиг на основании этого принципа. Поднявшись выше земли, человеческий взор открыл бесконечные пространства, наполненные бесчисленным множеством звездных миров; но нигде не заметил существа, которое бы не только превосходило его, но даже могло бы равняться и соперничать с ним. Эти новые миры принадлежат ему по праву первого захвата, или лучше - завладения, которого никто не оспаривает у него.
Итак, человек прав с своей точки зрения, когда считает себя средоточием и лучшим произведением всего космоса; с его стороны вовсе не заносчиво воображать, что он есть единственное такое произведение и что все должно служить его целям, т. е. все, что он знает и что сумеет заставить служить себе. В целой вселенной
он не знает ни одной породы существ, которые были бы выше его и которым он должен был бы служить. Если есть на звездах существа подобные ему, обнимающие взором вселенную, как он, то И они будут правы, считая себя центром и высшею ступенью развития материи в космосе. Но человеку это неизвестно; и он смело может считать себя главою, цветком и плодом вселенной, думать, что им завершился цикл развития космоса, что если будет еще высшая ступень в развитии, то она непременно пройдет через него и из него. Это гордое самомнение человека поддерживается, кроме его побед над природою, еще тем, что, открывая выше себя и над собою подавляющие бесконечные пространства и массы, он открывает ниже себя и за собою миры и пространства, которые в сравнении с ним кажутся существующим ничтожеством. Перед ним лежит бесконечно великое, а за ним бесконечно малое; и в той и другой области он охватил взором весьма многое, но ни в одной из них не дошел до конца; и там и здесь пределы все раздвигаются, по мере того как он приближается к ним. {...] Таким образом, человек стоит в середине между двумя противоположными бесконечностями, бесконечностью в великом и бесконечностью в малом. Он есть средоточие обоих миров - великого и малого; он первенец и венец природы. Для чего же возникло это удивительное существо? Какая цель человеческого существования? В чем состоит задача или загадка человеческой жизни?
Итак, в чем же состоит задача или загадка человеческой жизни? - Над этим вопросом трудилось много мудрых умов и много почтенных голов, <головы в иероглифных кидарах, в черных беретах, в чалмах, в пудре и париках>. Они придумали множество решений, но ни одно из последних не имело признаков естественности, и все отличались большою фантастичностью. Странно сказать, - а кажется это верно, - что эти почтенные головы напрасно трудились и ломали себя; потому что ларчик просто открывается, хотя, с другой стороны, уже давно замечено, что простое решение всегда находится после всех. Самый естественный и ничем не опровержимый ответ на приведенный вопрос тот, что человек существует для того, чтобы существовать, живет для
того, чтобы жить. Этот ответ тривиальный, это повторение вопроса; или, точнее и откровеннее говоря, это уничтожение вопроса; но зато всякий другой ответ будет неестествен, всякая другая общая задача для человека будет навязанною, потому что будет противоестественно все то, что вы захотите привить к человеку помимо жизни или наперекор жизни.
Никто не станет отрицать того, что человек существует потому, что была и есть возможность его существования. Все человеческие свойства, силы, инстинкты, стремления, словом, вся его природа имеет целью и задачей поддержание его жизни; его существование есть результат или свод всех его естественных деятельностей и отправлений. Если бы в природе человека был элемент, враждебный существованию, то он или должен был бы элиминироваться, или разъесть самую природу и уничтожить его существование. Поэтому совершенно противоестественно ставить человеку какую-нибудь задачу помимо жизни; это значило бы отвлекать его деятельность от ее цели и тем вредить самой жизни. Вне жизни нет и не может быть для человека ничего, а в жизни все. Если он дурно провел жизнь, то для него все потеряно. Если он стремился к чему-нибудь вне жизни, то он гонялся за мечтой, напрасно тратил свои силы, шел против себя и природы. Строго говоря, это и невозможно, потому что природа не допускает нарушения ее законов и не примет ничего, что не гармонирует с жизнью - целью и функциею человеческого организма. Против этого можно указать на то, что человек может итти против природы, что он может ставить себе какие угодно цели, предаться обжорству и -пьянству, не работая вовсе головой, или ничего не есть и не пить и непрестанно отягчать свою голову, изнурять себя бессонными ночами и т.д. Но это будет жизнь не полная, не естественная; природа накажет за нее неприятностями, страданиями, сокращением самой жизни, подобно тому, как всякую естественность и исполнение ее предписаний она награждает приятностью, удовольствием, укреплением и продлением жизни. [...] Таким образом, даже такое бескорыстнейшее и, по-видимому, столь далекое от жизни и даже противоположное ей стремление и действие человека, как самоотверженная добродетель, имеет в виду жизнь, слу-
жит жизни, делая ее полнее и приятнее, доставляя человеку удовольствия, нисколько не зависящие от случайных обстоятельств, каковы материальные средства, богатство, власть и пр. Поэтому уже с несомненностью можно применить это положение к другим сторонам человеческой деятельности. Наиболее выдающуюся и важную из этих сторон составляет знание.
Не вдаваясь в метафизические рассуждения о последних основаниях или о так называемой абсолютной достоверности нашего знания, мы будем разуметь его в общепринятом смысле, как собрание известным образом сгруппированных и переработанных чувственных впечатлений от предметов внешних относительно нашего сознания, от внешнего мира, и собрание фактов самого сознания, внутренней переработки чувственных впечатлений, внутреннего мира мысли и чувства. Человеческие органы чувств имеют способность принимать впечатления от предметов; внешний мир вторгается в человека, так сказать, насильственно, против его воли и заставляет его познавать внешние предметы. Чувства, раз они даны, непременно действуют свойственным образом, требуют себе естественного удовлетворения; вот происхождение и основание знания. Чувства предназначены для сохранения жизни организма, одаренного ими; они указывают ему и помогают находить условия и средства, поддерживающие его существование, и избегать влияний, разрушительных для его жизни; чувственные рефлексы целесообразны в смысле сохранения организма; вот непосредственная цель знания. По мере накопления знания в человеке усиливается желание еще более увеличивать запас его, хотя оно и не служит непосредственно для сохранения организма; является любознательность. Человек ставит предметом изучения себя самого, свои мысли и чувства и сознательно исследует их отношение к внешней природе. Ум, развитый до известной степени, имеющий уже некоторый запас знания, имеет такую же жажду к знанию, как его организм имеет жажду к питью; без знания жизнь его не была бы полна, приятна. Это - субъективное возбуждение к знанию; объективною же целью знания все-таки остается жизнь. Когда человек вышел из естественного состояния, стал жить среди мира отношений, созданных людьми, в гражданском обществе, породившем массу неизвестных дотоле условий и обстоятельств, тогда внешние его чув-
ства стали для него недостаточными руководителями; непосредственные чувственные впечатления и ощущения не могли сказать ему, что хорошо и что дурно, к чему нужно стремиться и чего избегать; он должен был работать головою и сильно перерабатывать свои наблюдения над людскою жизнью. В древности каждый мыслящий человек был естествоиспытателем, философом, политиком и экономом, для жизни своей он одинаково нуждался во всех этих знаниях.
Впоследствии, когда к знанию был приложен принцип разделения труда, отдельные знания обособились и стали отдельными науками, потеряли связь между собою и, по-видимому, потеряли связь с жизнью. Знание, по-видимому, стало само для себя единственною целью и, не развлекаясь никакими приложениями к жизни, делало большие успехи. Но без его ведома и, может быть, даже против его воли, оно благотворно действовало на жизнь, прогресс которой был прямо пропорционален прогрессу знания. Это обстоятельство ясно показывало, что результат и плод знания есть жизнь, улучшение ее. Не следует навязывать знанию задачу практичности, не нужно требовать, чтобы оно было постоянно прикладным и на каждом шагу имело в виду свою приложимость к жизни; пусть оно не заботится ни о каких посторонних целях, пусть будет знанием для знания.
Но действие его на жизнь непременно скажется само собою, если оно действительное знание, а не ученый хлам о разных пустяках. Человек не есть существо только созерцательное, которое могло бы ограничиваться теоретическим созерцанием познанного; он существо деятельное, проявляющее во внешней деятельности свое внутреннее содержание. Все силы и деятельности его связаны таким тесным органическим образом, что одни из них неизбежно имеют влияние на другие, и его субъективное знание не может не отразиться на его объективной деятельности. Стремясь к поддержанию своего существования, к устроению наилучшим образом своей жизни, он непременно призовет на помощь свое знание, или, лучше сказать, оно само собою придет, без его зова, без его ведома. Умный и знающий человек разумнее и лучше строит свою жизнь, чем неразвитый невежда.
Человечество и до сих пор много страдает именно вследствие своего невежества и незнания, вследствие неуменья устроить свою частную и общественную жизнь.
Этот прискорбный результат происходит как от недостатка прикладных или реальных знаний, так и от неразвитости общих философских понятий, от господства предрассудков, подавляющих ум, порабощающих волю, притупляющих чувство и сознание человеческого достоинства. Во сколько раз счастливее стало бы человечество, если бы масса его прозрела и убедилась, что многое из того, что она считает непреложной истиной, или неизбежным законом и предопределением судьбы, есть невежественный предрассудок, гибельный для всех, хотя и кажущийся выгодным для некоторых.
Таким образом, всякое знание, как бы оно ни было <чисто> в смысле противоположности прикладному и как бы ни казалось далеким от жизни, в сущности связано с нею более или менее непосредственными нитями. Иногда оно прямо переходит в жизнь, а иногда содействует развитию и уяснению общего понятия, влияющего на весь круг деятельности человека. Без частностей знания невозможны общие понятия; но и частные специальности не должны забывать, что и общие понятия имеют свою важность, и по возможности должны иметь их в виду и приспособлять свой материал так, чтобы он годился для построения общих понятий. {...] Всякая ложь и фальшь в человеке, в его внутренней жизни, неестественна и потому должна необходимо отражаться самым невыгодным образом и на его внешней жизни, потому что между этими двумя отделами его жизни существует связь, гармония и единство. Разумная и приятная жизнь состоит в удолетворении всем потребностям человеческой природы, находящейся в гармбнии и соотношении с общей жизнью всей природы. Устроению такой жизни содействует знание, разъясняющее и внешнюю природу, и внутреннюю природу человека. Разумеется, эта цель не может быть достигнута лицемерным знанием, т. е. когда человек действует вопреки своему знанию, вопреки истине и природе. Как бы ни казалась завидною жизнь, устроенная лицемерием, пошлостью и обманом, но всегда a priori можно сказать, что она неприятна, мучительна, потому что не естественна, не разумна.
ПРИМЕЧАНИЯ
1, Статья впервые опубликована в журанале <Современник> (1865, № 1). Побудительным мотивом для ее написания был выход трех книг: Грове. Соотношение физических сил. Харьков, 1863-1864; Тиндаль Д. Теплота, рассматриваемая как род движения. СПб.
1864; Герман Л. Краткий учебник физиологии. СПб., 1864. Печатается с сокращениями по кн.: Антонович М. А. Избранные философские сочинения. М.: Огиз-Госполитиздат, 1945. С. 194-242.
2. Гексли Т. Г. (1825-1895) - английский биолог-дарвинист.
3. Фогт К(1817-1895) - немецкий естествоиспытатель, вульгарный материалист, 4. Лайель Ч. (1797-1875)-английский геолог, автор знаменитых <Основ геологии>.
5. Статья впервые опубликована в журнале <Современник> (1865, № 3). Она является откликом на второе, анонимное издание диссертации Н. Г. Чернышевского <Эстетические отношения искусства к действительности>. Поскольку Н. Г. Чернышевский находился на каторге, его имя в печати было запрещено упоминать. Печатается с сокращениями по кн.: Антонович М. А. Избранные философские сочинения. С. 243-286.
6. Статья впервые напечатана в журнале <Космос> (1859, № 1-2).
Публикуется с сокращениями по кн.: Антонович М. А. Избранные философские сочинения. С. 287-312.
ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ
Н. В. Шелгунов родился 22 ноября (4 декабря) 1824 г. в г. Петербурге в бедной дворянской семье. Когда ему было три года, умер отец, и мальчика отдали в Александровский кадетский корпус для малолетних. Спустя пять лет Н. В. Шелгунов поступает в Лесной институт.
Окончив его с отличием в 1841 г., работает в Лесном департаменте министерства государственных имуществ таксатором, лесоустроителем, губернским лесничим, начальником отделения Лесного департамента. Несколько лет Н. В. Шелгунов был профессором Лесного института. Перу ученого-лесоведа принадлежит около 30 работ по вопросам общего лесоустройства и лесного законодательства, заложивших основы русской науки по лесоводству.
В конце 50-х годов начинается публицистическая деятельность Н. В. Шелгунова. На страницах передовых русских журналов <Век>,
<Современник>, <Русское слово> он публикует статьи, посвященные общественно-политическим вопросам, проблемам естественнонаучного знания. Одна из самых значительных публикаций этого периода - статья <Рабочий пролетариат в Англии и во Франции>, напечатанная в журнале <Современник>. Это была первая популяризация в России книги Ф. Энгельса <Положение рабочего класса в Англии> и первая работа, посвященная рабочему вопросу.
Познакомившись с Н. Г. Чернышевским, Н. А. Добролюбовым, Д. И. Писаревым, М. Л. Михайловым, М. А. Антоновичем, братьями Серно-Соловьевичами, а во время заграничных поездок -с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым, Н. В. Шелгунов становится одним из активных деятелей русского освободительного движения. В начале 60-х годов он принял участие в подготовке и осуществлении <прокламационного плана> русской революционной демократии, т. е. в составлении и распространении воззваний к различным слоям населения. В марте 1861 г. Шелгунов пишет прокламацию <Русским солдатам от их доброжелателей поклон>, а в апреле при участии М. Л. Михайлова широко известное обращение <К молодому поколению>.
По доносу провокатора В. Костомарова жандармы арестовали М. Л. Михайлова, взявшего на себя всю ответственность за распространение прокламации <К молодому поколению>. Его приговорили к шести годам каторги и отправили в Нерченские рудники. В марте 1862 г. Н. В. Шелгунов в чине полковника оставил службу и отправился вслед за другом с целью как-то облегчить его жизнь и, если удастся, организовать побег. Но жандармы разгадали намерение Шелгунова и вначале подвергли его домашнему аресту на Казаковском прииске, где в это время находился Михайлов, затем доставили в Иркутск, а в апреле 1863 г.-в Петербург. После допроса в III отделении Н. В. Шелгунова посадили
в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где он находился вплоть до суда в ноябре 1864 г. Военно-судная комиссия сослала Шелгунова в Вологодскую губернию.
Ссылка продолжалась тринадцать лет и не только в Вологодской губернии, но и в Калуге, Выборге, Новгороде. Только в 1877 г.
ему было разрешено проживание в столицах.
Во время пребывания в Петропавловской крепости и в ссылке Шелгунов пишет для журнала <Русское слово> Г. Е. Благосветлова, а после его закрытия - для <Дела> статьи, в которых излагает революционно-демократические, просветительские воззрения на историю, экономику, педагогику, литературу. В его публикациях 70-х годов неоднократно упоминается К. Маркс. После смерти издателя журнала <Дело> Благосветлова Н. В. Шелгунов с 1881 по 1884 гг. редактировал этот журнал. В 1884 г. его вновь арестовали, обвинив в связях с революционной эмиграцией и <Народной волей>, и сослали на пять лет в Смоленскую губернию. Последние годы своей жизни революционный демократ сотрудничает с журналом <Русская мысль>, публикуя там свои воспоминания <Из прошлого> и завоевавшие популярность <Очерки русской жизни>.
В начале 1891 г. Н. В. Шелгунов тяжело заболел, вернулся в Петербург, где и умер 12 апреля. Его похороны превратились в многотысячную демонстрацию, в которой приняли участие рабочие и представители социал-демократических организаций. На одном из венков было написано <Н. В. Шелгунову-указателю пути к свободе и братству - от петербургских рабочих>.
СОЧИНЕНИЯ
1. Шелгунов Н. В. Сочинения: В 3 т. 3-е изд. СПб.: Б. и., 1904.
2. Шелгунов Н. В. Избранные литературно-критические статьи. М.; Л.: Земля и фабрика, 1928. 174 с.
3. Шелгунов Н. В. Избранные педагогические сочинения. М.: АПН РСФСР, 1954. 404 с.
4. Шелгунов Н. В. К молодому поколению. Русским солдатам от их
доброжелателей поклон//Шелгунов Н. В., Шелгунова Л. П., Михайлов М. Л. Воспоминания: В 2 т. М.: Худож. лит., 1967.
5. Шелгунов if. В. Литературная критика. Л.: Худож. лит., 1974. 415 с.
ЛИТЕРАТУРА
1. Слабский А. С. Мировоззрение Н. В, Шелгунова. Харьков: Изд-во Харьк. ун-та, 1950. 194 с.
2. Пеунова М. Н. Общественно-политические и философские взгляды Н. В. Шелгунова. М.: Изд-во АН СССР, 1954. 111 с.
3. Пеунова М. Н. Этические теории Н. В. Шелгунова//0черки истории русской этической мысли. М.: Наука, 1976. С. 225-257.
4. Есин Б. И. Н. В. Шелгунов, М.: Мысль, 1977. 176 с.
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ФАТАЛИЗМ '
II Потребности, удовлетворение их и, следовательно, экономически производительный труд - вот основная форма социально-экономической деятельности. Читатель скажет мне, что я говорю азбучную истину. Да, но знает ли читатель, что прошла тысяча веков, прежде чем люди выработали эту азбучную истину? Все древнее человечество погибло только оттого, что не знало ее; и, конечно, негодующий на меня читатель сам бы не задумался над ней, если бы не помог ему Адам Смит. Следовательно, напомнить азбучную истину не только полезно, но и необходимо, ибо только ею разрешаются все социально-экономические вопросы, уясняются все самые сложные и запутанные экономические комбинации в отношениях труда к капиталу.
Еще в древнейших письменных памятниках мы встречаем изречения, что человек только трудом может добыть свой хлеб. Таким образом, уже в древности передовые мыслители признавали труд основой всей деятельности человека. Но только спустя многое множество веков явилось сознательное представление о выгодном направлении труда. Мало ли какой может быть труд; напр., труд переливать из пустого в порожнее. Первобытное человечество считало трудом только войну, решало все вопросы силой и разделило общество на рабов и господ. Такое деление общества и эксплуатация одних другими в постепенно-умягчающейся форме существовали, как бессознательная сила, долгое время.
Но социально-экономический фатализм, помимо воли отдельных людей и сословий, обнаруживал свою силу в явлениях, по-видимому, вовсе не экономического характера.
Сила этого фатализма именно в том, что он обращает все на пользу социально-экономического прогресса. Очень может быть, что железные дороги и телеграфы послужили прежде всего для разрушительных целей. Очень может быть, что по железным дорогам проехало прежде всего больше воинов, чем мирных экономических производителей. Очень может быть, что телеграфные проволоки передали вначале более военных распоряжений, чем коммерческих депеш. Но в конце концов полезный результат окажется чисто социально-экономического характера. Так, изобретатели пороха и огнестрельного оружия думали только о войне и разрушении, как продолжают думать еще и доныне военные изобретатели. Но посмотрите ближе на результат изобретения пороха. Как только порох оказался делом для войны, изменилась и теория войны, и способ ее ведения. Прежде каждый гражданин отбывал военную повинность натурой, каждый был воином и обязан был защищать свою страну. Когда каждый превращается таким образом в воина и является представителем военной силы, то неизбежный результат этого - общая грубость нравов и перевес военных занятий над всеми остальными. И мы видим в действительности, что старая Европа распадалась на два сословия: одно военное, другое духовное; что даже духовные были заражены духом воинственности, и какой-нибудь Петр Пустынник, обнажив меч, вел крестоносцев на гибель и разрушение, вместо того чтобы умиротворять их словом любви к ближнему.
Бокль справедливо говорит, что было много военных и священников, битв и проповедей, но не было ни промыслов, ни торговли, ни фабрик, не было ни наук, ни литературы; полезные ремесла были неизвестны, и даже интеллектуальные представители общества были незнакомы не только с обыкновенным комфортом, но даже с простейшими приличиями цивилизованной жизни. Изобретение пороха и огнестрельного оружия круто повернуло жизнь на новый путь. Правда, войны стали губительнее, и явились специалисты военного дела, но зато вместо прежних двух слоев общество выделяло из себя третий - мирных экономических производителей. Теперь прежнюю грубую милицию сменила постоянная армия; а вместе с тем огромная масса людей, оказавшись бесполезной для военных целей,
могла употребить свой труд для экономической производительности и отвыкла постепенно от своих прежних воинственных привычек. Этим путем европейский интеллект, устремлявший прежде все свои силы на войну или теологию, начал думать в новом направлении; создались новые знания, положилось начало привычке думать экономически-полезным образом, смягчились нравы, и европейское общество приняло небывалую до того физиономию; начали развиваться промышленные города, ремесленный труд, больший досуг дозволил людям устремить свои мысли в направлении экономически-выгодном, и явился ряд новых изобретений, приведших к новому и тоже социально-экономическому результату. {...] {...] Если читатель обратит внимание на связь причин и последствий, то он усмотрит в них легко тот закон социально-экономического фатализма, который рядом постепенно увеличивающихся причин создает ряд постепенно увеличивающихся последствий, имеющих своим окончательным результатом большее благополучие постепенно большей массы людей. Так, скромный монах изобретает порох, нисколько не думая о военнных преобразованиях, а между тем огнестрельное оружие освобождает огромную массу людей от необходимости непроизводительного труда и устремляет ее силы на мирные экономические занятия. Этим развивается ремесленность, является привычка к полезному труду, и мысль большего числа людей получает направление чисто экономическое. Такое новое направление мысли заставляет людей думать об облегчении труда и об изыскании средств для возможно легчайшего пользования результатами своей экономической деятельности. Но европейская природа скудна, действительность не удовлетворяет человека, и вот воображение создает идеал земного рая и возбуждает деятельность человека к отысканию этого рая. Являются предприимчивые люди, способные переносить всякие лишения и трудности, и одному из них удается действительно открыть подобный земной рай. Рассказы моряков о чудесах новооткрытых земель возбуждают жадность и любопытство людей, подобно им предприимчивых или недовольных своим настоящим. Людям, гонимым за свои убеждения, является мысль искать спасения в этой отдаленной стране. Те и другие переплывают океан, создают колонии и мечтают об организации спокойной жизни, чуждой европейских треволнений. Не преследуемые своими гони-
телями, переселенцы достигают экономического благосостояния, возможного только при отсутствии всяких внешних помех. Они создают новую, небывалую промышленность и новые, незнакомые европейцам, предметы потребления и потребности. Завязываются небывалые торговые сношения между Старым и Новым Светом; а ввоз американских произведений в Европу создает небывалую до того массу новых экономических производителей, в образе новых ремесленников, купцов и торговцев. Но экономическое развитие требует отсутствия вмешательства и помех; а между тем старая Европа не дает покоя Америке.
И вот американцы вырабатывают принцип экономического вмешательства и свободы, берутся за оружие, потому что словами убедить старую Европу не в состоянии, торжествуют над своим врагом и преподают Европе урок политико-экономической мудрости. Мир совершенно изменяет свою физиономию. Вместо прежнего исключительно военного населения, является население мирных тружеников, не желающих убыточной для них войны; вместо небольшого числа ремесленников, перерабатывавших скудные дары европейской природы, является масса новых производителей, перерабатывающих американское сырье. Хлопчатая бумага привлекает огромную массу рук и дает деятельности европейского населения совершенно новое направление. По-видимому, такой ничтожный предмет изменяет совершенно все экономические отношения и весь порядок экономической жизни Европы. Не боясь преувеличения, можно сказать, что именно хлопчатая бумага создала те чудеса цивилизации и изобретения, которыми пользуется Европа в настоящий момент. Теперь вы не найдете ни одной женщины и ни одного мужчины, ни старца, ни ребенка, который бы не одевался в материи из хлопчатой бумаги взамен, прежних холстин и подобных им безобразных и грубых материй из грубого европейского сырья. А если мы примем европейское население средним числом только в 250 миллионов, то читатель и сам сообразит, как велика должна быть масса потребления и какое множество рук занято хлопчатобумажным производством. {...] Сводя все, что я говорил в этой главе, в одно, я попрошу читателя нарисовать в своем воображении две картины: картина первая - пустынная, печальная местность, болота и леса, кое-где раскинутые бедные печальные деревни; народ, живущий патриархальным бытом, не
знающий никаких удобств жизни, одевающийся скверно, в грубые ткани, питающийся простой, грубой пищей и услаждающий все свои досуги пьянством и грубыми потехами. Проще, посмотрите на сельские местности Сибири и затем перенеситесь внезапно в любой оживленный центр английской жизни. Вы видите там блестящий город с громадными каменными зданиями; вы видите ряды блестящих магазинов со всеми возможными предметами, созданными промышленностью всех стран мира; вы видите читальни, книжные магазины, театры, кофейни, рестораны, гостиницы, как царские дворцы; вас поражает энергия населения; вас поражает его промышленная экономическая деятельность. И этот поразительный контраст между мертвою сибирской деревней и жизнью английского города создал социально-экономический фатализм. Какая сила могла бы остановить это развитие? Какая сила могла бы помешать устройству железных дорог, изобретению Аркрайта Уатта открытию Америки, книгопечатанию?
Одно движение жизни вызывало другое, за изобретением следовало изобретение, за развитием - развитие. И жизнь европейского человечества катилась, как ком снега, постепенно увеличиваясь, и человеческий интеллект по закону инерции, стремясь вперед, должен был прийти к тому результату, к которому он пришел. Также неизбежно придет он и к тому, что на земле не будет ни голодных, ни недовольных, и никакие помехи не удержат человечество в этом его прогрессивном шествии.
Но не нужно забывать еще и того, что рядом с поразительным богатством стоит поразительная бедность, рядом с развитием - тупость, рядом с умом - безумие; что если человечество двигается в прогрессивном направлении, то в то же время действуют в нем и силы ретроградные, парализующие социально-экономический прогресс.
Ill
На земном шаре есть и до сих пор еще уголки, в которых можно наблюдать жизнь человечества в таком виде, какой она имела в каменный период. В этих уголках земли удовлетворение потребностей и экономических побуждений совершается путем насилия. Человек не знает другого средства приобретения, как отнять силой от другого человека то, что ему нужно. Труд считается занятием позорным и унижающим человека, и, по мнению дикарей, гораздо почетнее убить своего ближнего, завла-
деть силой его имуществом, чем создать своим трудом необходимое. Дикое общество, организованное на принципах насилия, распадается очень скоро на угнетенных и угнетателей. Первые являются работниками и рабами вторых, и по мере развития такого общества является очень скоро имущественное неравенство и скопление богатств в руках людей более сильных.
Совершенно то же начало лежало и в основе европейского общества, наследовавшего от Рима принцип насилия и военной расправы. Порядок жизни какого-нибудь Лукулла \ поедавшего со своими приятелями в один день то, чем могли бы существовать в течение года тысячи, имел слишком много привлекательности, чтобы не вызвать подражателей. И вот сильные люди Европы ухватились за этот выгодный для них принцип и организовали у себя такой порядок, при котором общество разделилось на две неравные части: одни наслаждались, пользуясь мускульным трудом других; другие несли на себе все тяжести жизни.
Изобретение пороха, хотя и способствовало увеличению массы экономических производителей, но было бессильно перед принципом насилия, и, скорее, даже помогло ему. Явившаяся большая масса экономических производителей облегчила скопление богатств в одних руках и способствовала развитию роскоши, а с тем вместе и всем ее печальным последствиям. Не устранили зла и последующие изобретения, и поворот, созданный в экономической области открытием Америки. Конечно, индустриальное развитие, создав огромную массу людей, для деятельности которых был необходим мир, способствовало ослаблению военных наклонностей. Но, с другой стороны, промышленная революция вызвала целый ряд новых явлений и создала еще большие крайности нищеты и богатства. Если успехи цивилизации, если промышленные города, поражающие своим величием и развитой жизнью, если сети железных дорог и телеграфов, покрывающие поверхность Европы, одолжены своим появлением именно скоплению капиталов в руках немногих, то с другой стороны, то же скопление произошло за счет труда рабочих, и в результате его явились крайности нищеты и богатства, которых не знала прежняя патриархальная Европа. [...1 Так как в этой социальной войне капитала, составляющего источник жизни и производительности, вся сила исключительно на его стороне, то, конечно, все невыгоды падают на бедного. Никто не думает о нем, никто не стара-
ется дать рабочему производительные средства, и, предоставленный сам себе, он должен бороться с водоворотом жизни, как знает. Если он так счастлив, что достанет себе работу, или, говоря правильнее, если буржуазия желает воспользоваться пролетарием, как орудием для своего собственного обогащения, то он получает задельную плату, едва достаточную для его существования; но если работы нет, то он может воровать или же умирать с голоду. В первом случае полиция позаботится о том, чтобы отыскать негодяя, нанесшего оскорбление праву собственности; а во втором она примет меры, чтобы бедняк умер возможно благоприлично, не делая ни скандала, ни шума и не нарушая мирного покоя богачей.
Любопытно, что в Англии умирают ежегодно десятки людей буквально с голоду, и в судебных или полицейских делах, составляемых по этому случаю, о причине их смерти не высказывается никогда прямо. {...] Но если экономический переворот, созданный человеческими изобретениями, разделил и должен разделить повсюду людей на два враждебных лагеря, то разве не заключается в этом та сила социально-экономического фатализма, которая должна была привести человечество к подобному состоянию? Нет, читатель. Это сила не прогресса, а регресса. Это сила ретроградная, и фатализм заключается не в ней, а в том светлом будущем, к которому стремится человек. Настоящее худшее есть только временное уклонение от прямого пути к общему благосостоянию. Социально-экономический фатализм, создавший чудеса цивилизации, которыми до сих пор не воспользовался, однако, рабочий и пролетарий, действует со своей неуклонною силой и сделает всех довольными. Истинный прогрессивный источник и начало человеческого счастья заключаются в собственном уме человека. Давно сказано, что .хлеб человека не в земле, а в голове.
И эту истину придется повторить еще раз. Умом человечество достигло полной перемены быта каменного периода на быт современной цивилизации - и тем же умом оно уничтожит современное зло.
Перелом, созданный машинами и изобретениями, создал совершенно бессознательно и нынешнее деление общества на буржуазию и рабочих. Против ломки нравов, по крайней мере с их внешней стороны, созданной железными дорогами, не мог бороться никакой человек, как бы он ни был могуществен. Аристократы невольно усвои-
ли некоторые демократические привычки и утратили свою наружную спесь. Но это внешнее влияние машин и изобретений далеко еще не совершило перелома в мыслях; да и совершить его не в состоянии. Человеческое спасение заключается в сознании необходимости внутреннего умственного перерождения. И в этом-то внутреннем перерождении главная сила социально-экономического фатализма. Люди знают то, чего они не знали прежде; они поймут то, чего не понимали.
Бедствия пролетария вызвали небывалое напряжение европейского экономического интеллекта и подвинули понимание экономических законов, которых прежде никто не знал. Это-то понимание показало, что хотя современное экономическое бедствие и велико, но в нем же самом заключается целебная сила.
IV
Человеческий ум есть главный фактор прогресса. Ему обязано человечество машинами, открытием Америки со всеми его последствиями, необычайным накоплением богатств, и он же откроет путь спасения.
Давно уже передовые мыслители старались понять и объяснить закон эмпирического благосостояния. Строились системы и теории, но до Адама Смита основного экономического закона не удалось никому открыть. {...] По учению Адама Смита соперничество есть один из главнейших элементов успешности производства. Соперничество способствует и более усиленной экономической деятельности. Оно побуждает человека к экономическим изобретениям; оно же удешевляет производство и удешевляет рыночную цену товара. Так как английские экономисты только констатировали и разъясняли факты современной им экономической жизни Англии, то эта сторона усмотренного ими закона, пожалуй, и справедлива.
Но если мы взглянем на тот же закон во всех его социальных последствиях, то увидим, что принцип соперничества есть основное зло социально-экономического быта человечества и что только он создал все бедствия рабочего и пролетария. Учение о соперничестве есть учение о вражде; оно есть учение о войне каждого против каждого. {...] Если же мы посмотрим на этот принцип во всем его социальном разветвлении, то увидим, что вредные его последствия составляют главнейшую помеху прогрессу. Экономическая деятельность есть основа всей социаль-
ной деятельности человека. Один закон управляет всеми.
Соперничество экономическое является вместе с тем и соперничеством социальным. Если поэтому вы признаете соперничество законом экономической деятельности, то вместе с тем вы должны его признать законом и для деятельности социальной. Что же произойдет из этого?
Произойдет то, что соперничество явится основным принципом всех человеческих отношений; что на нем воспитаются поколения, что мы еще детьми выучимся бороться один с другим и подставлять друг другу ногу. [...] [...] Следовательно, принцип соперничества английских экономистов впадает в противоречие сам с собой.
Его выгоды лишь призрачные. Сущность же его глубоко вредная. Он не помогает прогрессу, а задерживает его.
И вот почему, заключая сам в себе разрушительное начало, он должен наконец будет смениться принципом сотрудничества, указанным теми же английскими экономистами и составляющим действительную основу и начало экономического благосостояния. Чтобы принцип сотрудничества выступил со всею силою, как новый социальный двигатель, нужно, чтобы люди поняли все зло принципа соперничества. Это понимание уже начинается. Кооперативный труд уже сменяет труд индивидуальный, и коллективности не достает только всеобщности сознания.
Но роковая сила социально-экономического фатализма, положившая уже начало кооперативности и ассоциации, даст окончательный перевес этому новому принципу в социально-экономических отношениях. Каким путем принцип сотрудничества обнаружит свою фаталическую силу и подчинит себе соперничество, я скажу дальше. Теперь же перейдем к другому фактору успешности труда.
По учению Адама Смита, разделение труда способствует больше всего его успешности, ибо сообщает рабочему необычайную ловкость. Это совершенно справедливо. Человек, занимающийся постоянно одним и тем же несложным делом, приобретает в нем большой навык. Так, если вы заставите рабочего пробивать в иголках ушки, то, занимаясь весь свой век, он, конечно, достигнет великого совершенства в этом деле. Но станет ли рабочий от этого умнее? Нет. Он положительно поглупеет. Если, допустив всеобщность принципа разделения труда, мы заставим каждого человека заниматься только одним специальным делом, то в конце концов создадим самый крайний сепаратизм, и человечество утратит всякий смысл коллективности. [...] ,^
Следовательно, очевидно, что принцип разделения труда, взятый и в экономическом, и в социальном смысле, не должен быть ни проводим последовательно в жизнь, ни провозглашаем, как всеобщее начало социально-экономического благополучия человечества. Он есть принцип, враждебный благосостоянию, и должен быть заменен другим принципом, не действующим таким подавляющим образом на человеческие способности. И тут мы повторим, что спасителем человечества явится социальноэкономический фатализм, который укажет иные, более выгодные условия сочетания человеческого труда. Эти условия ясны и теоретически уже разъяснены даже самим Адамом Смитом. Он говорит, что качество труда зависит от умственного развития производителей. Но если строгое разделение труда имеет тенденцию понижать умственные качества рабочего, то очевидно, что оно является силой, враждебной экономическому прогрессу, к которому стремится человечество. Таким образом, с одной стороны, стремясь посредством разделения труда к экономическому прогрессу, с другой, на основании того же принципа, достигая понижения умственного уровня производителей, мы впадаем в противоречие и создаем две противоположные, взаимно уничтожающие силы. Вот тут-то и является новый спасительный элемент, действующий фаталистически и заставляющий людей принять для своей социально-экономической деятельности те основания, которыми бы обусловливался прогресс и устранялись все его помехи.
Так как качество труда зависит от качества рабочего, а производительные качества рабочего суть энергии и умственное развитие, то очевидно, что для социально-экономического благосостояния общества необходимо, чтобы каждый рабочий находился именно на этих благоприятных условиях. Мы знаем, что основной агент экономической деятельности есть капитал; не тот капитал, который обыкновенные читатели представляют себе в виде денег, но капитал в смысле научно-экономическом. (...] Наиболее выгодное помещение для капитала есть промышленное производство и торговля. Торговля есть одно из наименее сложных занятий: требуются только деньги, а особенных знаний не спрашивается. [...] Другое выгодное помещение для капитала есть промышленность, и преимущественно мануфактурная. Промышленность - тоже дело нехитрое, не требующее боль-
ших знаний и мало подвергающееся невыгодным для производителей случайностям. (.,.] Повторю коротко, что я сказал о капитале, чтобы читатель не потерял нити. В экономической судьбе капитала совершается круговорот. На какое бы употребление ни шел капитал, он, по существу потребности человеческого организма, имеет тенденцию устремляться от неполезного к полезному, от ненужного к существенно необходимому. По мере своего возрастания и скопления в одних руках, капитал, по законам успешности труда, начинает распадаться на постепенно большее число отдельных производительных единиц, и вместо небольшого числа крупных капиталистов является масса мелких.
Труд, постепенно освобождающийся от зависимости капитала, достигает высшей энергии, и каждый производитель является хозяином своего производства.
Но подобное состояние общества не есть идеал, на котором бы можно было успокоиться. Из исследования Адама Смита мы знаем, что подобное условие не есть условие успешности труда, ибо только большой размер производства даст наиболее выгодный результат и наибольшее количество продуктов. Не индивидуализм есть производительная сила, а сочетание труда. Поэтому распавшееся общество неизбежно приходит к мысли о сотрудничестве, и сепаратизм сменяется коллективностью. Уже и нынче идея сотрудничества очень сильна и выражается в разного рода кооперативных занятиях и акционерных компаниях. Но акционерное сотрудничество то же, что монополия и крупный личный капитал. Оно невыгодно и для общества, невыгодно и само для себя. Акционерные предприятия ведутся распорядителями по найму, и потому их неизбежно должна постигнуть судьба распадения. Только есть одна прочная форма сотрудничества, слабый зародыш которой появился уже на Западе, - ассоциация.
Указывая направление, в каком пойдет социальноэкономическая жизнь человечества, мы должны указать все прогрессивные элементы этого поступательного движения. А потому, указывая на силу социально-экономического фатализма, творящего социально-экономический круговорот, мы не можем не обратиться еще раз к основному фактору прогресса - к человеческому уму. Только ум есть двигающая сила, только интеллект двигает человечество. Прочно не то, что создается фатализмом,
а что создается сознанием. Мы должны совершать сознательно свой путь и заменить фаталистическую силу силой собственного сознающего ума. Тогда на помощь прогрессивному фатализму явится новый элемент, который выразится в руководящем принципе, и вот тот пункт, с которого совершится поворот умственной жизни человечества. Темная фаталистическая сила сменится сознанием.
Признаки этой поворотной точки уже явились. Если мы обратимся даже к нашему обществу, то увидим и в нем появление людей принципа, сознательно перестраивающих свою социально-экономическую жизнь, ограничивающих свою деятельность полезно-экономическим образом.
Эти лучшие люди суть истинно лучшие люди. Постепенным увеличением их числа облегчаются условия прогресса и расширяются влияние и размер элементов, действующих в направлении общего блага.
УСЛОВИЯ ПРОГРЕССА ^
{...] Какой именно из фактов обнаруживает преимущественное влияние в развитии отдельного лица и целых национальностей, сказать также нельзя, как нельзя сказать, что действует главнейше на развитие семени свет, теплота или влажность? Все три фактора действуют одинаково; устраните один из них, и развитие семени станет невозможным. То же самое и с человеком: все факторы, обусловливающие его материальное состояние, одинаково ему необходимы для его полного развития.
Но человек не древесное семя, которому нужны только свет, теплота и влажность. Семя пассивно подчиняется окружающей его природе и само не может сделать ничего для увеличения или уменьшения влияния своих факторов.
В человеке процесс развития сложнее, и каждому отдельному лицу, или индивидууму,' при его общем физиологическом сходстве с другими, ему подобными, нужны свои собственные, ему только одному необходимые условия развития. Это различие требований каждого отдельного лица легко замечается в каждом отдельном человеке в его пище, образе жизни, занятиях. Поэтому никак нельзя утверждать, что полезное одному будет непременно полезно другому, или что путь развития, которым шел один человек, должен быть таким же путем и для другого.
Здесь тот же закон, по которому летний дуб развивается при одних условиях, зимний при других, пробковый при третьих, красильный при четвертых. Каждый из них дуб, и между тем у каждого из них свои особенности. Украшать природу можно только в то время, когда человек, не понимая, что значит искусство и природа, думал, что ее можно улучшить тем, что он понимал под именем искусства. Улучшение есть развитие, а развитие живет своим собственным законом, внутренней силой каждого отдельного организма. Высший предел развития, до которого дойдет организм, создает и понятие о его красоте и будет действительной его красотой, потому что красота есть крайнее развитие организма, после которого оно останавливается. Устроитель Версальского сада, разумеется, мог воображать, что акации, обрезанные в виде забора, красивее акаций, развивающихся вполне свободно, или бук, искаженный уподоблением его исполинскому грибу земляного цвета, приятнее для глаз бука, выросшего в родном ему лесу. Такое заблуждение относительно дерев теперь уже не существует, хотя и есть еще сады с стрижеными деревьями. Теперь красивым деревом считают то, которое обнаружило вполне свои типические особенности, и представителем дубов считается исполинский дуб, развивший свои могучие ветви, а не изуродованный дуб, который украшатель природы старался превратить в гриб или в шар. И в чем тут украшение, или улучшение, что одна форма, высшая по развитию, заменяется другой - низшей? Единственное украшение, которое позволяет теперь человек с деревьями, заключается в том, чтобы помочь им дойти до их полной силы и вследствие того получить от них большую выгоду.
Так доставлением полной свободы ветвям яблони заставляют их нежить друг друга и не мешать росту одной на другой, а плодам открывается этим полное свободное влияние солнечного света и теплоты.
Таким образом, отвлеченное и смутное понятие о красоте и украшении сменилось ясным понятием о пользе.
Человеку нужна польза и выгода, и в этом заключается сущность всех его стремлений. Польза же и выгода заключаются в доставании организму всего того, что доставляет ему приятное и лишение чего порождает неприятность ощущений, и что служит человеку путеводителем в его действиях и стремлениях. Вследствие того, что каждый человек есть отдельная физиологическая особь, и правильное
суждение о своей личной пользе может иметь только он сам. Дуб или яблоня лучше знают, куда пускать им свои корни и где развивать мочки для извлечения из почвы питательных веществ; направлять их корни - напрасный труд, потому что этим принесется дереву не польза, а вред.
Разумеется, не у всех людей развиты одинаково способности понимать свою пользу, но из этого еще не следует, что другие люди могу понимать за них лучше. Неспособность эта замечается у людей, находящихся на низком уровне материального благосостояния. Так остяк, при своем жалком быте, так туп, что во многих случаях даже не обнаруживает способности добыть себе средства существования и мрет с голоду. Подобное состояние умственных способностей является у людей, когда слишком сокращен предел их деятельности. В этом случае все способности действуют у человека на близком расстоянии и у него не существует внимания к предметам, не имею щим прямого отношения к его материальному быту. Чтобы человек имел возможность расширять свои понятия, нужно, чтобы он мог понять, от каких близких и далеких причин зависит его благосостояние, и чтобы он имел возможность соприкосновения с большим числом предметов и явлений, влияющих на его быт. Чем шире свобода человека, тем больше возможность развития и тем человек умнее, т. е. лучше и обширнее понимает свою пользу, сильнее развивает и разнообразит свои потребности и умеет им удовлетворить. Расширение круга деятельности развивает в человеке и так называемые нравственные понятия.
Расчет заставляет человека обратить внимание на свои действия и отношения к людям и избрать из них тот способ действий, который приносит ему большую пользу.
Таким образом формируется в человеке честность, добросовестность в исполнении своих обязательств, благородство, гордость. Все эти качества, как признак цивилизации народа, возможны исключительно при полной независимости человека и являются только с личной свободой, которая научает человека рассчитывать правильно и смотреть далеко. При широкой деятельности, увеличивающей материальное благосостояние человека, в нем являются новые потребности, а с ними и необходимость извлечь большую пользу из окружающей его природы. Человек не может остановиться на щах и каше. Кроме удовлетворения чувства голода, в человеке является и чувство вкуса: и в этом случае человек действует под влиянием
чисто-физиологического закона, по которому здоровое питание тела и правильное пищеварение возможны, когда пища вкусна. Невкусную пищу человек не ест. Разумеется, развитие вкуса может быть весьма различно; но и в нем есть постепенность, которая от щей и каши приводит сначала к телячьим котлетам, а потом к рябчикам и наконец к французским соусам. Рядом с улучшением пищи и вся внешняя обстановка жизни человека.
Но чтобы человек мог достигнуть этого, ему необходимо уметь извлечь пользу из окружающих его предметов самым выгодным образом. А это возможно только при знании истинных свойств предметов, окружающих человека. Когда человек достигнет этого периода развития, т. е. поймет выгоду знания, то он стоит уже твердо на пути прогресса; ему остается только увеличить массу своих сведений и употреблять их для своей личной пользы. Следовательно, от знаний зависит прямо возможность увеличения материального благосостояния и улучшение быта человека во всех отношениях. В определении истинных свойств и качеств предметов и условий жизни человек руководствуется своими личными внутренними силами, т. е. своими способностями. Никто не может сказать ему - ищи непременно здесь, а не там. Как в пище и одежде каждый знает лучше, что ему нужно, и нет никакого основания заставлять человека есть щи, когда он хочет есть кашу, или надевать шубу, когда ему не холодно, так и в процессе знания. [...] [...] Отдельные люди, как петухи, роются в земле, отыскивая что им нужно, и если каждый изыскательно в отдельности не творит еще великого дела и занят мелочью, то в целом объеме всего труда народа создается все-таки то, что называется общим благосостоянием и к чему стремится каждый человек в отдельности.
Кроме этого физиологического основания есть еще и другое, в котором физиологический процесс играет тоже роль начальной причины. Обыкновенно руководительство берут на себя люди предыдущего поколения, чтобы помочь людям поколения следующего. Основание их для этого права - в том, что они знают больше, чем знают молодые. Но в том вопрос: точно ли они знают больше и знают лучше, что нужно молодым или вообще тем людям, которых они считают неспособными устроиться своими собственными силами? Прежде всего может быть несходство организмов. Старый человек любит тепло, ищет
солнца, стремится на юг; молодой ищет холода, и его тянет на север. Старому нужна пища горячительная, молодому нужна пища прохлаждающая. Старый погружен в вопросы метафизические и этим путем ищет знания, молодой ходит по земле и ищет ответов в физиологии и в изучении естественных наук. Старый жил в один период времени и приобрел познания своего времени; молодой развивается в другое время, когда половина прежних знаний оказалась недостаточной, когда к ним прибавилась масса новых сведений, не могших уже вместиться в голове человека предыдущего поколения, потому что мозг его растратил все свои силы и не мог к прежним знаниям присоединить новых. В чем же может быть тут помощь человека, желающего непременно руководить, управлять, вести на помочах? Организмы их другого склада, нуждается он в иных потребностях и условиях жизни и общежития; мозги их обнаруживают силу совсем разных характеров и разного размера; между уровнем знания одного и другого времени лежит промежуток в двадцать или тридцать лет, так что считавшееся необходимым в период предыдущий может оказываться ошибочным и, следовательно, вредным в период последующий. Руководительство при таком различии организмов и их потребностей приводит к тому же результату, к какому приводит желание посадить другого на стул, когда он хочет ходить, или заставить человека есть, когда он хочет спать. Противодействие потребностям организма и его физиологическим отправлениям порождает в человеке чувство неприятного, значит - принести человеку вред, расстройство, и в нем является стремление освободиться от своего наставника и поставить себя вне этих мешающих ему условий. В этом причина, почему иногда муж, очень любящий свою жену, но не знающий этого простого физиологического закона, становится мучителем, и почему жена, вместо любви, чувствует к нему ненависть. В этом же причина, почему дети весьма чадолюбивого и в то же время весьма неразумного отца избегают его и ждут случая быть от него подальше. Этой же причиной объясняются и многие явления в жизни целых народов. Следовательно, руководительство, как противодействие потребностям человеческого организма, есть вредное для него действие; полезность же его является только в том случае, когда оно содействует развитию, чего, разумеется, и добиваются все
руководители, не зная, как достигнуть этого. Достижение же цели весьма просто, если руководительство будет заключаться в устранении всего того, что может мешать развитию. Так действует теория садоводства, и законы ее давно уже известны в сельском хозяйстве. Каждое растение, прежде чем оно разводится, должно быть изучено вполне; садовник узнает, на какой растет оно почве, сколько нужно ему света, влажности, теплоты, и посадив его, старается доставить ему все то, в чем оно нуждается, и устранить все то, что ему не нужно, следовательно, вредно. Было бы неблагоразумно, если бы садовник, выдумав из своей головы условия, по его мнению вполне соответствующие свойствам растения, посадил бы его в глину, когда ему нужен чернозем; держал бы его в тени, когда оно нуждается в свете; и поливал бы его, когда ему не нужна поливка. Вся задача садовника в том, чтобы не выдумывать ничего из своей головы, наблюдать растение и не давать ему одного, когда ему нужно другое. За человеком не нужно и такого ухода, потому что постороннее наблюдение заменяется в нем потребностями его собственного организма, которые он знает лучше, чем кто-либо другой; следовательно, организму нужно дать свободу развития и больше ничего.
Все остальное сделает знание, т. е. та масса сведений, какие будут представлены человеку и какие, смотря по характеру и силе его ума, будут им усвоены. Следовательно, роль руководителя может быть только в том, чтобы доставить познания тому, кем ему желательно руководить; и если он не может сделать этого, то ему и делать нечего. Таким образом, не чье-либо руководство создает интеллектуального человека, а создают его те понятия и сведения, какие он в состоянии усвоить. Незнание этого закона развития человека бывает причиной того, что многие добродушные мужья так некстати гордятся тем, будто бы они развили своих жен. Ошибочность такого самообольщения заключается в том, что жена развилась сама собой, потому что организм ее владел мозгом и нервами, способными к развитию, и она, наблюдая жизнь и людей, научилась тому, чего не знала до замужества. Заслуги же мужа могли заключаться лишь в том, что он не был помехой.
Человек, развившийся при условиях вполне благоприятных для его развития и владеющий всеми знаниями, от которых зависит его материальное благосостояние,
есть совершенный человек своего времени, стоящий вровень с веком. И когда человечество во всем своем объеме дойдет до того, что каждый отдельный человек достигнет такого развития, то на земле явится общее благоденствие и все силы природы будут служить человеку.
Но о таком слишком отдаленном счастье в наше время не следует даже и мечтать, потому что этим отнимется время от занятий более полезных. В наше время относительным числом развитых или близко подходящих к ним людей какого-нибудь народа можно только измерять умственные силы этого народа.
[...] Таким образом, характер и размер результатов человеческой деятельности зависит от качества мысли, т. е. от силы мозга. Если бы продолжать сравнение Англии с другими нациями, переходя от народов более или менее цивилизованных к кочующим и диким, то образовалась бы полная, непрерывная последовательность перехода от ума сильного к мозгу слабому, граничащему с полной тупостью понятий. Разумеется, способность мозга к деятельности более или менее сильной должна обнаружиться в его строении или составе и может быть исследована. Но подобные исследования над человеком производить не совсем удобно, потому что человек не может оказать физиологам в этом отношении такой услуги, какую оказывают ему лягушки. Поэтому наблюдений над мозгом умных и глупых людей почти не существует и нет ни опытов, ни наблюдений над превращением глупых людей в умных. А между тем переход этот существует постоянно, и из поколения в поколение мозг человека совершенствуется и приобретает большую силу. Если бы сила эта зависела исключительно от присутствия в мозгу фосфора, то после нескольких опытов не трудно бы найти средство вводить фосфор в мозг человека. Но, к сожалению, подобная роль фосфора не определена еще с той несомненной достоверностью, какая нужна для права на подобные наблюдения и опыты.- Нужно, значит, отказаться от опытов с фосфором и подумать о других средствах. Средства эти могут указать только наблюдения. Заслуги френологов в этом отношении были очень слабы, потому что вопрос о причине большей или меньшей силы мозга остался ими нетронутым. Физиологи, утверждавшие, что пища, имея влияние на качество нервов, мускулов и мозга, дает ему силу, хотя отчасти и справедливы, но объяснение их недостаточно, потому что слишком
тесно. Одна пища обнаруживает только слабое влияние, и факты убеждают в том, что вместе с пищей нужно и еще что-то, ибо хорошо кормленные люди бывают часто умственно слабее людей, питавшихся дурно. Это что-то есть не только пища и питье, но полное и совершенное удовлетворение материальных потребностей человека с его раннего возраста. Но и одна улучшенная материальная обстановка, без деятельности самого мозга, не ведет к его развитию. Потребность этой деятельности такое же необходимое условие человеческого организма, как потребность в пище и сне, как потребность развивать силу мускулов и мышц. Ребенок укрепляет и развивает свои члены беспрестанным движением и в день он пробегает сравнительно в пять раз большее пространство, чем в состоянии пройти взрослый человек. Точно такая же деятельность замечается и в мозгу ребенка, когда в нем наступает пора развития мысли. Отцы и матери должны это знать очень хорошо, потому что не раз дети ставили их в тупик своими вопросами. Более находчивые отделываются обыкновенно ответами - скажу, когда вырастешь.
Но и этот ответ удовлетворяет не всякого ребенка.
Особенно пытливому скажи непременно: почему и как?
Чтобы подобная потребность - понять сущность предме тов и связь между ними, могла приостановиться в своем развитии, а наконец и совсем заглохнуть, нужны осо бенные обстоятельства. Этих обстоятельств в жизни чело века не мало. В среде людей с средствами, где мате риальная обстановка вполне удовлетворительна, задержка мысли ребенка и притупление его способностей достигает ся воспитанием, т. е. ознакомление его с приличиями, с условиями общежития и учением, притупляющим мозг; а в быту людей недостаточных - подобным же невежеством родителей и нуждой. Нужда в этом случае - главный деятель. Завися в своем существовании от малого числа предметов, его окружающих, человек обращает все свое внимание только на них; это малое число предметов, возбуждающее малое число вопросов и мыслей, сжимает его кругозор до того, что он считает лишним спрашивать о чем-нибудь не имеющем видимой для него связи с этими предметами. Отсюда - то равнодушие простого человека ко всему, что не относится прямо до его быта, и то полное незнание всего, что не касается домашнего хозяйства, какое замечается в русской деревенской женщине. Ее бесполезно спрашивать, кто у них исправник,
II Заказ 85 ==161
становой или волостной писарь, сколько верст до ближайшего села или ближайшего города. Ничего этого она не знает, да и к чему ей знать. Хлебов она от этого не научится печь лучше; щи ее не сделаются вкуснее, кур и яиц не прибавится и коровы не станут давать молока больше. Ребенок, вырастающий среди такого тесного круга понятий, скоро удовлетворит свою потребность знания, скоро порешит все вопросы, - и затем с притупленным мозгом и нервами, неспособными принимать новых впечатлений, вступает в период зрелости и, равнодушный ко всему, что не его поле и не его изба, свершает свое земное поприще. Сын его, родившийся при условиях той же бедности, разучается тоже скоро предлагать вопросы, так же тупеет и становится равнодушен ко всему, и тем же порядком, как и его отец, доживает свой век. И внук, и правнук, и праправнук, воспитанные в бедности, идут тем же путем; так что целый ряд поколений стоит на месте и своим размножением увеличивает массу бедных, не развитых нуждой людей. Подобная задержка в развитии, наперекор заявленным человеком в молодости способностям и пытливости, может продолжаться целые столетия. Чтобы он мог выйти из такого положения, ему нужно иметь возможность увеличить свое материальное благосостояние, расширить круг своей деятельности, войти в столкновение с большим числом предметов. Одним словом, он должен иметь возможность расстаться с бедностью. Вот почему мнение, что простому народу нужно давать прежде всего воспитание и образование, ошибочно. Простому человеку, к какой бы он нации ни принадлежал, нужно прежде всего доставить простор в его экономической деятельности и средства к улучшению его быта. При этом новом положении в нем явится и потребность предлагать вопросы и узнать то, чего он не знает. (...] Те же причины, от которых зависит успешность развития какой-нибудь отдельной национальности, обусловливают силу прогресса всего человечества. Отдельная страна идет тем скорее вперед, чем развитее в ней мозг каждого отдельного человека и чем он деятельнее участвует в общем стремлении к достижению материального благосостояния. То же самое и с совокупностью национальностей. Из так называемых цивилизованных народов мира ни один не действует особняком; и если бы подобный порядок мог явиться когда-нибудь, то каждая националь-
ность создала бы свой Китай и прогресс прекратился.
Система изолированного действия существует теперь, в большей или меньшей степени, в некоторых государствах Европы, преимущественно в делах экономического порядка. Но она существует потому, что законы экономических отношений не для всех еще доступны и она перестанет существовать, когда большинство будет иметь больше сведений. Потому что каждая национальность находится в своем особенном уровне материального благосостояния и умственного развития; общие усилия человечества на пути прогресса не только не отличаются совокупностью стремлений, а напротив, еще являются задержкой общему прогрессу. {...]
НАЧАЛА ОБЩЕСТВЕННОГО БЫТА^
Масса населения во всех странах новой Европы распадалась всегда на несколько слоев. Одни из них считались высшими, другие низшими. Высшие, разумеется, брали перевес над низшими, а эти подчинялись им. Тем и другим были присвоены различные названия и различные права, в чем, конечно, и заключалась вся сущность выгоды, потому что об одном различии названия не стоило бы и хлопотать.
Когда в Европе существовало еще крепостное право, и все различие между людьми определялось исключительно внешними преимуществами, высшее сословие называлось дворянством или благородными, а низшие, в противоположность, недворянами, неблагородными, или народом. {...] {...] Передовые люди понимали хорошо, что внешние преимущества не делают людей ни умнее, ни благороднее, ни полезнее и что если и существует между людьми какое-нибудь различие, то оно обусловливается исключительно их внутренними качествами, т. е. степенью развития и знаниями. С этих пор явилось деление людей на образованных и необразованных. При всем различии нового основания от старого, относительное положение противоположных слоев общества изменилось мало; внешние условия по-прежнему остались в своей силе, и человек со средствами стал образованным и начал пользоваться большими общественными выгодами; а человек бедный
преобразился в необразованного и остался в зависимом положении. Разумеется, новый принцип в теоретическом отношении много выше прежнего, но в практике произошла перемена больше в названии, и прежний простолюдин - недворянин стал называться, по-новому, простолюдином - необразованным.
В нравственных отношениях различных слоев не случилось тоже особенной перемены. Прежний тон презрения и взгляд свысока на простонародье хотя и смягчился, тем не менее люди, гордые своим образованием, сохранили частью свою прежнюю заносчивость, и как прежде дворянин любил заметить иногда простолюдину, что он неблагородный, так теперь он не упустит случая уколоть его невежеством. Совершенно справедливо, что простонародье не отличается тонкостью обращения, изяществом языка и возвышенностью мыслей, свойственным в такой степени людям светским. При всем том грубая масса, называемая народом, играет в истории развития человечества такую важную роль, что хотя значение народа и очевидно для всех мыслящих людей и изучение его во всех его проявлениях составляет одну из главнейших задач современной науки, тем не менее не было еще такого великого человека, у которого нашлось бы столько силы, чтобы проникнуть в эту глубину и открыть законы ее жизни. Несмотря на то, за народом остается репутация заблуждений, невежества, суеверий, глупости, тупости, жестокости, и в то же время образованное сословие смотрит на народ с некоторой боязнью, предполагая в этой силе способность на все ужасное и разрушительное. Такой взгляд, разумеется, весьма преувеличен и мог появиться только от недостаточного знакомства с тем, что называется народом, и с тем, что называется историей.
Обвинение народа в тупости основывается на том, что он не обнаруживает особенно светлых понятий в религиозных вопросах, что он суеверен, что он не понимает ничего в администрации и в политике.
Действительно, народ, по-видимому, неспособен к теологическим спорам и не поймет умозрений Августина или других философов. Если бы ему пришлось присутствовать на одном из тех бесчисленных диспутов, которыми так отличались немцы во время реформации, то при всем его уважении к учености и авторитету глубокомысленных теологов, он не только не понял бы ничего из
того, что казалось вполне ясным Лютеру ", Кальвину '° и католическим духовным; но он даже усомнился бы в здравомыслии людей, отстаивающих с упорством такие мелочи, о которых не стоит и говорить. Неспособность народа возвыситься до понимания диалектической тонкости спора о значении свободной или несвободной воли в поступках людей может заслуживать полного презрения к его неразвитости; но этим не отнимается еще от него достоинство здравого рассудка и возможности понять сущность вопроса. По условиям своего быта, народ развивал в себе только те практические способности, которые находятся в ближайшей связи с выгодами его материальной жизни.
Поэтому в нем является простое понимание простых вещей, имеющих к нему прямое отношение, а философская тонкость ускользает, потому что ему нет до нее никакого дела. [...] [...] У масс народонаселения, деятельность которых сосредоточивается на материальных интересах, развиваются преимущественно светские способности: у них нет времени вдаваться в теологические умствования, не имеющие никакой непосредственной связи с их бытом.
Но из этого не следует, чтобы народ был равнодушен к религии и что для него все равно, что считать белым и что черным. Религиозное чувство, как известного рода миросозерцание, определяющее отношение человека к природе и к другим людям, живет также в массах простонародья, как и в образованных сословиях. Короткая сущность христианства и кодекс христианской нравственности, который весь можно поместить на десяти печатных строках, очень хорошо известен и понятен каждому из толпы, нисколько не зависимо от грамотности и развития человека, потому что сущность учения так проста и понятна, что она доступна самому невежественному уму и самому ограниченному пониманию. Поэтому необразованный человек знает не хуже дворянина, что значит добро и что значит зло; он, может быть, знает даже лучше, как нехорошо обижать людей и лишать их необходимого в их жизни, как нехорошо быть несправедливым и т. д. Одним словом, нравственный кодекс известен так же хорошо необразованному, как и образованному, с той только разницей, что простолюдин изучает его не из книжек, не в школе, не из катехизиса, а в практической жизни и по другой методе, чем знакомятся с ними люди в пансионах и в учебных заведениях. Что народ стоит за свои религиозные пред-
ставления, видно из того, что когда правительства касаются религиозных вопросов, представляющих для народа важность, то являются расколы, т. е. нежелание принять то учение, какое ему велят принять. Факт этот важен в том отношении, что помог философам понять значение и самобытность человеческого разума, действующего по одним законам и в образованных, и в необразованных головах. У каждого человека свой разум и свои органические особенности; поэтому в свойствах представлений и мыслей должны происходить непременно различия. А из этого следует, что если всем людям предлагать одно учение, то хотя они в главных основаниях и будут все согласны, но должны непременно разойтись в частностях.
Отсюда и являются расколы и разные религиозные секты.
Пока теология составляла почти исключительное занятие мыслящих людей, а мыслящие люди, по неразвитию других знаний, посвящали себя почти исключительно теологии, и вообще пока преобладало в Европе теологическое направление, то всякое отступление от господствующего учения преследовалось, как ересь, и за народом следили, чтобы он не умствовал, а верил тому, во что ему велели.
Такой порядок повел не к уменьшению ересей и сект и не к стеснению мысленной способности народа, а к тому, что разнообразные учения исповедывались тайно, и народ только по наружности держался предписанных ему обрядов. С ослаблением теологического направления и с появлением религиозной терпимости явилась другая боязнь, чтобы .массы населений, в которых светские люди видели начала только всего дурного и злодейского, не позволили бы себе каких-нибудь излишеств против привилегированных сословий. Тогда - в прошедшем столетии, светские люди вспомнили забытое правило, известное еще римлянам, что религия должна служить, как instrumentum regni ", и что ее нужно употребить политически, для обуздания народа. Высказывая такую мысль, светские люди не указывали на источник своей боязни и не могли привести из жизни народа ни одного факта в подтверждение необходимости такого политического учения. Это случилось еще до французской революции; но если бы оно случилось даже и после ее и после всех революций нынешнего столетия, то и в этом случае факты не только не говорили бы ничего в защиту этого учения, а напротив, всей своей силой доказывали бы его несправедливость, потому что если бы этот instrumentum оказывал-
ся действительным, то, разумеется, не случилось бы того, что случилось. Ошибочность учения заключалась в том, что не замечали отсутствия в народе тесной связи его светских способностей с его вероучением и что обязательно принятые правила нисколько не мешают появлению нечестия в религиозных вопросах и нарушению светских порядков. Тем не менее принцип этот принят в Европе и хотя он нисколько не изменяет внутренней работы каждого отдельного человеческого разума, но зато устанавливает внешнее общее единство. Если только в этом и заключалась цель, то она, разумеется, достигнута; но зато явилась контрабанда.
Не имея никакого основания утверждать, чтобы основные, религиозно-нравственные понятия простонародья отличались чем-нибудь от подобных же понятий образованных людей, нужно допустить, что и у тех и у других они совершенно одинаковы; что же касается до способности к тонким теологическим словопрениям, то мы полагаем, что светские люди оказались бы в них едва ли много сильнее людей совершенно незнакомых с этим делом.
Административные и политические понятия народа, разумеется, не особенно обширны. Но и в этом случае обвинение его в неспособности более преувеличено, чем действительно. Вся неспособность народа происходит исключительно от отсутствия навыка; относительно же того, что ему нужно и что мешает его благосостоянию, то уже, разумеется, никто не понимает этого вопроса лучше его. Впрочем, и административная неспособность народа кажется такой больше по отношению к существующим административным приемам, а не по отношению к тем требованиям, которые наконец должны войти в общее сознание. (...] Совершенно противное правительственной административной системе составляет самоуправление. Там, где чиновничество пишет, составляет отчеты, рапорты, донесения, предписания и т. д., народ делает все на словах.
Там, где холодное уголовное право бесстрастно произносит свой приговор, не желая ничего знать о внутреннем мире и о законах побуждения обвиненного, домашний суд народа знает хорошо и коротко провинившегося и обнаруживает стремление к извинению и прощению, неизвестному уголовному праву. Этот частный, некоторым образом семейный характер всех народных решений, придает делам, исполняемым самим народом, большую
мягкость, гуманность и значительную простоту. Мы не хотим сказать, чтобы все решения, предоставленные народу, отличались бы непогрешимой мудростью, беспристрастием, справедливостью и отсутствием страстности. Но ведь отсутствием этих недостатков не может похвалиться и администрация центральной власти Франции, Германии или других государств. Мы знаем только, что при централизованной системе все действия до последних мелочей отличаются единством проникающего их духа, чего, разумеется, не существует в народных мерах. В этом их главное и различие. Но и это различие определяется подвижностью народной жизни, невозможной в слишком сложном механизме громадной правительственной администрации. А подвижность, разумеется, представляет больше гарантий успешности, выгодности и справедливости, чем неподвижность.
Если бы простота самоуправления не представляла очевидных удобств и выгод, если бы в массах народа не существовало способности для этого дела, то, разумеется, правительство не стало бы делать само добровольно уступок в пользу самоуправления. Но этого мало: система простой народной администрации служит во многих случаях образцом и для правительственных учреждений. Лучшим доказательством этой мысли служит словесное и гласное судопроизводство. Эта первоначальная форма суда, изменившаяся впоследствии под влиянием глубокомысленно ученых юристов и знатоков римского права в бездушное, медленное и мучительное, бумажное производство и в таком виде составивши везде государственную юстицию, сохранилась в своей первобытной простой и быстрой форме только в приговорах народа, и до сих пор в делах, предоставленных его решению, который действовал миром, на сходке.
Система эта, приложенная и к другим отраслям администрации, принесет несомненную пользу, потому что упростит, ускорит и удешевит общий государственный механизм. Государственный организм можно сравнивать с отдельным человеческим организмом. Как основой человеческого тела служит отдельная ячейка, живущая сама собой, внутренней своей силой, на основании свойств заключающегося в ней вещества, так точно государственное тело имеет первоначальной своей формой сельскую и городскую общину. Основы жизни сельской общины весьма просты и немногосложны и все они удобно разре-
шаются самими членами общины. По отношению к общему государственному организму обязанность общины заключается в том, чтобы внести подати и повинности и представить люДей для военной службы. Обязанности эти для своего исполнения не требуют каких-нибудь исключительных или свышечеловеческих способностей. То и. другое может быть выполнено поэтому людьми даже самого ограниченного развития, с точностью, какая необходима в этом деле. Представителями же общины в этом будут всего два человека - сборщик податей и сдатчик. Но есть еще случай, где община приходит в столкновение с центральной властью, - это дела судебного порядка. Таким образом, все эти дела выполняются тремя представителями общины, имеющими официальный характер, а затем все вопросы - внутренней полиции, внутренней хозяйственной администрации, споры и недоразумения - разрешаются самой общиной, не выходя из ее пределов. Читатель на это замечает, что такой порядок существует уже во всей Европе и служит основой всякого самоуправления. Относительно последнего замечание вполне справедливо, потому что к этой простоте именно и стремится система самоуправления; но чтобы такой порядок существовал в Европе, сказать еще нельзя. Везде еще живет недоверие к силам народа, и закон исторической жизни, по которому развитие совершается от первоначальных основ человеческого общества, подобно тому, как жизнь отдельных организмов развивается из жизни отдельных клеточек, не вошел еще вовсе в общее сознание. {...] Совершенно справедливо, что иногда у народа не достает условного развития и знания известных административных приемов; можно упрекнуть его также, в общей массе, в недостатке общих взглядов; но все это вовсе не такие важные вещи, чтобы приобретение их требовало каких-нибудь чрезвычайных умственных сил и напряжения способностей. Несмотря на то, что многие смотрят на это дело совершенно ошибочно, особенно ошибаются любители народного образования. В их глазах грамотность владеет какой-то чудодейственной силой, способной глину и песок превращать в мыслящий мозг. Так, по крайней мере, следует думать, глядя на удивительные усилия и мелочные хлопоты любителей просвещения. К мужицкому мозгу они не имеют никакого уважения и считают его чем-то вроде бесплодного песка и сухой глины,
которые могут сделаться плодородными только при тщательной вспашке и хорошем удобрении. Роль пахателей берут на себя, разумеется, сами любители; а должности удобрения исправляют сочиняемые и издаваемые ими книжки для народного чтения. Деятельность, разумеется, похвальная, но, к сожалению, бесплодная. Человеческие способности нисколько не зависят от грамотности, хотя грамотность, бесспорно, помогает их развитию. Возможность практического воспитания способностей самими условиями жизни - есть лучший способ образования народа. Этого можно достигнуть или возвышением экономического благосостояния народа, или размерением его политических прав. Возвышение материального благосостояния - вопрос слишком сложный: целый народ сделать богатым - довольно мудрено, по крайней мере мудрено в короткий срок; но заставить народ думать о своих делах гораздо легче. Важность этого способа заключается не только в том, что воспитание способностей может совершиться в весьма короткий срок, но еще и в том, что оно охватит всю массу населения, следовательно, воспитание будет огульное. Когда способности таким образом изощрятся для понимания не только будничных идей и обыкновенных общественных вопросов, но даже и отвлеченностей, тогда найдется дело и для книжек. При нынешней же системе принятого везде школьного образования оно идет совершенно обратным и потому недействительным путем. Во-первых, в школах учат тому, что совсем не будет нужно в жизни: способности не воспитываются, а развивают только память, - даже и этого нельзя сказать, потому что школьное образование есть чистая долбня. С головой, набитой туго чем-то для ученика непонятным и не имеющим никакой связи ни с его настоящей, ни с его будущей общественной жизнью, ученик выходит в свет попугаем, где, разумеется, тотчас же и забывает все то, чему его учили в школе и за чт(3 били его так больно. Даже и не в народных школах, а в заведениях более высокого полета совершается подобная же воспитательная операция, не дающая мысли никакой силы и никакой самостоятельности. Вступив с таким скудным запасом средств в действительную жизнь, не представляющую ровно никакой возможности и никакого простора для развития мысли, человек прежде всего видит бесплодность своего учения; затем погружается в немногосложные интересы практической жизни, забывает то,
чему учился, и живет исключительно одними растительными процессами своего организма, потому что для интеллектуальной жизни не имеется пищи. Почему этот способ воспитания людей так нравится педагогам и почему они до сих пор не пришли к убеждению, что их деятельность, подобно пескам Сахары, не производит ничего живого, ответить вовсе не трудно. Всегда было известно, что умы, погружаемые в созерцание или усиленно занятые чтением всего без разбору, что написано до сих пор человечеством, бывают редко способны смотреть на жизнь прямо и понимать просто ее требования. Ученость - великое зло для несильного мозга; а ум, раз заблудившийся, блуждает уже потом целый век и не бывает никогда в состоянии не только попасть на истинную дорогу, но даже и заметить, что он бродит бог знает где. Подобной болезнью мысли страдают преимущественно всяких видов педагоги. Прожив целый свой век в мире книжек, они думают, что практические требования жизни в состоянии 'удовлетвориться теми приторными нравственными сентенциями, которые они считают так необходимыми для воображаемого ими воспитания сердца. И кончается зло тем, что время тратится на пустяки и на занятия бесплодные, а научить полезному педагог не может, потому что он и сам не знает, что полезно и что вредно, что нужно и что не нужно. И совершается, таким образом, воспитание человечества многие сотни лет, и добродушные люди еще удивляются, почему оно так безуспешно.
Обвинение народа в его немиролюбивых наклонностях, в его способности ко всему страшному, жестокому и разрушительному - так же преувеличено, как преувеличены и другие недостатки народа. Знакомство с историческими фактами и с причинами, вызывавшими их, показывает, напротив, в массах населений такую вообще незлобивость и переносливость, что о простолюдине следует составить, напротив, противоположное заключение. Постоянный либерализм народа заключается в его весьма скромном, умеренном и позволительном желании улучшить свое материальное положение. Стремление улучшить свое положение, уравновесить тягости - вот те побуждения, которые приводили народ иногда в волнение и заставляли его выходить из пределов спокойной и, по-видимому, растительной жизни, сделавшейся как бы его нормальным существованием.
Бывали случаи, когда силами народа пользовались
разные политические безумцы и честолюбцы; бывали случаи, когда им пользовались разные фанатики, но все это никак нельзя отнести к вине народа, ошибка которого заключалась единственно в том, что он, полагаясь на обещания обманщиков и надеясь улучшить свое положение, становился только жертвой своего легковерия. Напротив, никто более народа не боится всяких общественных движений, нарушающих правильное течение экономических дел. {...] При всех своих миролюбивых наклонностях народ, вышедший из границ обычной спокойной жизни, разумеется, не отличается особенной кротостью поступков.
Народные волнения создавали страшные, возмутительные и совершенно ненужные жестокости. {...] Причина, почему все народные восстания сопровождались непременно жестокостями, заключается в том, что они имели всегда личный характер, вызывавший желание мести. Что же касается до численных потерь в людях, то все народные войны, начиная с древних сицилийских восстания Спартака, и кончая французской революцией 1789 года, стоили человечеству меньшего числа жизней, чем одна тридцатилетняя война. Этого, однако, обстоятельства достаточно, чтобы снять с народа упрек в кровожадности и в любви к возмущениям и волнениям; если же он в своих восстаниях обнаруживал большую страстность, то это происходило оттого, что все предшествовавшие обстоятельства могли вызвать только это, а не какое-нибудь другое чувство. [...]
II
[...] Как для каждого отдельного организма закон жизни заключается в совокупности всех явлений, так то же самое служит законом и общественного развития. Каждая органическая особь развивается на основании свойств составляющего ее вещества и должна достигнуть полной своей нормы, если посторонние внешние обстоятельства не прекратят ее деятельности. Но это возможно только с отдельными неделимыми, а не с целой их совокупностью.
Поэтому хотя отдельные травки на лугу и засыхают или гибнут отдельные деревья в лесу, нов целом и луг и лес, несмотря даже на периоды засух или сильных дождей, задерживающих их совокупную жизнь, развиваются все дальше и дальше на основании свойств, присущих каждому составляющему их неделимому. По-
добный же закон развития заключается и в внутренних свойствах людей, составляющих человеческие общества.
Неизбежность этих свойств такова, что движение совершалось бы даже под влиянием одних растительных отправлений человеческого организма. Но кроме растительных в нем заключаются еще элементы животной жизни, и она-то заключает в себе силу, которая в своем интеллектуальном проявлении создает то, что люди зовут умственным прогрессом. В умственном элементе каждого народа соединяются все прогрессивные силы отдельных элементов его общественной жизни. В своей совокупности они служат выражением умственных сил страны и ее стремлений. Поэтому умственному началу в истории развития народов принадлежит то же место, какое принадлежит разуму в жизни отдельного человека. От способности людей усвоить истину и избрать сообразный с ней способ действия зависит вся сила и успешность прогресса народа. Способности эти бывают разные; потому-то не все истины, от которых зависит счастье людей, принимаются одинаково, и самый прогресс м.ожет получить иногда одностороннее направление. Какого рода знания и истины усваивались людьми легче и какие из них обнаруживали преимущественно прогрессивное влияние на массы населения, мы будем говорить в следующей главе.
Ill
Существует собственно одно знание - изучение природы, т. е. составляющей ее материи и ее свойств.
Человек только часть природы; и потому без изучения ее нельзя узнать законов, управляющих как отдельными людьми, так и целыми обществами. Вот почему естественные науки получили в последнее время такую важность и почему на них сосредоточено внимание всех мыслящих людей. [...] Закон жизни заключается в самой жизни; он создается не отдельными лицами, не знаниями или наукой, а всеми людьми и совокупностью условий, действующих в них и на них. Задача науки только разъяснить эти условия и знание их сделать общим достоянием; следовательно, заслуга ученых и сильных умов заключается в том, что они умеют увидеть и понять то, что другие не видят и не понимают, и доказать, что наблюдение их безошибочно. Сильные умы, умеющие наблюдать, но не имеющие возможности доказать своих наблюдений, могут
только возбуждать к себе удивление людей ума более слабого и стоять одиноко, не принося поэтому особенно большой пользы. Но доказанная истина и разъясненный способ ее открытия имеют огромное значение, потому что дают силу и слабым умам, которые усваивают ее точно так же, как и те, кто умел ее подметить.
Чтобы усвоение это могло случиться, нужно, чтобы доказательства имели свою силу очевидности; вот почему цифры играют при этом такую важную роль и почему статистика приобретает все большее и большее значение и составляет необходимую принадлежность знаний всякого образованного человека. Пока вред рабства и невольничества доказывали с чисто философской точки зрения, указывая его безнравственность, люди не хотели принимать этих доказательств, потому что для философского понимания нужны более развитые способности. Человеку же обыкновенного сорта философия доказательства права и нравственности кажется пустыми разглагольствованиями; для людей этого сорта правом служит все то, что они имеют возможность делать; и если бы им было выгодно резать людей, они стали бы их резать.
Для таких людей самым лучшим доказательством служит сила, и в их глазах только тот и прав, кто сильнее.
Но есть люди более гуманные, хотя тоже недостаточно способные отвлеченное понятие о праве и нравственности перенести в ясное практическое представление.
Для этих статистические и экономические выводы имеют все достоинства неоспоримых истин и заключают в себе неопровержимую силу убедительности. Таких людей только статистика убедила в том, что рабство есть зло, потому что она показала им, насколько менее производительны в экономическом отношении невольничьи штаты против штатов свободных. Пока отвлеченные понятия предлагались им в туманной форме безнравственности, они не принимали их; но когда те же понятия представляли им в сравнительной таблице пшеницы, ржи, табаку, каменного угля и долларов, они тотчас же поняли, что. малое количество этих предметов есть безнравственность, а большее - нравственность. Точно так же пока людям доказывали умозрительно, что система устрашения не исправляет никого, ею держались постоянно; но когда были представлены более осязательные доказательства, то явилось в этом деле изменение, и Франция, такая богатая юристами и адвокатами, перестала рубить головы
преступникам на площадях и ввела систему скрытого убийства на тюремном дворе. Юристы называют это правосудием. Но и статистические цифры, при всей своей доказательной силе, долго не обнаруживают влияния на изменение понятий, если им приходится иметь дело с большим числом людей. Таким образом, несмотря на подтверждение точными доказательствами непроизвольности в действиях, называемых преступлениями, старая легальная система еще очень крепка повсюду и по-прежнему воздается оком за око и зубом за зуб. Французские ученые юристы не убеждаются ни умозрительными доказательствами, ни доказательствами статистическими; а о гуманности, разумеется, и говорить нечего, потому что о ней не упоминается нигде в их науке права. {...] {...] У истины не может быть ничего общего с ложью, и она не может вытекать из нее; поэтому очевидно, что между ними не существует никакой связи и что просвещение совершенно противоположно невежеству. Таким образом, прогресс, основанный на новых знаниях, не имеет ничего общего с прошлым временем, и прогрессивный человек - с прошлыми заблуждениями. Чтобы быть прогрессистом, нужно иметь порядочную силу ума; и потомуто разорвать связь с прошлым, сообщенную ошибочным воспитанием, могут только люди особенно счастливых способностей. Такие люди, если они находятся во главе правительства, становятся реформаторами и до сих пор; история присваивала им название великих. Вся заслуга их заключается в том, что, разрывая связь с прошедшим, они способствовали разрушению старых заблуждений.
Для людей, очень дорожащих ошибочными знаниями, бывает всегда неприятно, когда является противодействие их мыслям. Эти люди имеют весьма высокое мнение о качестве своих знаний и убеждений и даже имеют претензию считать их самобытными. В то же время они хранят глубокую веру в авторитет и, как они сами поклоняются чужим мнениям, так желали бы, чтобы и другие поклонялись их авторитету. Это несколько похоже на порядок военной дисциплины, перенесенной в область мышления. Но обнаруживая подобное притязание, они не замечают того несогласимого противоречия, которое находится в воображаемой ими самобытности мысли с поклонением авторитету. Одно из двух - деятельность ума или свободная, или подчиненная, а совместиться одному с другим
невозможно. Вследствие такого слепого подчинения чужим мыслям и старым мнениям является неизбежно неудовольствие против всего того, что способствует уменьшению заблуждений, предрассудков и старых знаний. Такое неудовольствие, под влиянием разгоряченного воображения, впадает в преувеличение и в простой замене незнания знанием видит иногда посягательство на все священное и дорогое человечеству, нравственную порчу и даже общую гибель. Чтобы оправдать свою боязнь за падение дорогих для них заблуждений, люди даже забывают обыкновенный, понятный всем язык и начинают выражаться метафорами, уподобляя поступательное движение прогресса разрушению. Людям робкого и несамобытного ума кажется, что если разрушится здание заблуждений и ошибок, то вместе с ними погибнет и весь мир. Не говоря уже про то, что от изменения мыслей люди еще не погибнут и нигде не погибали и что прогресс вовсе несправедливо уподоблять геологическому перевороту, нужно заметить, что и самое сравнение, придуманное людьми для собственного устрашения, совершенно неверно. Если выражаться сравнениями, то. запас всех человеческих знаний и умственных богатств нужно уподобить скорее лесу и еще лучше комоду, в котором бережливая хозяйка накопила все то, что досталось ей по наследству от всей ее родни, начиная от прародительницы. Семь осьмых оказываются хламом, и если его выбросить, то целость комода нисколько не нарушится, а только будет больше места для новых вещей и будет возможнее порядок. Люди хотят, чтобы за каждое разрушенное заблуждение им дали новую истину: уж истина в том, что уничтожено заблуждение. Когда преступникам перестанут рубить головы, будет только то, что исчезнут казни. Но люди этим недовольны. Взамен голов им дай непременно что-нибудь другое, что бы они могли видеть и осязать.
Или, негр сделался свободным: что же нужно людям, взамен негра-раба? Люди получили право свободно торговать и в своей, и чужой земле или жить без паспортов; или, - человек потерял право бить своего ближнего: что же явилось вместо всего этого? Больше ничего, как одни стали свободными, другие начали жить без паспортов, а третьи перестали драться. Из этого очевидно, что умственный прогресс заключается в уничтожении заблуждений и что если тут и есть какое-нибудь разрушение, то разрушение, ведущее к самым мирным резуль-
татам и к тому, что называется общим и частным спокойствием и благосостоянием. [...]
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Статья впервые была опубликована в журнале <Дело> (1868, № 9).
Публикуется с сокращениями по кн.: Щелгунов Н. В. Сочинения: В 3 т. СПб.: Б. и., 1904. Т. 2.
2. Аркрайт P. (1732-1792) - английский промышленник, которому приписывается изобретение прядильной машины (1767).
3. Уатт Д. (1736-1819) - английский изобретатель, усовершенствовавший паровой двигатель.
4. Лукулл (106-59 гг. до н. э.) - римский политический деятель и полководец.
5. Смит А. (1723-1790)-английский политэконом.
6. Статья впервые опубликована в журнале <Русское слово> (1863, № 6). Печатается с сокращениями по этому изданию, с. 1-26.
7. Статья впервые опубликована в журнале <Русское слово> (1863, № II-12). Печатается с сокращениями по этому изданию, с. 1-51.
8. Августин (Блаженный) Аврелий (354-430) - идеолог католицизма.
9. Лютер М. (1483-1546) -вождь Реформации.
10. Кальвин Ж. (1509-1564) -деятель Реформации.
II. Инструмент власти.
СЕРНО-СОЛОВЬЕВИЧ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
Н. А. Серно-Соловьевич родился 13 декабря 1834 г. в Петербурге в семье чиновника военного министерства. В 1847 г. по окончании гимназии он как сын дворянина был принят вместе с младшим братом в Александровский (бывший Царскосельский) лицей.
Здесь он подружился с будущими участниками русского освободительного движения И. Г. Борщовым, А. А. Гихтером, А. А. Слепцовым и другими. Лицей Н. А. Серно-Соловьевич окончил в 1853 г. и был отмечен как один из лучших выпускников.
Местом службы ему определили канцелярию государственного секретаря, то ее отделение, которое занималось документами Секретного, а затем Главного комитета по крестьянскому вопросу. Это дало возможность Н. А. Серно-Соловьевичу хорошо изучить ме-
12 Заказ 85
ханизм подготовки реформы освобождения крестьян от крепостной зависимости и встать на антикрепостнические позиции. В 1858 г.
он написал и лично вручил Александру II <записку>, в которой, давая <общего положения в государстве очерк далеко не светлый>, делал вывод, что кризисное состояние России может быть преодолено лишь отменой крепостНого права, <старого порядка>, причинившего столько зла нашему обществу>.
После этого смелого шага Серно-Соловьевича перевели в земский отдел министерства внутренних дел и направили работать в Калужский губернский комитет <по устройству быта помещичьих крестьян>. Его взгляды постепенно принимают все более радикальный характер, что не остается незамеченным.
<По общим отзывам, Серно-Соловьевич, - указывал в доносе жандармский полковник Смирнов, - весьма часто высказывал в суждениях своих нерасположение к существующему в России государственному управлению и выражал особенное сочувствие к изгнаннику Герцену...> (Литературное наследство. М., 1936. Т. 2526. С. 422).
Во второй половине 1859 г. Н. А. СерноСоловьевич заведует иностранным отделом в <Журнале для акционеров>, знакомится с политической жизнью стран Европы и Америки.
Понимая бессмысленность и ненужность своей официальной деятельности, он принимает решение об отставке.
Во время заграничной поездки в 1860 г.
(Англия, Франция, Бельгия, Италия, Швейцария) , предпринятой, по словам Серно-Соловьевича, <с целью образовать себя для будущей деятельности>, он знакомится с известными представителями революционно-демократического движения: А. И. Герценом, Н. П. Огаревым, М. А. Бакуниным. Дж. Маццини. Публикует две программные работы: анонимную брошюру <Россия и восточный вопрос> на французском языке и <Проект действительного освобождения крестьян> в герценовских
<Голосах из России>. Главная мысль этих работ - <ни на какие реформы надеяться нечего>. В 1861 г. Н. А. Серно-Соловьевич издает в Берлине под своим именем брошюру <Окончательное решение крестьянского вопроса>. В то же время в журнале <Колокол> (№ 107) выходит его статья <Ответ <Великоруссу>, содержащая программу революционных действий.
Совместно с А. А. Слепцовым, Н. Н. Обручевым, Н. Г. Чернышевским Серно-Соловьевич принимает участие в создании общерусской тайной организации <Земля и воля>, ее легальных центров - Шахматного клуба, книжного магазина с библиотекой для чтения при нем, воскресных школ. Летом 1862 г.
Серно-Соловьевич был арестован и заточен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Но и здесь он продолжал свое революционное дело. В заключении им было написано несколько научных статей, в том числе <Не требует ли нынешнее состояние знаний новой науки?>, <О мерах к умножению народного богатства и улучшению материальных условий народного труда в России>, три стихотворные драмы, несколько стихотворений, среди них биографическое <Исповедь>, сделаны переводы произведений Байрона, Гервениуса, Шлецера, Бентама.
В 1866 г. по делу <О лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами> Сенат в отношении Н. А. Серно-Соловьевича определил: лишить его <всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на 12 лет, а затем поселить в Сибири навсегда>.
Государственный Совет <смягчил> приговор, отменив каторжные работы. Прибыв этапом в Красноярск, Серно-Соловьевич немедленно включился в подготовку вооруженного восстания в Сибири. Как член руководящего центра восстания он отвечал за его идеологическое обеспечение. Им пишется воззвание, обращенное к народу, солдатам и ссыльным полякам.
Жандармы, раскрыв план подготовки вос-
стания, хорошо представляли, какое место в его организации принадлежит Серно-Соловьевичу: именно он является одним из его руководителей, членом Временного правительства будущей республики <Свободославии>. Его срочно перевозят из Красноярска в Иркутск.
На этапе в 9 (по другим данным - 10) дней Н. А. Серно-Соловьевич при загадочных обстоятельствах погибает. Похоронен он на католическом кладбище в Иркутске. Могила его неизвестна.
СОЧИНЕНИЯ
1. Серно-Соловьевич Н. А. Публицистика. Письма. М.: Изд-во АН СССР, 1963. 432 с. (Лит. памятники).
ЛИТЕРАТУРА
1. Романенко В. И. Мировоззрение Н. А. Серно-Соловьевича. М.: Госполитиздат, 1954. 192 с.
2. Богатое В. В. Социологические взгляды Н, А. Серно-Соловьевича.
М.: Изд-во МГУ, 1961. 44 с.
З.Коган Л. А. Атеистические взгляды Н. А. Серно-Соловьевича//Вопросы истории религии и атеизма. М.: Изд-во АН СССР, 1964.
Т. 12. С. 196-213.
4. Коган Л. А. Мыслитель-революционер школы Чернышевского//Философские науки. 1984. № 6. С. 113-119.
5. Емельянов Б. В. Поиски Н. А. Серно-Соловьевичем <новой науки> //Философские науки. 1984. № 6. С. 120-125.
НЕ ТРЕБУЕТ ЛИ НЫНЕШНЕЕ СОСТОЯНИЕ ЗНАНИЙ НОВОЙ НАУКИ! '
Когда человеческая мысль потребовала полной ликвидации средневековых заблуждений и глубочайшего отупения европейских народов, это новое стремление было встречено общим враждебным недоверием и клеветой.
Люди, потребовавшие отчета от старых рутинных понятий и осудившие их на вечную неподвижность, провозглашены были людьми опасными, нарушителями общественного спокойствия. Их преследовала инквизиция и папская власть, их смиряли костром и тюрьмой, над ними составлялись торжественные суды и производились
еще более торжественные казни. Но благодаря именно этим гонениям смелость человеческого гения возрастала и с упорством шла навстречу всем препятствиям. Чем сильнее было, с одной ^стороны, давление на таких мыслителей, как Галилей.и на таких фанатиков, как Савонарола " и старые германские реформаторы тем, с другой стороны, было сделано больше усилий преодолеть эту косную и угнетающую силу. По общему механическому закону, оппозиция увеличивалась по мере того, как противодействовало ей материальное насилие.
В наше время понято, что употреблять подобные меры против прогресса идей - совершенно бесполезно, и потому только самое грубое невежество еще рассчитывает на такие меры. С тем вместе понятно и то, что истинная двигающая сила, устремленная к обновлению человеческой жизни, заключается не в одном знании, а в той совокупной деятельности всех прогрессивных элементов, которые составляют современную цивилизацию.
Знание, в самом лучшем смысле этого слова, указывает только на более верные и ближайшие средства для достижения известных форм, подвигающих человечество вперед. Знанием можно пользоваться различно, и смотря по тому, кто им пользуется, оно может быть действительным благодеянием или действительным злом. Я убежден, например, что абстрактная философия в руках обскурантов была величайшим орудием для угнетения европейского ума... Недаром Наполеон 1 покровительствовал идеологам и поощрял их занятия. Он очень хорошо знал, что пока люди будут оставаться в отвлеченных сферах мышления, под носом у них можно совершать все, что угодно, не нарушая ни паразитного спокойствия их, не возбуждая и негодования в их холодном, филистерском сердце.
Теперь для самого недалекого наблюдателя становится ясно, что такое знание положительно хуже всякого незнания. Если наука стоит в борьбе с действительными интересами человека и общественной его жизни, то она без особенного огорчения для нас может отойти в область почтенного и никому не нужного археологического мусора. Что, например, могло произойти путного от такой науки, как геральдика? А между тем человек ухитрился и эту дребедень возвести на степень систематического и специального изучения. А мало ли придумано подобных наук или, вернее, много ли в нашем
обладании таких знаний, которых результаты имели бы в виду строго-реальную сторону человеческих обществ?
Вот почему и в наше время наступает необходимость ликвидировать более половины недвижимых имуществ человеческого ума и заменить их движимыми и живыми приобретениями.
На каждый век и на каждое мыслящее поколение приходилось по своей задаче. Задача нашего времени состоит в том, чтобы пересмотреть, объяснить и привести в общее сознание идею общественной жизни, изменив ее условия, насколько они полезны общечеловеческому благосостоянию. Поэтому возникает потребность в новой, по преимуществу, науке общественной.
Какова бы ни была судьба ее впоследствии, но она станет во главе всего умственного движения и будет управлять ходом мировых событий. Это так же верно, как верно и то, что средневековая схоластика не воротится назад и не вытеснит собою новых понятий, завоеванных на ее полусгнившем трупе. Попытки создать общественную науку, с ее всемирным и чисто-практическим значением, уже давно начинают проявляться; с этой целью составляются ученые конгрессы, съезды; обмен идей и наблюдений становится быстрее и шире, но все это только одни попытки, которые дают чувствовать, что потребность в новом знании действительно существует. Потребность же эта вызывается изменением общечеловеческих отношений, для которых старые понятия делаются неудовлетворительными, и потому обновление научных начал, методов и приема наблюдений, пересмотр и дополнение прежних выводов существенно необходимы. Благодаря тому, что современное естествознание сумело стать вразрез со старыми рутинными приемами научного исследования и разорвало всякую связь с метафизическими пошлостями, оно привлекло на свою сторону самые энергичные умы и стало лучше других наук удовлетворять требованиям настоящего поколения.
Я не сомневаюсь, что естественные науки в будущем развитии человечества займут одно из первых мест, но напрасно думает наша молодежь, что на этом должна остановиться работа современного мыслящего человека.
Если естествознание ограничится одними научными выводами, не имея в виду общественных вопросов, - оно попадет в ту же филистерскую колею, в которую попала и отвлеченная философия. Вот почему, мне ка-
жегся, между общественной наукой и естествознанием должен произойти - и чем скорее, тем лучше - обмен главных сил их, то есть одна может позаимствоваться у другого превосходным методом и дать ему, в свою очередь, превосходные стремления...
Главный недостаток общественной науки заключается именно в отсутствии правильного метода и той массы фактов, которые необходимы для окончательной постройки ее. Самое точное из общественных знаний, статистика, далеко еще не располагает средством, нужным для удовлетворения громадных требований, предъявляемых новыми общественными условиями. Статистические данные необходимы для удовлетворительного решения важнейших политико-экономических и финансовых вопросов и, без всякого сомнения, могли бы облегчить решение многих антропологических задач. Но, как ни драгоценны заслуги некоторых деятелей этой науки, она далека еще от положительных результатов; привести ее в такое положение - труд, превышающий силы самых даровитых и энергических личностей, отдельно взятых. Сравнительная статистика еще, можно сказать, в зародышном состоянии. По мере ее развития, с одной стороны, все рельефнее обрисовывается ее польза, с другой - оказывается, как неудовлетворительна полнота ее, при которой она могла бы получить все свое законное практическое влияние. Социальная экономия успела в новейшее время облегчить некоторые из зол, причиненных меркантильною теориею, и приобретает все большее значение. Но едва ли можно ожидать, чтобы она имела прочные основы. Большая часть ее обширной области еще terra incognita *. Она не может указать почти ни одного окончательно и со всех сторон решенного, ни одного бесспорного вопроса. Те немногие общие истины, которыми она может похвалиться (напр., что всякая свободная деятельность выгоднее несвободной), были, скорее, угаданы, чем доказаны гениальными мыслителями. Только по мере практического приложения этих истин накопляются доказательства в их пользу. Потомуто они применяются так медленно. Несмотря на осязательность доводов, противники все еще имеют возможность противополагать им те или другие невыясненные факты и таким образом спутывать понятия. Но таких общих и в высшей степени важных истин социальная экономия может выставить весьма немного - может
быть, два-три, и притом даже они не вполне сформированы в точные законы, потому что из них сами экономисты подчас допускают изъятия. Затем, даже важнейшие вопросы любимых отделов экономистов - производство и потребление - не решены окончательно, в чем нетрудно убедиться, сличив любых два или три политико-экономических трактата. Что касается вопросов распределения богатства, то даже до настоящего времени люди, вникающие в них с надлежащею смелостью и глубиной, внушают страх и недоверие большинству экономистов. Наконец, известно всякому, занимавшемуся этою наукою, что самая терминология ее, часто смешивающая под тем же словом разнородные понятия, представляет на каждом шагу самые серьезные затруднения.
При ближайшей поверке оказывается, что самые сильные мыслители, работавшие над этой наукой, не всегда преодолевали эти затруднения. Но и тут опять надо сказать, что, при всем добром желании экономистов, едва ли им удастся двинуть вперед свою науку, пока они не будут иметь несравненно большую массу материалов для своих выводов. Вся логика бесспорно первоклассных современных мыслителей, стоящих во главе различных экономических школ, не может пополнить пробелов, производимых недостатком надлежащего количества фактов.
Подобно всем органическим законам, управляющим жизнью, экономические законы вернее всего могут быть открыты рядом наблюдений. Конечно, иногда может удаваться открыть их и априорически - только и тут, как вообще, гораздо больше шансов против, чем за.
Это вполне подтверждается медленными успехами науки со времени Адама Смита °~, несмотря на большое количество появившихся трактатов. При таком состоянии политической экономии, чисто финансовые вопросы сводятся на трескотню фраз, до того избитых, что жизнь и теория не имеют никакой надобности справляться друг с другом.
Это как нельзя лучше выяснилось, между прочим, Лозаннским международным конгрессом о налогах (1860 г.) °. Вместе с тем выяснилась и беспомощность науки. Конгресс превосходно выполнил критическую часть своей задачи, доказав нерациональность всех существующих налогов. Но он не мог согласиться относительно какой-нибудь новой системы. Большинство составилось посредством компромисса, как будто бы дело шло о тор-
жестве политической партии. Наконец, в самых заключениях этого коалиционного большинства высказалось недовольство против слабых политико-экономических познаний публики, недовольство, которое в данном случае справедливо было бы направить против недостатка положительных данных, имеющихся в распоряжении самой политической экономии.
Обращаясь к сфере юридических наук, найдем то же самое. Международное право гораздо сильнее в настоящую минуту практическими представителями, чем теоретическими. Вопросы, стоящие в нем на очереди, решаются обыкновенно с плеча, посредством условленных дипломатических приемов, без всяких справок с действительными интересами народов. Криминалисты до сих пор еще не покидают усердных, но бесплодных попыток создать удовлетворительную уголовную теорию; а между тем правительства продолжают свои репрессалии, не вдаваясь в разбор юридических тонкостей о разумности и справ.едливости наказаний. Усилия почтенных деятелей науки ясно доказывают необходимость реформ, но вместе с тем заставляют сомневаться, чтобы их наука достигла существенных результатов, пока не оставит своей метафизической почвы и не станет на более прочные опоры.
В то время как криминалисты тщетно придумывают философское оправдание установлению, быть может и неизбежному при устарелых социальных отношениях, но во всяком случае глубоко-оскорбительному для человечества по своему значению, глубоко-возмутительному по своим непосредственным результатам, установлению, дающему людям на выбор дилемму безнадежной испорченности или бесконечной глупости, - втихомолку, почти незаметно для масс, совершается одно из замечательнейших явлений новой цивилизации. Под это установление, под самые основы патронирующей его науки подкапываются исследования, по-видимому, совершенно чуждые ему. Естественные науки, укладывая метафизику в архив ненужного хлама, колеблют в самых основах нынешние уголовные теории. Столь же сильно колеблет цивилизация, во всех ее формах, старинные гражданские отношения, покоящиеся на пресловутом юстиньяновском кодексе '''... Некоторые из этих отношений, чисто-юридического характера, уже преобразованы практически у многих народов. В короткое время они успели дать такую громадную массу данных в пользу этих новых
форм, что в сфере гражданского права сомнения и споры о них сделаются положительно невозможными, как скоро эти результаты будут тщательно подобраны и приведены в систему. Напротив, все вопросы гражданского права, касающиеся экономических отношений, принадлежат к величайшим из спорных вопросов, занимающих человечество, и для научного разъяснения их имеется еще чрезвычайно мало фактов.
Те же мысли можно применить и к некоторым другим наукам. Так, например, упреки, сделанные истории незабвенным, так рано похищенным у человечества автором <Историй цивилизации Англии> безусловно справедливы. Но, опять-таки, нельзя не сказать, что вполне основательные его требования решительно невыполнимы по отсутствию собранных данных. Его собственный пример доказал, что попытка написать историю даже одной страны - как он понимал это дело - требует усилий, слишком несоразмерных с настоящими условиями знания.
А геройское самопожертвование каждого отдельного мыслителя, подобного ему, составляет для человечества слишком чувствительную утрату. О других науках не буду упоминать, чтоб не увеличивать размеров статьи,приведенных положений достаточно для уяснения моей главной идеи. А идея эта состоит в том, что в настоящее время понятия и отношения изменяются так быстро, а возникающие из них требования становятся так велики, что общественная наука не в состоянии удовлетворить им при своих нынешних средствах. От нее требуют законов, управляющих жизнью, - а она должна еще заниматься черною работаю собирания материалов, без которых нельзя вывести ни одного положения. Весь материал, накопленный прежними поколениями, оказывается недостаточным или неудовлетворительным. Его приходится собирать по зернышкам из огромных куч разного негодного сырья, очевидно затрудняющего и замедляющего работу. Причиною этого, конечно, коренное изменение понятий. То, чему прежние поколения придавали первостепенное значение, считается нынешними совершенно нехорошим. И потому в подонках старых обществ искать чего-нибудь поучительного нет никакой надобности, разве только необходимо уловить нить явления, например, такого, как пауперизм и рабство, которого корни лежат в безобразных массах исторической ломки, происходившей в организации человеческих отно-
шений. Ясно, что при подобной разнице воззрений, прежнее время не могло приготовить материалов для решения важнейших вопросов, нас занимающих. Это одно. Другое не менее важное обстоятельство в том, что территориальные разграничения, которых держались в большей части научных вопросов, оказываются слишком тесными; законы, управлящие обществами, не могут быть выведены из наблюдений над отдельными частицами обществ.
А между тем общественная наука, хотя и пробовала прилагать к некоторым из занимающих их вопросов сравнительный метод, пользуясь данными, доставляемыми различными нациями, но никогда не применяла его в надлежащей полноте; большей частью она ограничивалась данными отрывочными, часто не разобранными критически. Даже статистика, самая точная из общественных наук, а потому действующая успешнее других, не дает материалов для решения многих общественных вопросов, выдвигаемых на первый план развивающеюся цивилизациею, - каковы, например, вопросы о распределении богатства, о законах рождения и смертности, прибыли и убыли народонаселений.
Кроме того, нельзя не обратить внимания на солидарность, возрастающую между науками по мере их развития. Чем очевиднее становится их значение для современных обществ, тем сильнее они должны опираться одна на другую. Экономисту, историку становится решительно невозможно продолжать свои исследования без знания, по крайней мере, главных положений естественных наук. В свою очередь, их науки могли бы значительно облегчить трудное дело естествоиспытателей, открывая законы, управляющие обществами, или, по крайней мере, доставляя осмысленные факты и достоверные данные. Взаимное содействие каждой из этих наук, как я уже заметил выше, не только полезно, а положительно необходимо, но по мере того как этот круг принимает правильную форму, становится ясно, что ему недостает центра.
Создание такой центральной и верховной науки было бы важно во всех отношениях. Ее содержание определяется само собою, когда присматриваешься к современному направлению и содержанию всех наук вообще. Отвлеченные теории так изолгались и опошлели даже в глазах их лучших представителей, что им никогда уже не поправить своего рухнувшего кредита. Научные ис-
следования преимущественно имеют в виду живое общество, со всеми его нуждами и потребностями. Между тем нет науки, которая бы занималась этим предметом в его полном объеме, в его многочисленных видоизменениях. Нет науки, которая изучала бы современный организм живущих обществ в такой полноте, в какой мы можем узнать его у отживших обществ, изучая теорию.
Множество наук знакомят нас с его различными частями, но его общий вид остается вне исследования.
Удивительно ли, что истории не удается восстановить его вполне за прежнее время? Может ли быть вполне плодотворно изучение частей, когда целое остается неизвестным? Да и может ли при такЬм условии это частичное изучение быть вполне удовлетворительным? Физиология и теперь не может похвалиться слишком большими успехами, но что бы с нею было, если бы она распалась на науку о мозге, науку о сердце, науку о желудке и затем забыла бы, что совокупная деятельность всех этих отдельных факторов образует живой организм?
Одна такая мысль возбуждает улыбку. Разве не менее странно, что общественные науки, изучая различные части общественного организма, оставляют без внимания самый организм, самое общество, в котором проявляется совокупная деятельность этих частей? Мысль немецких ученых, желавших иметь в статистике <остановившуюся историю> или <покоящуюся действительность>, была верна в том смысле, что подобная наука действительно необходима. Но они ошибались, желая обратить в такую науку статистику, имеющую свой специальный круг исследований, в который нет возможности уместить всех социальных вопросов.
Все это приводит к той мысли, что нынешнее развитие знаний требует новой науки, науки об обществе (социологии). Она должна обнимать очерк положений и размеров внешнего вида страны, ее социальный характер, то есть все, могущее дать понятие о важнейших моментах общества: развитие городской и сельской, местной или центральной жизни, - значит, характер городов и сел, удобства сообщений, торговые и промышленные центры; деление народа на сословия и касты (политическое и юридическое деление); экономическое деление по занятиям; численные отношения классов; внутренние числовые отношения по полу и возрасту, равновесие половых отношений и политическая равноправность муж-
чин и женщин; внутренний общественный быт: нравы, обычаи, предрассудки, одежда и т. д.; размеры, характер производства и рабочая плата; валовой доход и падающие на него налоги; способы взимания и употребления их (не с финансовой, а с социальной точки зрения); правительственная организация, образование и средства распространения его в массе, характер преступлений и наказаний; степень образования и экономическое состояние преступников.
Тому, кто не вникнет в сущность дела, подобная наука может с первого взгляда показаться утопией или компиляцией данных из всех других наук. Но человек мыслящий, конечно, не сделает подобного возражения.
Бесспорно, каждая из современных наук должна будет доставить данные для социологии. Но в ней все эти разрозненные части получат вид целого общественного организма. Говоря иносказательно, социолог даст им душу, вдохнет в них гений. Он будет относиться к географу, статистику, юристу, политэконому почти так же, как физиолог к анатому. Он представит географические местности, населенные живыми людьми, с их нравами, обычаями, предрассудками, верованиями, добродетелями, пороками, - словом, со всем тем, что рассудок так часто советует презирать и ненавидеть, а сердце не может перестать любить. Он оживит цифры, раскрыв их действительный смысл, рассказав их тайную, неотразимую и ужасную силу, приподняв их покров, скрывающий песчинки наслаждений и горы страданий и мук. Он снимет с подложных истин и общепринятых кумиров лучезарный ореол правды, ослепляющий человечество, и заставит внимательно рассмотреть их. Словом, он потребует полной ликвидации отживших понятий и принятия новых, имеющих действительную ценность. Данные, доставляемые другими науками, будут для него большею частью только сырым материалом. Ему придется приводить их в систему, группировать, дополнять, проверять, выводить их причины и последствия. Но несравненно большую массу материала доставят ему непосредственные наблюдения над общественной жизнью, свои и чужие. Тысячи житейских подробностей, ускользающих от других наук или пренебрегаемых ими как мелочи, пустяки, найдут себе место у него как истинные сокровища. Помощью их он, может быть, уяснит людям, что в жизни обществ, как в природе, нельзя провести
черты между великим и малым, ничтожным и важным!
На труд этот, конечно, потратится много сил и времени, прежде чем достигнутся удовлетворительные результаты, но тут каждая наша минута труда и каждая капля потраченной силы будут иметь полнейшее применение к благосостоянию людей - этой первой и главной задаче человеческой деятельности. Для нас, русских, этот труд тем легче, что за нами нет таких преданий, с которыми бы стоило вести напряженную борьбу,а перед нами еще так много нетронутых вопросов, что разрешение их, благодаря развитию общественной науки, примет более правильный и короткий путь.
Весьма вероятно, что при достаточном развитии общественной науки влияние ее на сродные ей науки обнаруживается особенно сильно в двух отношениях: излагая результаты наблюдений и выводя заключения из сравнения целого ряда наблюдений, она будет наукою строго-опытною. Весьма вероятно, что она укажет возможность сродным ей наукам усвоить себе сравнительный метод. Это сильно помогло бы их развитию. Априорический и гипотетический методы, которых держится большая часть из них, имеют неоспоримые достоинства; но употребляемые отдельно, без контроля более точных методов, они имеют бросающиеся в глаза недостатки: они обыкновенно приводят к предвзятым результатам и не исключают возможности одному гадательному предположению противопоставить другое. Потому-то многие общественные и все философские науки и представляют такое множество разноречивых систем, не приводящих к положительным результатам и даже не обещающих их в далеком будущем. Только усвоив себе точные методы, могут они надеяться разъяснить мало-помалу хаос мнений и понятий. Во-вторых, можно надеяться, что социология ускорила бы реформу в самом содержании некоторых из этих наук. Без всякого сомнения, чем яснее люди будут понимать состав обществ и условия жизни большинства, тем быстрее будут изменяться их нынешние понятия. Очень может случиться, что правильное и подробное сравнение быта, привычек, понятий образованных и необразованных, богатых и бедных, трудящихся и привилегированных классов различных стран заставит изменить многие из обиходных взглядов о племенных преимуществах, народных свойствах, врожденных понятиях, различных экономических явлениях и т.д. Во всяком слу-
чае, изменятся ли эти взгляды или укрепятся, их можно будет проверить обширным сравнением, при котором будет видна вся обстановка основных фактов. Если статистика успела в короткое время бросить свет на некоторые общественные и нравственные вопросы, над решением которых отвлеченное мышление напрасно трудилось целые века, то общественная наука, вероятно, будет действовать еще успешнее в том же смысле: при одинаково точном методе она обнимает не только большее количество явлений, но обнимает их полнее, многостороннее.
Пришлось бы написать много страниц, чтобы перечислить все выгоды, которые могла бы доставить социология. Но их сразу оценит всякий, кто вникает в значение двух приведенных предложений. К ним надо разве прибавить несколько соображений, относящихся, так сказать, до экономии знаний. Громадное количество социологического материала рассеяно в отдельных книгах и статьях, иногда научного, часто литературного содержания. Для развития знаний он незаметно приносит свою пользу и в этом виде. Но пока его не берут в одно целое, он вовсе не служит изучению и открытию истории общих законов. Часть его попадает в разные науки, где приводится в подкрепление каких-нибудь отдельных, часто опровергающих друг друга положений; но еще больше пропадает бесследно. Какое множество наблюдательных умов упражняет свои силы в писании повестей и романов. Не спорю, многие из них имеют весьма важное, даже общечеловеческое значение. Но, не смотря на предмет с точки зрения экономиста, невольно придаешь вопросу такой оборот; следует ли радоваться обществу, имеющему вдоволь необработанной земли и нуждающемуся в хлебе, когда лучшие работники обращаются к кондитерскому производству? Громадная масса наблюдательной силы, искажаемая теперь вымыслом и идущая в этом виде на увеселения досугов праздных людей, могла бы послужить в общественной науке к уяснению вопросов, важных для всего человечества. Очевидно также, громадное количество труда сберегла бы наука будущим поколениям.
Не думаю, чтоб было нужно далее настаивать на общечеловеческом значении и пользе общественной науки. Трудно ждать, чтобы ее стал оспаривать сведущий и образованный человек. Главный вопрос в том, как создать эту науку? Очевидно, громадность труда тре-
бует совокупных усилий весьма значительного числа лиц. От каждой страны и от каждой местности в стране потребуется много деятелей и разнородных специальных познаний. Поэтому новейшая мысль об основании ученых обществ, съездов и о постоянном обмене идей всего лучше применяется к разработке общественной науки.
Я вполне сознаю, что было бы и приличнее, и действительнее, если бы заявление этой мысли сопровождалось хорошим социальным сочинением, хотя бы по одной местности. К несчастью, хорошие мысли слишком часто приходят людям, не имеющим никакой возможности осуществить их. А кто имеет эту возможность, тому я могу предсказать и успех, и наслаждение свежего и благотворного труда. Вот почему я обращаюсь к молодому поколению и указываю ему превосходный исход его умственного непотизма и шатания от одной идеи к другой... Облегчить людям их будущие страдания должно быть большим наслаждением, но облегчить их силой ума и науки есть вместе с тем и величайший подвиг.
Если до сих пор не создалась общественная наука, то это только доказывает, что люди предшествовавших поколений не вполне сознавали солидарность, связывающую все человечество, не вполне понимали, что его существование управляется известными законами. Нынешнее поколение доразвилось до такого понимания благодаря массе накопленных знаний, и потому они могут создавать эту науку.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Написанная в Петропавловской крепости, статья была опубликована в журнале <Русское слово> (1865, № 1). Печатается полностью по кн.: Серно-Соловьевич Н. А. Публицистика. Письма. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 189-199.
2. Савонарола (1452-1498) - итальянский монах-доминиканец, религиозный реформатор.
3. Под германскими реформаторами автор подразумевает Лютера и его сподвижников.
4. <Неизвестная земля>, непонятное.
5. Смит А. (1723-1790) - английский политэконом.
6. Лозаннский конгресс 1860 г. о налогах носил общеевропейский характер. Н. А. Серно-Соловьевич принимал в нем участие.
7. Юстиниановский кодекс (529 г.) представляет сборник императорских указов по вопросам гражданского права.
8. Автором <Истории цивилизации Англии> был Г. Т. Бокль (18211862).
9. Непотизм - замещение должностей по протекции.
И. М. Сеченов родился 1 (13) августа 1829 г. в селе Теплый Стан Курмышского уезда Симбирской губернии в семье отставного майора Преображенского полка. Когда мальчику было 10 лет, умер его отец и воспитание перешло в руки матери, бывшей крепостной.
В 1843 г. четырнадцатилетний юноша уехал в Петербург, где поступил в Главное инженерное училище. Пройдя за два года весь курс обучения, И.М. Сеченов был выпущен из училища в чине прапорщика и направлен для прохождения службы в киевский саперный батальон. Прослужив два года, он подал в отставку и уехал в Москву, где в 1851 г. поступил на медицинский факультет Московского университета. В аттестате, выданном И. М.Сеченову по окончании университета, было записано: <...При очень хорошем поведении окончил курс медицинских наук и согласно его прошению допущен был прямо к испытанию на степень доктора медицины, по окончании которого, за оказанные им отличные успехи...
утвержден в степени лекаря с отличием, с предоставлением ему права по защищении диссертации получить диплом на степень доктора медицины>.
С 1856 по 1860 гг. молодой ученый стажировался в физиологических и биохимических лабораториях лучших европейских университетов. Защитив в марте 1860 г. докторскую диссертацию, И. М. Сеченов становится профессором физиологии Петербургской Меди^-хиоургн-
13 Заказ 85
ческой академии. Его лекции по животному магнетизму, напечатанные в <Военно-медицинском журнале>, были удостоены премии Академии наук.
В это время Сеченов знакомится с Н. Г. Чернышевским, после ареста которого он на два года уезжает в Париж, где работает в лаборатории Клода Бернара. В 1863 г. по просьбе редакции <Современника> И. М. Сеченов пишет свою знаменитую работу <Попытка свести способ происхождения психических явлений на физиологические основы>, где выступает против идеалистических течений в науке и философии.
Царская цензура запретила публикацию в <Современнике>, и тогда статья под названием <Рефлексы головного мозга> появилась на страницах <Медицинского вестника>, вызвав оживленные отклики в широких кругах русского общества. Царская цензура пыталась запретить отдельное издание этой работы и даже возбудила против Сеченова судебное дело, но под давлением ученой общественности была вынуждена отступить. С этого момента и до конца своей жизни ученый числился в правительственных кругах <политически неблагонадежным>.
В 1870 г. Сеченов подает прошение об увольнении из Медико-хирургической академии, после чего работает в химической лаборатории Петербургского университета у Д. И. Менделеева, далее - в Новороссийском университете.
В 1876 г. ему предоставилась возможность занять должность профессора кафедры физиологии физико-математического факультета Петербургского университета.
К середине 70-х годов относится полемика И. М. Сеченова с К. Д. Кавелиным об основах психологии. В 1873 г. ученый-материалист публикует свой труд <Кому и как разрабатывать психологию?>, ставший своеобразным продолжением <Рефлексов головного мозга>. Спустя пять лет он публикует еще одну замечательную работу <Элементы мысли>, в восьми главах которой излагает материалистическую точку
зрения на взаимодействие материи и сознания.
К этому времени И. М. Сеченов стал известным автором многих фундаментальных исследований в области физиологии человека и животных. Его работы неоднократно издавались за рубежом. Несмотря на это, в 1887 г. министерство просвещения грубо отказало Совету Петербургского университета в ходатайстве о присвоении И. М. Сеченову звания заслуженного профессора. В результате этой акции царского правительства ученый подал в отставку и переехал осенью 1889 г. в Москву, где занял должность приват-доцента в Московском университете. Свою преподавательскую деятельность на новом месте ученый начал чтением курса <Физиология нервных центров>. Спустя несколько лет он занял должность профессора кафедры физиологии, В 1891 г. И. М. Сеченов прекращает свою преподавательскую деятельность в университете. В последующие годы он читает курс анатомии и физиологии на Пречистенских курсах для рабочих при Московском техническом обществе. Однако вскоре жандармы запрещают ему работать на этих курсах. В январе 1905 г.
его избирают членом Академии наук.
И. М. Сеченов скончался 2 (15) ноября 1905 г. и был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.
СОЧИНЕНИЯ
1. Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения. М.: Госполитиздат, 1947. 647 с.
2. Сеченов И. М. Автобиографические записки. М..' Изд-во АМН СССР, 1952. 290 с.
3. Сеченов И. М. Избранные произведения: В 2 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952-1956.
4. Сеченов И. М. Неопубликованные работы, переписка и документы. М.: Изд-во АН СССР, 1956. 280 с.
ЛИТЕРАТУРА
1. Каштоянц Х. С. И. М. Сеченов (1829-1995). М.: Мадгяз, 1950. 223 с.
2. Будилова Е. //.Учение И. М. Сеченова об ощущении и мышлении. М.: Изд-во АН СССР, 1954, 208 с.
3. И. М. Сеченов и материалистическая психологияСб ст М Изд-во АН СССР, 1957. 292 с.
4. Белов П. Т. Материализм И. М. Сеченова. М.: Изд-во МГУ 1963 98 с. ,.
5. Ярошевский М. Г. Иьап Михайлович Сеченов Л.: Наука 1968 423 с.
6. Березовский В. А. Иван Михайлович Сеченов. Киев: Наук. думка 1981. 174 с.
РЕФЛЕКСЫ ГОЛОВНОГО МОЗГА '
1. [...) Психическая деятельность человека выражается, как известно, внешними признаками, и обыкновенно все люди, и простые, и ученые, и натуралисты, и люди, занимающиеся духом, судят о первой по последним, т. е. по внешним признакам. А между тем законы внешних проявлений психической деятельности еще крайне мало разработаны, даже физиологами, на которых, как увидим далее, лежит эта обязанность. Об этих-то законах и я хочу вести речь. [...) Все бесконечное разнообразие внешних проявлений мозговой деятельности сводится окончательно к одному лишь явлению - мышечному движению. Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге - везде окончательным фактом является мышечное движение.
Чтобы помочь читателю поскорее помириться с этой мыслью, я ему напомню рамку, созданную умом народов и в которую укладываются все вообще проявления мозговой деятельности, рамка эта - слово и дело. Под делом народный ум разумеет, без сомнения, всякую внешнюю механическую деятельность человека, которая возможна лишь при посредстве мышц. А под словом уж вы, вследствие вашего развития, должны разуметь, любезный читатель, известное сочетание звуков, которые произведены в гортани и полости рта при посредстве опять тех же мышечных движений.
Итак, все внешние проявления мозговой деятельности.
действительно могут быть сведены на мышечное движение. {...] {...] Современная наука делит по происхождению все
мышечные движения на две группы - невольные и произвольные. (...1
, - <. Глава первая НЕВОЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ
2. (.:.] Механизм этих явлений чрезвычайно прост: от кожи к спинному мозгу тянутся чувствующие нервные нити; а из спинного мозга выходят к мышцам нервы движения; в самом же спинном мозгу особого рода нервы связываются между собою при посредстве так называемых нервных клеток. Целость всех частей этого механизма совершенно необходима для произведения описанного явления. Перережьте, в самом деле, или чувствующий, или движущий нерв, или разрушьте спинной мозг-и. движения от раздражения кожи не будет. Этого рода движения называются отраженными на том основании, что здесь возбуждение чувствующего нерва отражается на движущем. Понятно далее, что эти движения невольны; они являются только вслед за явным раздражением чувствующего нерва. Но зато, при последнем условии, появление их так же неизбежно, как падение на землю всякого тела, оставленного без опоры, как взрыв пороха от огня, как деятельность всякой машины, когда она пущена в ход. Стало быть, движения эти машинообразны по своему происхождению.
Вот ряд актов, составляющих рефлекс или отраженное движение: возбуждение чувствующего нерва, возбуждение спинно-мозгового центра, связывающего чувствующий нерв с движущим, и возбуждение последнего, выражающееся сокращением мышц, то есть мышечным движением.
Пусть не думает, однако, читатель, что отраженные движения свойственны только обезглавленным животным; напротив, они могут происходить и при целости головного мозга, и при том, как в сфере черепных, так и в сфере спинно-мозговых нервов. Чтобы попасть движению в категорию отраженных, нужно только, чтобы оно явно вытекало из раздражения чувствующего нерва и было бы невольно. Таково, по крайней мере, требование современной физиологической школы, [...j Мы нашли, что 'спинной мозг без головного всегда, то есть роковым образом, производит движения, если раздражается чувствующий нерв; и в этом обстоятельстве видели первый признак машинности спинного мозга в
деле нроизведения движений. Дальнейшее развития вопроса показало, однако, что и головной мозг при известных условиях (следовательно, не всегда) может действовать как машина и что тогда деятельность его выражается так называемыми невольными движениями.
Ввиду таких результатов стремление определить условия, при которых головной мозг является машиной, конечно, совершенно естественно. Ведь выше было замечено, что всякая машина, как бы хитра она ни была, всегда может быть подвергнута исследованию. Следовательно, в строгом разборе условий машинности головного мозга лежит задаток понимания его. Итак, приступим к делу.
3. Всякий знает, что невольные движения, вытекающие из головного мозга, происходят в том случае, если чувствующий нерв раздражается неожиданно, внезапно. {...] {...] Если возбуждение чувствующего нерва сильнее того, какое ему когда-либо случалось выдержать, то оно при всевозможных условиях вызывает роковым образом отраженные, то есть невольные, движения. Это вторая и последняя категория случаев, где головной мозг в деле произведения движений является машиной. Во всех других мышечные движения, совершающиеся под влиянием, получили со стороны физиологов название произвольных. [...] {...] В самом деле, в первом случае производящей причиной является абсолютная неожиданность чувственного раздражения, во втором - только относительная.
Величина раздражения в первом случае выросла, так сказать, мгновенно от нуля, во втором же она поднялась лишь выше той, которая знакома чувствующему органу и которой он ожидал. Несмотря, однако, на это видимое сходство условий, между ними есть в сущности и большое различие. {...] [...] В случае абсолютной внезапности впечатления, отраженное движение происходит лишь при посредстве нервного центра, соединяющего чувствующий нерв с двигающим. А при ожиданности раздражения в явление вмешивается деятельность нового механизма, стремящегося подавить, задержать отраженное движение. В иных случаях этот механизм побеждает силу раздражения, тогда отраженного (невольного) движения нет. Иногда же, наоборот, раздражение одолевает пренятствие - и невольное движение является. {...]
1
6. К категории невольных движений с преобладающей деятельностью аппарата, усиливающего рефлексы, можно отнести еще многочисленный класс отраженных движений, где психологическим моментом является чувственное наслаждение в обширном смысле слова. [...] Итак, разум вполне мирится с тем, что невольные движения, вытекающие из чувственного наслаждения, суть не что иное, как обыкновенные рефлексы, которых большая или меньшая сложность, т. е. более или менее обширное развитие, зависит от физиологического состояния нервного центра. {...] У нас все невольные движения подведены, собственно говори, под две главные категории: чистые рефлексы, т. е. когда в явление не вмешивается деятельность придаточных механизмов, задерживающих или усиливающих отраженные движения, и рефлексы с преобладающею деятельностью последнего придаточного аппарата, т. е. рефлексы от испуга и чувственного наслаждения. {...} В заключение главы о невольных движениях я резюмирую в немногих словах все, что дало нам изучение этого рода явлений.
1 ) В основе всякого невольного движения лежит более или менее ясное возбуждение чувствующего нерва.
2) Чувственное возбуждение, производящее отраженное движение, может вызвать вместе с тем и определенные сознаваемые ощущения; но последнего может и не быть.
3) В чистом рефлексе, без примеси психологического элемента, отношение между силою возбуждения и напряженностью движения остается для данного условия постоянным.
4) В случае психического осложнения рефлекса, отношение это подвергается колебаниям то в ту, то в другую сторону.
5) Отраженное движение следует всегда быстро вслед за чувственным возбуждением.
6) И то и другое по продолжительности более или менее соответствуют друг другу, особенно если рефлекс не,осложнен психическим элементом.
7) Все отраженные движения целесообразны с точки зрения сохранения целости существования.
8) Развитые до сих пор характеры невольного движения равно приложимы и к самым простым, и к самым
сложным рефлексам, и к движению отрывистому, движущемуся секунды, ц к целому ряду преемственных рефлексов9) Возможность частого повторения рефлекса в одном и том же направлении обусловливается или присутствием в телеопределенного механизма, уже готового при рождении человека (механизм чихания, кашля и пр.), или она приобретается изучением (ходьба) - актом, в котором принимает участие рассуждающая способность.
10) В случае, если нормальная ощущательная способность притуплена в сфере одного, или нескольких, или всех вообще чувств (зрения, слуха, обоняния и пр.), то все движения, присходящие в сфере этих именно чувств, - будут ли они по происхождению изученные или нет, связывается ли с ними психическое представление или нет, - будут по всяком случае, по механизму своего происхождения, относиться к рефлексам.
II) Механизм же этот дан чувствующими и двигательными нервами с клетками в мозговых центрах, служащими этим нервам началами, и с отростками этих клеток в головной мозг, по которым идет из последнего влияние на отраженное движение, то усиливающее, то ослабляющее его.
12) Деятельность этого механизма и есть рефлекс.
13) Машина пускается в ход возбуждением чувствующего нерва.
14) Стало быть, все невольные движения машинообразны по происхождению.
Все перечисленные характеры невольных движений нужно держать в голове, чтобы не потеряться в сложном и страшно запутанном мире произвольных движений, о которых будет теперь идти речь.
Глава вторая ПРОИЗВОЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ
10. (...) Моя задача заключается в самом деле в следующем: объяснить деятельностью, уже известной читателю, анатомической схемы внешнюю деятельность человека (прошу читателя не забывать, что она всегда сводится на мышечное движение) с идеально сильной волей, действующего во имя какого-нибудь высокого нравственного принципа и отдающего себе ясный отчет в каждом шаге, - одним словом, деятельность, представляющую высший тип произвольности. .
Таким образом, нам нужно доказать: / 1) Что такого рода деятельность-человека дробится на рефлексы, которые начинаются чувственным возбуждением, продолжаются определенным психическим актом и кончаются мышечным движением.
2) Что для данных внешних и внутренних условий акта, т.е. среды действия и физиологического состояния человека, одно и то же чувственное возбуждение роковым образом вызывает остальные два момента цельного явления, всегда в одном и то же направлении. Прежде чем развивать план, каким образом может быть достигнуто решение этих задач, я постараюсь показать в нескольких словах, что окончательный член всякого произвольного акта - мышечное движение в сущности тождествен с деятельностью мышц при чистых рефлексах, т. е. при самых элементарных невольных движениях. Физиология указывает в самом деле, что для произвольных движений нет ни особенных двигательных нервов, ни особенных мышц. Те же нервы и мышцы, деятельностью которых обусловливается чисто невольное движение, действуют и в самом произвольном. Если же между обоими актами и существует разница, то она заключается лишь во внешних характерах мышечного сокращения, т. е. все дело сводится на более или менее быстрое сокращение одной мышцы и на большее или меньшее укорочение другой. Читателю уже известно, что все бесчисленные одушевленные характеры сложных мышечных движений сводятся на бесчисленные вариации упомянутых механических моментов в мышечной деятельности.
Стало быть, часть отражательной машины, которая выражена двигательным нервом и мышцей, в самом деле годна и для будущей машины произвольных движений.
Теперь по порядку будем искать начала произвольного движения, т. е. возбуждения чувствующего нерва.
Потом посмотрим, участвует ли в произвольном движении отросток в головной мозг, задерживающий рефлексы, и как участвует.
Исследуем то же самое относительно отростков, усиливающих рефлексы.
И если этим рассмотрением исчерпываются все характеры непроизвольнейшего из произвольных движений, to 'задача наша кончена.
Итак, читателю прежде всего нужна таблица характеров типического произвольного движения. Вот ключ
к ее составлению: нужно иметь перед глазами таблицу характеров невольных движений, помещенную в конце главы, и в то же время ясно представлять себе пример какой-нибудь внешней деятельности человека с идеально сильной волей, действующего во имя какого-нибудь высокого нравственного принципа и отдающего себе ясный отчет в каждом шаге.
1) В основе движений этого человека не лежит ощутимого чувственного возбуждения (эти люди не уклоняются от выбранного пути) никакими ужасающими силами внешней природы и заглушают в себе голос всех естественных инстинктов).
2) Движения такого человека определяются лишь самыми высокими психическими мотивами, самыми отвлеченными представлениями, например, мыслью о благе человеческого рода, любовью к родине и проч.
3) Колебание внешней деятельности вниз до совершенного бесстрастия лежит в воле человека; усиление же движений - только до известной степени. Энтузиазм, например, с его внешними последствиями не подлежит воле (первая половина этого положения вытекает преимущественно из самосознания, т. е. человеку так чувствуется).
4) Время наступления внешнего акта, если психический мотив его не осложнен страстностью, лежит в воле человека (и это положение вытекает преимущественно из самосознания).
5) Продолжительность внешнего движения опять до известной степени подчинена воле (по самопознанию); предел ей кладет большее или меньшее утомление нервов и мышц. Высшая страстность психического мотива всегда доводит внешнюю деятельность до возможных, лежащих в организации мышц и нервов, пределов.
6) В высшей степени произвольные движения идут часто наперекор чувству самосохранения. Они целесообразны лишь с точки зрения обусловливающего их психического мотива.
7) Группированием отдельных произвольных движений в ряды управляет воля (по самосознанию). Условие здесь опять - отсутствие страстности в психическом мотиве.
8) Произвольное движение есть всегда сознательное. \...] Итак, что такое акт воспроизведения психических
образований? Со стороны сущности процесса это столько же реальный акт возбуждения центральных нервных аппаратов, как любое резкое психическое образование, вызванное действительным внешним влиянием, действующим в данный момент на органы чувств. Я утверждаю, следовательно, что со стороны процесса в нервных аппаратах в сущности все равно - видеть перед собой действительно человека или вспоминать о нем. Разница между обоими актами лишь следующая: когда я человека действительно вижу, то между тьмой ощущений, получаемых мною от него, всего яснее и резче зрительные, потому что зрительное внимание постоянно поддерживается реальными зрительными возбуждениями (а если человек этот говорит чрезвычайно любопытные вещи, то я его лучше слышу, чем вижу; о причинах этого будет говориться в отделе о страстях). Когда же я этого человека вспоминаю, то первым толчком бывает обыкновенно какое-нибудь внешнее влияние в данную минуту, существовавшее между множеством тех, при которых я человека видел; толчок этот и вызывает весь ряд оздущений, существующих от этого человека в форме следа, - в сознании и начинает мелькать то фигура этого человека, то его слова, то движения его лица или рук и проч. При этом часто трудно разобрать, которое из представлений сильнее, на том основании, что вниманию нег возможности фиксироваться на каком-нибудь одном очень долго. Всякий, однако, знает, что, например, человека с очень резкой внешностью и обыкновенным голосом вспоминают сильнее образами, чем звуками, и наоборот. Причина та, что скрытые следы а своей силе вполне зависят от резкости действительных виечатлеиий.
Итак, повторяю еще pay. между действительным впечатлением с его последствиями и воспоминанием об атом впечатлении, со стороны процесса, в сущности нет ни малейшей разницы. Это тот же самый психический рефлекс с одинаковым психическим содержанием, лишь с разностью в возбудителях. Я вижу человека, потому что на моей сетчатой оболочке действительно рисуется его образ, и вспоминаю потому, пто на мой глаз упал образ двери, около которой он стоял. {...] Теперь же я имею право резюмировать все до сих пор сказанное в следующую формулу.
Все без исключения психические акты, не осложненные страстным элементом (об этом будет речь ниже),
развиваются путем рефлекса, стало быть, и все сознательные движения, вытекающие из этих актов движения, называемые обыкновенно произвольными, суть в строгом смысле отраженные. {...] 12. Обращаюсь теперь ко второму вопросу, играет ли в процессе присхождения произвольных движений какую-нибудь роль механизм, известный уже из истории рефлексов под именем задерживателя их? С той минуты, как процесс произвольных движений, по своей сущности, отождествлен с развитием рефлексов, вопрос этот имеет уже законное основание быть сделанным.
Итак, существуют ли факты в сознательной жизни человека, указывающие на задерживание движений?
Фактов этих так много и они так резки, что именно на основании их люди и называют движения, происходящие при полном сознании, произвольными. Что лежит в самом деле в основе обыкновенного воззрения на такие движения? То, что человек под влиянием одних и тех же условий, внешних и нравственных, может произвести известный ряд движений, может не произвести их вовсе и, наконец, может произвести движения совершенно противоположного характера. Люди с сильной волей побеждают, как известно, самые неотразимые, по-видимому, невольные движения; например, при очень сильной физической боли один кричит и бьется, другой может переносить ее молча, спокойно, без малейших движений, и, наконец, есть люди, которые могут даже производить движения совершенно несовместимые с болью, например, шутить, смеяться.
В сознательной жизни есть, следовательно, случаи задержания и таких движений, которые для всех кажутся невольными, и таких, которые обыкновенно носят название произвольных. Поскольку, однако, последние следуют в процессе своего развития основным законам рефлекса, естественно думать, что и механизм задерживания обоего рода движений один и тот же. {...] Итак, рядом с тем, как человек, путем часто повторяющихся ассоциированных рефлексов, выучивается группировать свои движения, он приобретает (и тем же путем рефлексов) и способность задерживать их.
Отсюда-то и вытекает тот громадный ряд явлений, где психическая деятельность остается, как говорится, ^ев внешнего выражения, в форме мысли, намерения, желания и пр.
Теперь я покажу читателю первый и главнейший из результатов, к которому приводит человека искусство задерживать конечный член рефлекса. Этот результат резюмируется умением мыслить, думать, рассуждать.
Что такое в самом деле акт размышления? Это есть ряд связанных между собой представлений, понятий, существующий в данное время в сознании и не выражающийся никакими вытекающими из этих психических актов внешними действиями. Психический же акт, как читатель уже знает, не может явиться в сознании без внешнего чувственного возбуждения. Стало быть, и мысль подчиняется этому закону. А поэтому в мысли есть начало рефлекса, продолжение его, и только нет, по-видимому, конца - движения.
Мысль есть первые трети психологического рефлекса. {...] Мысль одарена в высокой степени характером субъективности. Причина этому понятна, если вспомнить историю развития мысли. В основе ее лежат в самом деле ощущения из всех сфер чувств, которые наполовину субъективны; да и самые зрительные и осязательные ощущения, имеющие, как известно, вполне объективный характер в минуту своего происхождения, могут делаться в мысли вполне субъективными, потому что большинство людей думает и об осязательных и о зрительных представлениях словами, то есть чисто субъективными слуховыми ощущениями. Наконец, независимо от этого перевертывания в мысли объективных ощущений в субъективные (путем зрительно-осязательно-слуховой дизассоциации), зрительные и осязательные ощущения в мысли, даже в том случае, если мы думаем образами, не имеют обыкновенно реальной яркости, то есть образы в мысли не так ясны, как в действительности. Причина этому заключается, конечно, в том, что зрительные и осязательные ощущения ассоциируются с другими; следовательно, в мысли вниманию нет причины останавливаться именно на зрительном, а не на слуховом ощущении; при действительной же встрече с внешним предметом глазами или рукой условие для внимания в эту сторону дано. Как бы то ни было, а отсюда следует, что присутствие образных представлений в мысли не может мешать субъективности характера последней.
Когда, таким образом, все характеры мысли выяснились для читателя, ему уже становится понятно, каким
образом человек приучается отделять в сознании мысль от вытекающего из нее внешнего действия, поступка, В каждом человеке, в самом деле, под влиянием какого-нибудь чувственного возбуждения, раз вслед за мыслью является поступок, другой раз движение задерживается и акт останавливается (по-видимому) на мысли, наконец, третий раз под влиянием той же мысли является поступок, отличный от первого. Явно, что мысль, как нечто конкретное, должна отделиться от действия, являющегося тоже в конкретной форме. Так как притом последовательность двух актов принимается обыкновенно за признак их причинной связи (post hoc ergo propter hoc) то мысль считается обыкновенно причиной поступка. В случае же, если внешнее влияние, т. е. чувственное возбуждение, остается, как это чрезвычайно часто бывает, незамеченным, то, конечно, мысль принимается даже за первоначальную причину поступка.
Прибавьте к этому очень резко выраженный характер субъективности в мысли, и вы поймете, как твердо должен верить человек в голос самосознания, когда оно говорит ему подобные вещи. Между тем это величайшая ложь. Первоначальная причина всякого поступка лежит всегда во внешнем чувственном возбуждении, потому, что без него никакая мысль невозможна.
Кажущаяся возможность для одной и той же мысли выражаться у одного и того же человека различными внешними поступками вводит человеческое самосознание в новую сферу ошибок. Человек, как говорится, часто обдумывает под влиянием какой-нибудь мысли свой образ действий и между различными возможными поступками выбирает какой-нибудь один. Это значит: у человека под влиянием известных внешних и внутренних условий является средний член психологического рефлекса (так я буду называть для краткости всякий цельный акт сознательной жизни), к которому в форме же мысли присоединяется и представление о конце рефлекса. Если этих концов для одной и той же середины было несколько (потому что рефлекс> происходил при различных внешних условиях), то естественно, что они являются один вслед за другим. Какими же роковыми мотивами обусловливается так называемый выбор между концами рефлекса, т. е. предпочтение одного перед другим, мы увидим далее.
Таким образом, и на второй вопрос дан положи-
тельный ответ. В ряду психических рефлексов много есть таких, где происходит задержание последнего члена их, - движения. {...] Итак, вопрос о полнейшей зависимости непроизвольнейших из произвольных поступков от внешних и внутренних условий человека решен утвердительно. Отсюда же роковым образом следует, что при одних и тех же внутренних и внешних условиях человека, деятельность его должна быть одна и та же. Выбор между многими возможными концами одного и того же психического рефлекса, следовательно, положительно невозможен, а кажущаяся возможность его лишь обман самосознания.
Сущность этого сложного акта заключается в том, что в сознании человека в форме мысли воспроизводится один и тот же (по-видимому) рефлекс со стороны психического содержания, происходивший, однако, при условиях более или менее отличных друг от друга и выразившийся, следовательно, на несколько ладов. Страстность одного конца ярче - хочется сделать так; мелькнет представление менее страстное, но более сильное, тянущее в другую сторону, - рефлекс в мысли имеет уже другое окончание и т. д, А встретились условия, чтобы рефлексу выразиться в действительности, смотришь - в половине случаев планы разлетелись, и человек действует вовсе не так, как думал. Даже люди, безусловно верующие в голос самосознания, говорят тогда, что человек не совладал с внешними условиями. По-нашему же отсюда явно вытекает, что первая причина всякого человеческого действия лежит вне его. {...}
УЧЕНИЕ О HE-СВОБОДЕ ВОЛИ С ПРАКТИЧЕСКОЙ СТОРОНЫ "
Дело пойдет о практических последствиях учения о не-свободе воли.
На первый взгляд, последствия эти неисчислимы, потому что учение, изменяя радикально угол зрения человека на поступки ближнего и его собственные действия, касается всех частных и общественных отношений, которые явно или скрыто построены на признании в человеке свободной воли. Притом перемены, вносимые учением во взгляды на человеческие отношения, имеют,
при поверхностном знакомстве с теорией, очень злостный характер. Поясню это несколькими примерами. ; Прежде за всяким человеческим действием стоял свободный человек, борющийся с злыми искушениямии остающийся свободным даже в падении. Теперь же за поступком стоит раб своего характера, вкусов, наклонностей, желаний, страстей и пр., идущий роковым образом в сторону, куда его толкает душевный склад.
За свободным оставалась заслуга борьбы при победе и вина в случае падения; за рабом же, конечно, нельзя признавать ни того, ни другого.- Выводпреступление и заслуги сдаются в архив, а вместе с ними и все те драгоценные качества в людях, которые мы привыкли выводить из сильной воли, например: настойчивость, мужество, верность и пр.- качества, которые, как примеры, имеют огромное воспитательное значение.
При старом учении договоры от общины к члену и от человека к человеку гарантировались свободой действий договаривающихся; теперь же гарантии нет.Как может принять на себя какое бы то ни было обязательство человек, не свободный в своих действиях?
Вывод: подрывая одну из основ общежития, учение расшатывает общественные устои.
Не менее губительными кажутся последствия, вытекающие из перемены взгляда человека на свои собственные действия. Раз он возымел убеждение, что не несет ответственности, что бы ни сделал, какая ему нужда работать над собой с целью морального и умственного совершенствования, если охоты к такой работе не оказывается!
Вывод: в мысли о не-свободе воли скрывается корень такой нравственной распущенности, предела которой и предвидеть нельзя.
Нет сомнения, что учение, которое ведет к таким страшным последствиям, заслуживало бы имени <проклятого>. Но, по счастью, легко показать, что перечисленные только что ужасы никоим образом из него не вытекают; легко потому, что практика, как я постараюсь доказать, кладет в основу частных и общественных отношений не метафизические фикции, вроде философской свободы воли, стоящей вне законов земли, а данные (конечно, в обобщенной форме), выработанные частным и общественным опытом. Единственное исключение из этого правила составляет господствующий взгляд на смысл <наказания>; но даже здесь, как увидим, прак-
тика беспрерывно уклоняется от господствующей теории. (...) - Итак, по обоим учениям поступок сознателен и в происхождении его участвуют совесть и разум, т. е.
в обоих случаях поступок с одинаковым правом может приписываться человеку как нравственно-разумному существу.
С теоретической стороны разница между обоими случаями продолжается в прежней мере из-за придатка свободной воли, но практически придаток уже теряет значение. В самом деле, при свободе воли поступок выходит хорошим или дурным, смотря по тому, согласуется ли воля с показаниями совести и разума или нет; а при не-свободе - вытекает ли поступок или не вытекает из показаний совести и разума. Практически это, конечно, одно и то же.
Кроме того, из последнего сопоставления видно, что человек, сознавая, какое именно из побуждений вызвало то или другое решение, не может не понимать - дурно или хорошо затеваемое им дело и к каким вероятным последствиям оно приведет его. Если при этом он не вовсе лишен морального чувства, то решения в дурную сторону вызывают протесты совести и разума; они (т. е.
совесть и разум) принимают на себя роль обвинителей, а человек становится в положение ответчика перед их судом. Укоры совести и разума, завися исключительно от их присутствия или отсутствия, будут, конечно, одинаково свойственны как последователю учения о свободе воли, так и его теоретическому противнику. Значит, и последний, как существо нравственно-разумное, ответствен перед судом собственной совести и разума.
Из того же сопоставления вытекает далее, что человек, прислушиваясь многократно к борьбе побуждений в собственном сознании перед принятием решений, неизбежно приводится к убеждению в возможности для себя поступать на много разных ладов при одинаковых условия- поступать расчетливо и нерасчетливо, благоразумно и глупо, дурно и хорошо, и пр. Такую же возможность он переносит, конечно, с себя на других людей. С предвзятой мыслью о свободе воли эту возможность истолковывают как результат такой свободы, что и выражается словами <свобода выбора>. Если же предвзятой мысли нет, то, не давая теоретического толкования правильно построенному и правильно обоб-
щенному наблюдению, его выводят из разнообразия участвующих в решении побуждений, все равно как натуралист сводит разнообразие форм явления на разнообразие участвующих в его происхождении факторов.
В применении к вопросам практической жизни обобщенное наблюдение без теоретического толкования сохраняет одинаковое значение - признавать ли за человеком свободную волю или нет - в обоих случаях всякому человеку наперед приписывается возможность действовать в данных условиях на много ладов, т. е.
хорошо и дурно.
Но если принимать в расчет теоретическое толкование, то разница между последователями свободной воли и отрицателями ее будет и на практике громадная.
По учению первых: за всяким человеком предполагается не только возможность действовать на много ладов, но еще и абсолютная возможность действовать в каком-нибудь одном направлении, именно так, а не иначе - в силу присущей человеку абсолютной свободы выбора.
По учению же противников: идти дальше общей возможности действовать на много ладов нельзя можно лишь гадательно предполагать, с большей или меньшей вероятностью, что хороший человек поступит как следует, а скверный - гадко.
Это единственный случай, где оба учения ведут на практике к разноречивым взглядам на человеческие действия, - случай, который я буду разбирать ниже.
Заручившись этими общими данными, я уже могу приступить к разбору тех нареканий на учение о несвободе воли, которые были намечены в начале статьи.
Когда заключается договор от общины к члену или от лица к лицу, ни с той, ни с другой стороны не может быть уверенности, что договор будет непременно выполнен, так как дело идет о будущем, - нужна только обоюдная уверенность в возможности его выполнения обеими сторонами. Но такая предполагаемая возможность существует и в отношении человека, лишенного свободной воли, коль скоро он остается морально-разумным, потому что возможность разнообразных действий человека в каждом данном случае определяется не присутствием или отсутствием свободной воли, а суммою различных побуждений к действиям, которая зависит от умственных, моральных и чувственных дан-
ных. Правда, в числе условий, гарантирующих выполнимость договора, ставится свобода действий договаривающихся; но под этими словами разумеется, как всякий знает, практическая свобода, зависимость человека только от самого себя, неподчиненность его действий чужой воле, а никак не философская свобода. Последняя составляла бы скорее помеху при заключении договоров, вводя в предвидение фактор, не связанный ни с какими условиями; тогда как роковая зависимость поступков от умственных и моральных данных придает наоборот предвидению прочность. Кто не знает в самом деле, что на практике верность договору обеспечивается всего более честностью обеих сторон или совестью?
Значит, участь договоров вовсе не зависит от того, есть ли у людей свободная воля или нет, - все дело в их сознательности, совести и разуме. Пока эти способности не помрачены и не извращены, договор при обоих воззрениях на волю одинаково возможен, притом с одинаковою вероятностью его выполнимости, при равенстве моральных и умственных данных.
Но, может быть, совесть и разум у людей, исповедующих учение о не-свободе воли, иные, чем у их теоретических противников. Может быть, совесть и разум помрачаются и извращаются именно этим учением?
Тогда, очевидно, вся приведенная выше аргументация падает, потому что она построена на одинаковости совести и разума при обоих воззрениях на волю.
Нечего, кажется, и говорить, что тут речь может идти только, о развращающем действии учения на совесть, так как она является главным фактором в деле обеспечения верности договорам. Притом же разум, сколько известно, отличается несравненно меньшею податливостью всем вообще влияниям, чем совесть.
Таким образом, мы приведены к рассмотрению самого существенного пункта во всем вопросе - к рассмотрению влияния мысли о не-свободе воли на моральное чувство человека.
Относительно места, занимаемого моральным чувством в ряду прочих психических проявлений, споров между психологами нет. Как чувство (sentiment, gefuhl), оно входит в разряд тех неразложимых на составные части душевных состояний, которые сопутствуют самым разнообразным актам (начиная от простого ощущения до абстрактного мышления и от простейшего движения до
сложного поступка включительно) и выражаются в сознании различными степенями удовольствия или отвращения. -Собственно же моральным чувством называется тот комплекс, соответственных душевных состояний, который родился из общения людей друг с другом. Любовь, уважение, доверие - вот главные представители морального чувства и вместе с тем драгоценных уз, которыми держится семья и общество: любовь к добру и правде, верность долгу и снисходительность к ближнему - вот главные залоги моральности человека, в каком бы кругу он ни действовал. По этим немногим примерам читатель уже видит, что моральное чувство составляет основу и регулятор всякого общежития.
Но как же оно развивается? Хотя в этом отношении между психологами и есть разноречие в подробностях, но в отношении к нашему случаю эти подробности неважны, потому что именно в существенном для нас пункте все согласны между собой. Чтобы выразить мою мысль как можно удобопонятнее, я скажу так: закон развития морального чувства тот же, что закон развития вкусов вообще, и в частности вкуса к прекрасному. По учению эволюционистов (т. е. постепенности психологического развития человеческих рас), у всех вообще народов по началам развивающейся морали почвой для восприятия морального воспитания служат врожденные инстинкты добра и зла, наследуемые вместе с общежительными инстинктами. Самое же воспитание, как это ясно вытекает из тождества условий развития морального и эстетического чувства и как это давным-давно познано на практике педагогией, требует непременно наглядного обучения по образцам и практических упражнений. Подобно тому, как в эстетике практическая цель образования сводится на выработку вкуса к внешней красоте, так и в области морали конечной целью обучения может быть только развитие вкуса к внутренней красоте человека вообще или, в частности, вкуса к красоте человеческих поступков, выражающихся такими словами, как мужество, верность, кротость, доброта и пр. Если воспитателю удалось развить в питомце вкус и доброту, уважение к мужеству и правде (не одно только понимание, что все это значит, потому что одно понимание не делает еще человека моральным), это значит, ЧТО он сумел ассоциировать в его душе представление о всех этих качествах с трепетным чувством не то радости.
не то удовлетворения, которое сопровождает у нравстенного человека вид доброго, справедливого и мужественного поступка, или совершение такового им самим. Раз такой вкус развит, он уже стимулирует человека к добру, как к источнику наслаждений.-Раз он развит у человека, заглохнуть ему уже очень трудно.
Как же, спрашивается, может влиять мысль о несвободе воли на вкус к моральному, т. е. к моральным поступкам?
Очевидно, влияния не может быть никакого, потому что нравственная ценность поступка определяется его целями, отношениями к лицу, обществу и видимыми условиями совершения, а никак не скрытою от нас психогенетическою стороною.- От того, из каких именно мотивов и путем каких процессов родился данный поступок, может зависеть только вменяемость его в заслугу или осуждение тому лицу которым он совершен, - никак не более. Великодушные и благородные поступки могут делаться человеком из тщеславия, холодного эгоистического р'асчета и даже с обманными целями; но поступок не теряет через это характер великодушия и благородства Вот если бы моральная сторона человеческих отношений, выражаемая словами: хороший, дурной, добрый, злой, великодушный, подлый и пр., зависела хоть скол.ько-нибудь от внутреннего происхождения из свободн'ой воли, тогда, конечно, учение о не-свободе разрушало бы мораль.
На эти теоретические рассуждения о несоизмеримости вкусов с абстрактными выводами и о невозможности их влияния друг на друга по этой именно причине, я предчувствую возможность следующего возражения.
<Лишая человека свободной воли, вы превращаете его в автомата и утверждаете, что вкус к человеческим поступк-ам через это не изменяется! Обезобразив вашей теоретической операцией весь духовный облик человека, вы изменяете вкус к нему, как целому, не только .к отдельным проявлениям его личности!> Как ни веско с первого взгляда это возражение, но в основе его лежит ряд недоразумений.
Мысль о свободе воли, несмотря на ее значительную распространенность между людьми, есть не более, как теоретическое объяснение для известной стороны явлений, - то, что обыкновенно называют научной истиной или научной гипотезой, смотря по тому, представ-
ляет ли объяснение полную достоверность или нет. Если бы присутствие свободной воли в человеке было столь же ясно, как присутствие, например, глаз или ушей, то и споров бы о ней не было. Если же споры есть, значит та сторона явлений, к которым она прилагается как объяснение, может быть объяснена и помимо нее.
Другими словами, ни в содержании, ни в характере этих явлений нет никаких специальных признаков свободной воли, - иначе это были бы те же уши и глаза.
Учение не может, следовательно, уродовать ни содержания, ни характера тех фактов, из которых умозаключается свободная воля; а факты эти суть человеческие поступки по преимуществу, т. е. те именно проявления человеческой личности, которыми вызываются наши симпатии и антипатии. Значит, с одной стороны, поводов к перемене вкуса к человеческим действиям мысль о не-свободе воли не представляет.
Она не изменяет в сущности и смысла той внутренней борьбы, которая предшествует совершению поступка, потому что роль свободной воли целиком переходит на побуждение, пересиливающее все прочие.
Сильная воля, презирающая опасность для жизни, превращается в крепкое моральное чувство, побеждающее страх смерти; воля без моральной подкладки - в какой-нибудь закоренелый инстинкт или страсть и т. п.
Не изменяется ни на йоту и та сторона человеческой деятельности, из-за которой больше всего человек противопоставляется автомату, именно разнообразие деятельности при одинаковых с виду условиях, потому что и с свободной волей, и без нее за человеком остается возможность одинаково разнообразных действий в каждом данном случае.
Не устраняется, наконец, и присущее нам чувство свободы в действиях, потому что учение ставит человека не под чужой гнет, а в зависимости от самого себя, т. е. своих собственных желаний и интересов.
Разбираемое учение действительно урезывает у человека некоторый придаток, навязанный ему теоретически, но такой, который, не будучи необходимым для произведения действий, ставит человека вне законов земли, т. е. той среды, где он действует.
Итак, развращающего действия на мораль мысль о ие-свободе воли иметь не может; следовательно, человек и без свободной воли остается правосноссгбиым в
деле заключения договоров и принятия на себя обязательств, т. е. правоспособным членом общества.
Перехожу теперь к вопросу о вменяемости действий в заслугу и в вину.
Когда человек каким-либо поступком приносит добро другому человеку или обществу, говорят, что он заслужил перед человеком или обществом. При этом в душу ему заглядывать не полагается с целью узнать, из каких именно мотивов и каким способом родился поступок, а взвесивши его полезность и внешние трудности совершения, человека прямо благодарят идя даже еще награждают. Благодарностью и наградой признается, следовательно, известная ценность поступка, помимо его внутреннего способа происхождения, и еще принадлежность поступка лицу, которым он совершен. Этот вид заслуги остается, очевидно, неизменным, будет ли человек с свободной волей или нет.
В других случаях совершителю поступка заглядывают в душу и если находят, что действие, при нравственной доброкачественности, вытекает из чистых побуждений, то моральные качества поступка переносят на самого человека и награждают его симпатией. Здесь поступок ставится в личную заслугу, и степень награды, т. е.
симпатия, стоит уже в прямой связи не только с качествами, но и с внутренним генезисом поступка.
Доля симпатии, вытекающая из качеств самого поступка, будет зависеть, конечно, от личного морального вкуса каждого человека, но точно так же и другая половина, связанная с представлением о внутреннем генезисе.- Одни ценят в людях больше всего рискливую отвагу и меряют доблесть преимущественно трудностями борьбы, предполагающими сильные страсти и сильную волю. Другие предпочитают твердое, спокойное мужество, без всяких внутренних колебаний, т. е. ту незыблемую прочность мотива, определяющего действие, перед которой уже молчат посторонние побуждения. Для одних в свободе воли человека иногда действительно лежит причина к возвышению ценности проступка и личности, именно когда говорится, что человек мог бы поступить и менее доблестно, не рискуя ни честью, ни добрым именем. Но и для отрицателей свободной воли >га сторона дела не пропадет даром - и они ставят подобные поступки в особенную заслугу, как свидетельство особенно твердых моральных принципов в человеке.
Словом, награждая совершителя поступка симпатией или антипатией, люди руководятся личными моральными вкусами, а на них учение оне-свободе воли влиять не может. Следовательно, то, что называется вменением поступков в личную заслугу, остается в прежнем положении.
Единственные перемены, вытекающие из учения о несвободе воли, касаются взгляда на преступление, вину и наказание. По счастью, именно здесь, в этом наиболее щекотливом пункте, я могу опереться на авторитет нашего известного криминалиста, моего почтенного друга Н. С. Таганцева, которому принадлежит в русской литературе честь сравнительной критической оценки теории йменяемости преступлений в вину с точки зрения признания и отрицания свободной воли *. Вот его главный вывод**: <Действия человека, как добрые, так и злые, полезные и вредные и, следовательно, в частности и Преступления, подобно всем мировым явлениям, безусловно подчинены закону причинности. Мы не можем сказать, что известное преступление могло быть или не быть: сумма причин и условий, его вызвавших> (...1
Прочитав эти заметки, многие непременно скажут: <Это все кабинетные утопии человека, незнакомого с практическими условиями применения отвлеченных доктрин к общественной жизни, не сознающего или не хотящего понять, что применение самых чистых учений связано с недомолвками, односторонним пониманием и даже намеренно превратным толкованием: что плоды всякого учения зависят не только от его сущности, но и от почвы, на которую оно падает>. Для пояснения приведут, может быть, в виде подходящего крупного исторического примера инквизицию, которая практиковалась якобы ради интересов учения о любви и милосердии.
Читатель видит, что эту сторону дела я знаю если не в практике, то по слухам, и очень ясно понимаю, что разобрать вопрос в этом направлении было бы очень важно. К сожалению, разбор этот в систематической форме представляет непобедимые трудности. В самом деле, пере-
курс русского уголовного права Н. С. Таганцева. Вып. 1. СПб.,
** Там же. С. 67.
числить все мыслимые последствия случаев, когда, с одной стороны, превратно понимается и толкуете-я учение, ас другой - изменяется воспринимающая его почва, т. е.
у-м, характер и моральность, нет никакой возможности.
Цель могла бы быть достигнута только при посредстве общей формулы, устанавливающей отношение между учением и почвой, а об этом, конечно, и думать нечего. Тем не менее я считаю себя обязанным поделиться с читателем теми отрывочными выводами, к которым я пришел на этом пути и которые я считаю достоверными. 1 ) Как бы злостно ни извращалось учение о не-свободе воли, извращение не может быть заведено за пределы мысли, что человек не только не ответствен за свои поступки перед судом общества, но и перед собственной совестью. За обществом субъект с таким убеждением не признает права карать его, чтобы он ни сделал, из-за логической возможности вменять поступки в вину (при этом он проглядывает, что общество имеет право не терпеть в своей среде и на свободе вредных членов); а для себя он ничего не считает обязательным из-за бесполезности сопротивляться своей природе (при этом проглядывается логический вывод из учения, что в отношении к будущему для всякого человека открыта возможность всяких действий вообще и в частности возможность хороших действий, если стараться об образовании ума и сердца).
2) Даже в подобной редакции, которая может вытечь лишь из крайнего недомыслия, учение способно только сглаживать дорогу к злым делам и никакие служить для них определителем. Доказательство на это очень просто.- Злые дела могут вытекать только из побуждений вроде корысти, ненависти, озлобления, личной мести, т. е. вообще страстей; или из каких-нибудь крайне страстных представлений, помрачающих разум и подавляющих моральное чувство. Своею страстностью такие идеи фанатизируют человека, и тогда он идет из-за них на риск всякого злого дела. Но к страстям прицепить учение нельзя, к фанатизирующим идеям тоже - потому что кто же пойдет на риск злого дела, чтобы доказать только свою неответственность перед обществом и собственной совестью?
3) Путь к злым делам извращенное учение облегчает трояким образом: как довод не дорожить судом общественного мнения, как довод против показаний собственной совести и, наконец, как поблажка некоторым из пассивных свойств характере! .,, -
4) Поощряющее к злу действие 1-го довода, насколько оно вытекает из ложно понятого учения, может видоизменяться очень разнообразно, смотря по темпераменту человека, а именно: его горячности, наклонности к гневу и ненависти. В самом деле, из убеждения, что общество не имеет права карать проступки, и уверенности, что оно тем не менее их покарает, должно родиться некоторое враждебное настроение к обществу, чувство отчуждения от него и равнодушие к его интересам. Но у одних враждебность будет нейтрализоваться мыслью (прямо вытекающей из собственной невменяемости, mutatis mutandis), что и карающему, хотя бы несправедливо, обществу нельзя ставить его действия в вину. У других, с малой наклонностью к гневу, враждебность выразится слабо. Наконец, у третьих наклонность к ненависти сильнее. Насколько именно эти разные степени враждебности могут облегчать злое дело, направленное против общества, решать я не берусь - верно одно: если затевается зло из равнодушия к обществу, доходящего до презрения к его суду и интересам, тем более зло из ненависти к обществу, - то в этом презрении и ненависти враждебность, вытекающая из учения, составляет самую ничтожную долю. Ненависть вперед, за ожидаемую еще несправедливую кару, не может, конечно, сравниться с ненавистью, уже действующею.
5) Успокаивающее действие извращенного учения на собственную совесть кажется на первый взгляд ужасным по последствиям, особенно когда учение падает на безнравственную почву. Но такой взгляд ошибочен. Когда совести совсем нет, нечему и успокаиваться - человек, одинаково равнодушный к добру и злу, не нуждается в извинении перед собственными глазами затеваемого дурного дела. Такие люди действительно ужасны, но только потому, что они безнравственны. Если моральное чувство еще не совсем заглохло в человеке, то успокоительный довод лжеучения может его добить; но здесь дело зависит от того, добивается ли крупный или слабый остаток. В первом случае облегчение к злу со стороны учения будет сильнее, во втором слабее - не говоря прямо сильно или слабо на том основании, что главным побуждением к злу (на основании 1-го пункта) будет все-таки не учение, степень участия которого неопределима, а страсть, 6) Укоры совести в отношении дел уже совершенных называются, как всякий знает, стыдом и раскаянием.
В противность упорству и нераскаянности их считают пробуждениями совести, - разумеется, если они искренни и за ними не скрывается какого-либо себялюбивого расчета, да еще в урон ближнему. Отношение извращенного учения к этим душевным состояниям будет, очевидно, такое же, как к протестам совести перед проступком. Оно будет способствовать упорству и нераскаянности, мешая выразиться на деле пробудившейся совести. Но, конечно, чем сильнее последняя, тем меньше практическое значение тормоза и наоборот.
7) По своему общему характеру учение способно скорее смирять человека, чем возбуждать в нем горделивость; поэтому в извращенной форме оно может способствовать развитию и укреплению скорее пассивных, чем активных черт характера - апатичности, лености, празднолюбию, нерешительности и т. п. Я уверен даже, на основании несомненной применимости общих законов созвучия к восприятию впечатлений, что учение усвояется преимущественно людьми с неактивным характером. Эту сторону действия извращенного учения я считаю очень вредной в смысле воспитательного влияния на характер; но очень маловажной в деле предрасположения к злу, потому что отношение к злым делам, лени, апатии и нерешительности крайне отдаленное.
Теперь следовало бы говорить о роли почвы, со стороны умственной и моральной, но все существенное по этому вопросу уже содержится в приведенных 7 пунктах. В самом деле, крайняя степень извращения учения, совместная лишь с очень значительным недомыслием, была показана в пункте 1-м; а в последующих пунктах до 6-го включительно доказывалось, что злостность дела стоит в прямом отношении не к извращенности учения - во всех случаях оно рассматривалось извращенным до крайних пределов, - а к ненормальности почвы. Поэтому для полноты вопроса мне остается упомянуть лишь о случае, когда неизвращенное учение падает на добрую почву.
Доказывая роковую зависимость человеческих поступков от условий внешней и внутренней среды, оно учит: снисходительности к ближнему и смирению в отношении к себе; незыблемости добродетели в истинно-нравственных людях и возможности направления дурных, т. е. вере в добро и исправимость зла.
Упрочивая доверие к людям вообще, учение сводит на более положительную почву и оценку собственных
сил--упрочивает1;доверие человека к себе в пределах этойоценки.:.'-'. :.
Ставя: действие человека в роковую зависимость от егхумственного, и морального развития, учение служит стимулом к работе над собой с целью умственного и нравственного совершенствования. С свободной волей можно еще, пожалуй, рассчитывать, авось она выручит.
Сучением о несвободе воли <авось> исчезает - какова почва, таковы и поступки.
Но что же делать, .чтобы учение падало на почву неизвращенным?
Общество должно заботиться о просвещении разума своих членов, должно учить их добру, правде и труду и непременно примером, потому что моральное чувство, подобно эстетическому, требует неизбежно наглядного обучения.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Написана в 1863 г. под названием <Попытка свести способ происхождения психологических явлений на физиологические основы>.
Сеченов предлагал опубликовать эту статью в журнале <Современник>. Царская цензура разрешила публикацию в узко академическом издании-газете <Медицинский вестник> (1863, № 47-48)., где она имела название <Рефлексы головного мозга>. Под этим названием работа вошла в историю научной и философской мысли.
Печатается в сокращении по кн.: Сеченов И. М. Избранные философские и психологические произведения. М.: Госполитиздат, 1947. С. 69-178.
2. После этого, следовательно, поэтому.
3. Статья впервые, напечатана в журнале <Вестник Европы> (1881, № 1). Публикуется с небольшими сокращениями по кн.: Сеченов И. М.
Избранные философские и психологические произведения. С. 309327.
Д.И. Менделеев родился 8 февраля 1834 r в семье директора тобольской гимназии. В >к доме часто бывали декабристы С. Муравьев.
И. Якушкин, И. Анненков, Н. Басаргин и другие.
находившиеся в Тобольске на поселении. Они оказали .определенное влияние на формирование мировоззрения Д. И. Менделеева.
После окончания гимназии пятнадцатилетний Менделеев пытался поступить в Московский, а затем в Петербургский университет.
Но по существующему тогда положению в столичные университеты лица, окончившие гимназии в Сибири, не принимались. Тогда он поступает на естественно-математический факультет Главного педагогического института в Петербурге и успешно заканчивает его в 1855 г.
с защитой кандидатской диссертации <Изоморфизм в связи с другими отношениями кристаллической формы к составу>.
По окончании института Д. И. Менделеев в течение года работает преподавателем симферопольской, а затем Первой одесской гимназии. Защитив осенью 1856 г. магистерскую диссертацию <Об удельных объемах>, он начинает преподавательскую деятельность в Петербургском университете. Одновременно он сотрудничает в различных журналах, в которых публикует десятки рецензий и статей по актуальным проблемам науки и техники. Спустя три года молодого ученого командировали за границу <для усовершенствования в науках> в лабораториях Гейдельбергского университета.
Вернувшись в феврале 1861 г. в Петербург, он возглавил университетскую кафедру органической химии и в течение ряда лет читал курс лекций по этой дисциплине. Лекции были изданы отдельной книгой и удостоены большой Демидовской премии Академии наук.
С 1865 г. Д. И. Менделеев начинает преподавательскую и исследовательскую деятельность в Технологическом институте. Одновременно он работает в Институте путей сообщения, Главном педагогическом институте, на Высших Бестужевских женских курсах.
В 1865 г. после защиты докторской диссертации Д. И. Менделеев получает должность профессора Петербургского университета, где начинает читать курс неорганической химии.
В 1868-1869 гг. он создает свой выдающийся труд - <Основы химии>, главным предметом которого считал <философские начала нашей
науки о химических элементах>. За этот труп ученый получил мировую известность, а сама книга была переведена на многие языки мира.
К этим же годам относится открытие Менделеевым Периодического закона химических элементов.
В 1876 г. Д. И. Менделеев был избран членом-корреспондентом Российской Академии наук. Затем дважды, в 1880 и 1886 гг., его избрание в действительные члены академии забаллотировало ее реакционное большинство.
Многие русские и зарубежные университеты, итальянская, французская и немецкая Академии наук, Лондонское королевское общество и другие научные организации в знак протеста против этого решения Российской Академии наук и учитывая научные заслуги русского ученого, избрали Д. И. Менделеева своим почетным членом.
Д. И. Менделеев был известен не только как ученый-химик, создатель Периодической системы элементов, но и как ученый-экономист.
Его экономические работы отмечал Ф. Энгельс, писал о них В. И. Ленин. Некоторые его работы были посвящены проблемам философии.
В 1890 г. поддержка Д. И. Менделеевым справедливых требований студентов привела к тому, что ученому пришлось уйти из Петербургского университета. Некоторое время он работал в Морской научно-технической лаборатории, а с 1892 г. и до конца жизни служил хранителем в Депо образцовых мер и весов, преобразованным его стараниями в Главную палату мер и весов.
Умер Д. И. Менделеев 7 февраля 1907 г.
от воспаления легких.
СОЧИНЕНИЯ
1. Менделеев Д. И. Сочинения: В 25 т. Л.; М.: Изд-во АН СССР, 1937-1954. >.
ЛИТЕРАТУРА
1. Переодический закон Д.И. Менделеева и его философское значение: Сб. ст. М.: Госполитиздат, 1947. 247 с.
2. Иониди П. П. Мировоззрение Д. И. Менделеева. М.: Изд-во АН СССР, 1956. 376 с.
3. Кедров Б. М. Философский анализ первых трудов Д. И. Менделеева о переодическом законе (1869-1871). М.: Изд-во АН СССР, 1959.
294 с.
4. Писаржевский О.Н. Дмитрий Иванович Менделеев. М.: Изд-во АН СССР, 1959. 390 с.
5. Кедров Б. М. Микроанатомия великого открытия: К 100-лению закона Менделеева. М.: Наука, 1970. 247 с.
ОБ ЕДИНИЦЕ '
В № 6 этого журнала г. Аленицын доказывает, что в природе нет нуля, что это фикция '. Указать это полезно для иных. Однако если идеям можно приписать существование, если слово отвечает существующему и если всякое слово есть уже отвлечение, то слово и идея, или такое отвлечение, которое называется нулем, существует в сознании. А потому говорить о нуле, значит говорить не о природе, а об идее, отвлечении, обобщении Другое дело - единица. Она кажется не только идеею, но и реальностью. Ее считают такою, из нее слагают, она альфа и омега философа, пишущего Я большими буквами, она начало творения, ею кончается дробление, в ней весь смысл индивидуализма, словом, она-то несомненно существует. Не правда ли? А между тем единица - просто даже немыслима в природе. Единица мер, веса, времени, всяких напряжении сил, - словом, всякие единицы, в науках употребляемые, заведомо условны. Их нет, они придуманы нами самими, т. е. фиктивны. Земля-и та не единица. Есть и другие земли - планеты.
Солнцев так много, как звезд, они все такие же, как солнце, и если солнце не имеет общеупотребительного множественного числа, то это зависит только от того, что язык слагался тогда, когда верилось в единичность больше, чем следует, и, попробуйте, ведь вы можете сказать: солнцы, солнцев, солнцами и т. д. Звучат эти слова, правда, нехорошо, не только потому, что идея о множестве миров и солнцев еще не приросла к нам, выучена, не сама родилась в нас, внушена долгим путем изучения, а главное, потому, что мы выросли на понятии об единице, учимся считать с единицы, даже думаем
единицами. Зато нам поставят когда-то, со временем, не больше как единицу за успехи, хоть за прилежание и поведение готовы будут поставить высокий балл. Беда на свете водится, по крайнему моему разумению, от того, что мы очень уж уверены в существовании единиц и забываем или не знаем, что в природе единица невозможна и, мало того, единица в природе даже немыслима. Нуль мыслим, а единица - нет. Посмотрите и сообразите. Мыслим ли один, ну хоть баран. Да нет же.
Один умрет и не станет барана, и станет нуль, и останется вечно нуль. И кто имеет уши - услышит, и зрячий увидит, и умный поймет, что один человек, что один баран, очень близок к нулю. Двое - мужчина и женщина те мыслимы в природе, как начало рода, как зачаток общения, развития, сознания, самосознания, обособления, а один или одна, или единица - даже до понятия о чем-либо не дойдут. За каждым из нас, около всякого, после каждого, вместе с каждым, в каждом слове, звуке, понятии, - во всем, во всем так и разит совокупностью, сложностью, массою единиц, общностью. Индивидуализм, эта язва нашей образованности, есть созревший и даже загнивающий плод понятия об единице, существующей самостоятельно в природе. От этого плода, когда сгниет, останется, однако, надо думать, семя; оно даст новое, пышное развитие. Я царь природы, это мое, я сознаю себя, я буду жить, я стану творить, я буду блаженствовать, я нашел...- это все понятия, слова, мысли, опирающиеся на твердую уверенность в единицу. И все это недодумано и перестроится, изменится с веками, стушуется в мыслях. Так изменилось уже многое с тех пор, как писал Гомер, даже Виргилий. <Да ты не царь природы, - скажут нам, - а если царствуешь, то только потому, что получил и пользуешься наследием предков твоих, потому что сложился в семью, в общество, в государство. Сам-один ты, просто раб природы. Твое индивидуальное - зоологическое, животное и все твое человечное и все чем хвалишься - все то ведь от других, с другими - не одному тебе, не личное, а общее. Поймешь и перестанешь хвастаться за одного себя>. <Да это не твое, а данное тебе кем-то. Так правый рукав не собственность правой руки, а всего человека, шерсть от овцы, нить от прядильщика, ткань - ткача, шов от портного - дело и собственность не одного, а многих, многих>. <Ты сознаешь себя,скажут нам когда-нибудь, - только потому, что твоя
мысль развилась от отца и матери, сестер и братьев, учителей и товарищей, словом, от того, что ты не единица в природе, а часть целого, клетка в крупном организме>. <И твое хваленое Я так же бессмысленно, как была бессмысленна похвальба твоей руки, что она рисует или пишет, что рукав - ее>. Так скажут, когда уразумеют, что единицы в природе нет. И тогда настанет новое, тогда падет индивидуализм, тогда славянская общинная идея заменит современную идею об единице и дело пойдет подальше теперешнего. Настанут, вправду, новые века и в мыслях и в делах, в верованиях и народных судьбах.
И, не бойтесь, вздорного будет меньше, ни древняя идея государства, ни новейшая, свободная единица, не пропадут, им будет лучше потому, что будет больше правды и толку. С веками дело жизни усложняется, потому что узнают больше и ладное - сохраняют, приспособляют сознательно или бессознательно.
В .природе нет нуля, а единица в природе немыслима, хотя, кажется, и существует. И нуль, и единица слова, идеи. Воспринимая от других слово - потому что в начале всегда было и будет слово - мы сперва понимаем его как отвечающее чему-то реальному, единичному. А оно никогда этого характера не имеет. Слово есть уже обобщение. Слово--лошадь есть не эта-одна и не та - другая лошадь, а общее, отвлеченное понятие.
Слово единица есть также отвлечение, и притом отвлечение высшего порядка, чем то, которое связано со словом лошадь. Мы не можем сказать ничего, ни одного елова, не впадая в отвлечение, и вот отвлечение об единице, как о чем-то существующем в природе, есть именно такое же отвлечение, такая же фикция, как и понятие о нуле. Разности нет. И то и другое отвлечение неизбежны, законны, полезны, мысль становится в слове осязаемою, живою, плодотворною. Думают даже словами - иначе редко бывает. Но пусть в начале будет только слово, как что-то реальное, в конце должна быть верная, ему отвечающая идея, как что-то общее, иначе слово - звук пустой. Идея единицы только тогда и будет верна, когда уразумеем, что она так же в природе малозначащая штука, как и самый нуль, что единица ничто сама по себе, что она только изобретение нашего ума, к которому прибегают в геометрии, представляя себе кривую, состоящую из совокупности прямых. Единицу мало понимали до сих пор, ею увлеклись, из-за частей не видели
целого, и пришла пора сознаться в том, что мы, каждый, считали себя значащими единицами, а в сущности каждый из нас сам по себе нуль. Еще ступенью встанем выше, и тогда единица будет высшего порядка -семья, общество, государство, человечество. И на этих ступенях наша жизнь построится лучше, и мы станем искать блаженства не личного, наслаждения не единичного, добра не спутаем с наслаждением, а станем понимать себя не больше, как микроскопическую клетку в целом организме. Так, возвышаясь, дойдем, начавши от условных нуля и единицы, до безусловной бесконечности. Путь мысли той так же ни больше, ни меньше - ясен и прост, неизбежен и полезен, как и тот путь идеи, по которому все видимое слагается из неделимых атомов, все живое - из клеток, как первых и простейших единиц, до которых добрался современный глаз. Только самый низкий организм есть единичная клетка. И как в ней все отправления спутаны, так спутанными останутся наши, пока мы не разберемся с понятием об общественном организме, перестанем быть индивидуалистами, сознаем, что мы единицы низшего порядка. А то мы возмечтали, что все условно и относительно, только наше философское Я безусловно, первично и существует. Сказать надо правду: в идее наша личная единица, не то, что какая другая, резко различна от нуля и никаким образом ему не равна, в действительной же природе, в мысли свободной от условных форм и слов это Я индивидуалистов ни более, ни менее, как нуль.
Идея нуля, по мне, была безвредна, а понятие об единице - наделало много худого. Их смысл в природе будет ясен только тогда, когда они станут в сознании рядом с идеей о бесконечности. Если в природе признать единицу, нельзя отрицаться ни от нуля, ни от бесконечности.
Д. Попов
ПРЕДИСЛОВИЕ К 8-МУ ИЗДАНИЮ
Книга эта написана в 1868-1870 гг. для ознакомления желающих не только с первоначальными опытами и законами химии, но и с основными воззрениями этой науки на неизменную сущность изменяющегося вещества. Если самые факты, как видно даже по словопроизводству
от factum esi, включают человека, их наблюдающего, то тем неизбежнее участие личных воззрений при передаче найденного по опытам, выведенного из них и сложившегося миросозерцания, составляющих сущность науки. А потому, при всем стремлении к объективности изложения науки, в нем всегда и неизбежно будет содержаться немало субъективно-личного и временного. Хотя я старался сделать свою книгу правильным зеркалом, направлен ным в сторону познания химических превращений и действующих в них элементов, но невольно близкое ко мне по времени и месту отразилось наиболее резко, осветилось ярче и придало всему видимому более или менее свою окраску. Этим определяются главные особенности предлагаемого сочинения. Наблюдениям, опыту и приложениям к промышленности в нем отведено свое место, однако главным предметом сочинения служат философские начала нашей науки, относящиеся к ее основным или первичным качественным и количественным сведениям об химических элементах. Сперва науки, как и мосты, умели строить лишь при опорах из прочных устоер и длинных балок. Мне желательно было показать над изложением основ химии, что науки давно уже умеют, как висячие мосты, строить, опираясь на совокупность хорошо укрепленных тонких нитей, каждую из которых легко разорвать, общую же связь - очень трудно, и этим способом стало возможным перебрасывать пути чрез пропасти, казавшиеся непроходимыми. На дно не опираясь, и в науках научились пересягать пропасти неизвестного, достигать твердых берегов действительности и охватывать весь видимый мир, цепляясь лишь за хорошо обследованные береговые устои. Сопоставляя прошлое науки с ее настоящим И предстоящим, частности ее ограниченных опытов с ее стремлением к неограниченной или бесконечной и вечной истине и предостерегая отдаваться безотчетно самому привлекательному, но бездоказательному представлению, я старался развить в читателе дух пытливости, не довольствующийся простым описанием или созерцанием, а возбуждающий и приучающий к упорному труду и стремящийся везде, где можно, мысли проверять опытами. Таким путем возможно избегнуть трех одинаково губительных крайностей: утопий мечтательности, желающей постичь все одним порывом мысли, ревнивой косности, самодовольствующейся обладаемым, и кичливого скептицизма, ни на чем не решающегося остано-
ишься. А так как науки, подобные химии, обращаются как с идеями, так и с природными явлениями и веществами, то они приучают понимать, что прошлые мысли и труды уже дали многое, без чего невозможно идти вперед <в океан неизвестного>, и в то же время прямо дают возможность узнавать новые части этого неизвестного. Они заставляют, - "уважая историю и презирая свойственное животным ничегонеделание, - бросить классическое самообольщение, мнящее, что все потребное уже известно, прямо и косвенно помогать росту наук, изучающих действительность без мысли о ее захвате, а тем, кто может или кому по силам - приняться за научный труд спокойных и планомерных исследований, дающий способы достичь не только внутреннего удовлетворения, но и внешних полезностей-для всех людей, ибо науки, требуя упорного труда, мирны и всемирны, светят же далеко, хотя ярче всего освещают мрак, окружающий их источники. (Химия, как и всякая наука, есть в одно время и средство и цель. Она есть средство для достижения тех или других практических, в общем смысле этого слова, стремлений. Так, при содействии ее облегчается обладание веществом в разных его видах, она дает новую возможность пользоваться силами природы, указывает способы получения и свойства множества веществ и т. п. В этом смысле химия близка к делам заводчика и мастера, роль ее служебная, она составляет средство для достижения блага. К этому, уже почетному, свойству присоединяется, однако, другое: в химии, как и в каждой выработанной науке, есть ряд стремлений высших, не ограничиваемых временными и частными целями (хотя и приводящих к ним и нисколько им не противоречащих), и знакомство с нею в этом отношении, воодушевляющее ее приверженцев и деятелей, выражается прежде всего известным миросозерцанием на предмет ее исследований. Это миросозерцание составляется не из одного знания главных данных науки, не только из совокупности общепринятых, точных выводов, но и из ряда гипотез, объясняющих и вызывающих еще не точно известные отношения и явления. В этом смысле миросозерцание меняется не только со временем, но и с лицами, носит на себе печать творчества, дает пищу всем способностям, составляет важнейшую - высшую часть научного развития. В том чистом наслаждении, которое доставляет приближение к поставленному гипотезою идеалу,
в этом порыве сорвать завесу с сокрытой истины и даже в том разноречии, которое в этом отношении существует между разными деятелями, должно видеть наиболее прочные залоги дальнейших научных успехов. Здание науки требует не только материала, но и плана, воздвигается трудом, необходимым как для заготовки материала, так и для кладки его, для выработки самого плана, для гармонического сочетания частей, для указания путей, где может быть добыт наиполезнейший материал Узнать, понять и охватить гармонию научного знания с его недостроенными частями - значит получиттакое удовлетворение, какое дают только высшая красота и правда. В научной деятельности рабочийархитектор и творец совпадают, но нередко есть и здесь.
как в жизни, разница между ними, иногда план преду преждает, чаще же следует за изготовлением и скоплением сырого материала, иногда ломают уже сложенное, материал идет в другое дело. В сооруженных же частях научного здания одинаково привольно жить не только тем, кто творил, составлял подробности плана, готовил материал или вел кладку, но и всякому, кто захочет ознакомиться с планом, чтобы не попасть в подвалы и на чердаки, где свален ненужный хлам.
Зная, как привольно, свободно и радостно живется в научной области, невольно желаешь, чтобы в нее пошли многие, и это сказывается на изложении. Набор в службу чистой науки молодого поколения пусть не страшит тех, кто понимает настоятельнейшую надобность родины в практических деятелях в области сельского хозяйства и всяких видов промышленности. Лишь тогда, когда узнаются истины сами по себе, в их абсолютной чистоте, они могут самостоятельно прилагаться к жизни, не будет одной слепой подражательности, и родится сознательная любовь, соединенная с стремлением к прогрессу).
Таким образом, первую, общую и важнейшую цель предлагаемого сочетания представляет желание направить жаждущих истины к чистому источнику науки о силах, действующих повсюду в природе при изменении вещества. Жажда, столь жгучая в эпоху возбуждения еще свежих русских сил, здесь отчасти утолится, сомнения, в которых погиб классический мир, здесь заменятся уверенностью в том, что научный труд приводит хоть медленно, но верно к постижению божеской правды, возвращает к разумному благодушию и указывает для
прорывов скромные, но трудные пути к достижению возможного общего благосостояния. Расширяя понемногу пяди научной почвы, которые уже успели завоевать русские химики, выступающее поколение поможет успехам Родины быть больше и вернее, чем многими другими способами, уже перепробованными в классической древности, а от предстоящих завоеваний - выиграют свое и общечеловеческое, проиграют же только мрак и суеверие.
Посев научный взойдет для жатвы народной. Стараясь познать бесконечное, наука сама конца не имеет и, будучи всемирной, в действительности неизбежно приобретает народный характер, даже более или менее единоличные оттенки. Потребность же подготовки и призыва к разработке истинной науки для блага Родины - очевидна, настоятельна и громадна. (...]
ВВЕДЕНИЕ *
Начав со времен Галилея (ум. в 1642) и Ньютона (ум. в 1727) быстро развиваться, изучение [1] °~ внешнего мира выделило химию как особую отрасль естествознания, не только вследствие умножения числа наблюдений и опытов, относящихся до превращения веществ, но и потому особенно, что, сверх тяготения, сцепления, теплоты, света и электричества, стало необходимым признавать во всех малейших частях всяких веществ и тел природы особые внутренние силы, явно действующие при превращении одних веществ в другие, а в обычных условиях сокрытые и потому прямо не сознаваемые и долго не признававшиеся. Ближайший предмет химии составляет изучение однородных веществ [2], из сложения которых составлены все тела мира, превращений их друг в друга {3] и явлений {4], сопровождающих такие превращения. Всякие химические изменения, называемые реакциями (от слова реакция происходит и слово реагировать, т. е. изменяться химически), совершаются не иначе, как при полном, теснейшем прикосновении действующих веществ {51, и определяются силами, свойственными малейшим невидимым частицам (молекулам) вещества.
Должно отличать три главных рода химических превращений: 1) Соединение есть такая реакция, при которой из
двух веществ происходит одно или, вообще, из данного числа - меньшее их число. Так, из железа и серы, при нагревании [6] , происходит новое вещество - сернистое железо. В нем невидимы, даже при сильнейшем увеличении, части составляющих веществ. Железо до реакции можно извлечь из смеси магнитом, а серу маслянистыми жидкостями, например, сернистым углеродом, вообще их можно механически отделить друг от друга, пока не произошло соединение, а после него оба вещества проникают друг в друга и уже неразделимы и неразличимы.
Чаще всего реакции прямого соединения сопровождаются выделением тепла, и обычные случаи горения, развивающего тепло, состоят в соединении горючего вещества с частью (кислородом) воздуха, чрез что происходят газы и пары, содержащиеся в пламени и дыме.
2) Реакцию разложения составляют случаи, обратные соединениям, т. е. такие, при которых одно вещество дает два или вообще данное число веществ - большее их число. Так, при накаливании дерева (равно как и каменного угля, многих растительных и животных веществ) без доступа воздуха получается горючий газ, водянистая жидкость, смола или деготь и уголь. Подобным образом в большом виде на заводах готовятся деготь, светильный газ и уголь [7]. Известковые камни, например, обыкновенный плитняк, мел и мрамор при накапливании разлагаются, оставляя известь и образуя особый газ, называемый углекислым. Подобное этому разложение, но при температуре гораздо меньшей, выдерживаемой тонким стеклом, происходит с зеленою углемедною солью, входящею в состав малахита. Этот пример разложений будет описан вслед за сим подробнее. Если при обычных реакциях соединения выделяется тепло, то реакции разложения обыкновенно поглощают теплоту.
3) Третий род химических реакций, когда число веществ действующих равно числу происходящих, состоит как бы из совокупности разложения и соединения. Если даны, например, тела А и Б, и из них происходят тела С и Д, представив, что А разлагается на Д и Е, и что Е с В, соединяясь, даст С, получим реакцию, в которой было взято два тела А или ДЕ и В, а произошло два других С или ЕВ и Д. Подобные реакции можно называть вообще перемещениями, а в частности, когда два вещества дают 2 новых - реакцию называют замещением или двойным разложением [8]. Так, если взять водный раствор
синего или медного купороса и п него погрузить железо, то образуется или выделяется медь, а в растворе получается железный (или зеленый) купорос, который тем только и отличается от медного купороса, что в нем железо заместило медь.
Большинство химических превращений, совершающихся в природе и в заводских производствах, очень сложно, потому что состоит из совокупности многих отдельных, единовременно совершающихся соединений, разложений, замещений. В этой сложности химических явлений должно видеть первую причину того, что долгое время, целые века. хотя знали многие химические превращения и пользовались ими (например, сок винограда, заключающий сахаристое начало - глюкозу, - давно научились превращать в вино и в уксус; руды, находимые в земной коре, - -в металлы), однако не имели научных химических сведений, т. е. мало изучили химические изменения, не могли их предугадывать и не умели управлять ими по желанию. Другую причину позднего развития химических знаний составляет участие во многих реакциях газообразных веществ, особенно воздуха. Правильное понятие о воздухе и вообще о газах, как особом, упругом, весомом и во все стороны рассевающемся состоянии веществ, получилось лишь в XVI и XVII ст., и только после этого могла возродиться наука о превращении веществ.
До того времени нельзя было возникнуть сколько-нибудь основательным химическим сведениям, потому что между действующими и происходящими телами обыкновенно пропускали газы. Так, под впечатлением замечаемых нами явлений легко можно составить себе понятие о том, что вещество будто бы творится и пропадает: сгорают целые массы дерева и от. них остается только малое количество угля и пепла; из зерна, вес которого весьма незначителен, мало-помалу вырастает большое дерево. В одном случае вещество, по-видимому, пропадает, а в другом творит. Это кажется потому, что упускается из виду образование или поглощение газов, невидимых для глаза. Когда горит дерево, с ним происходит химическое превращение в газообразные продукты, уходящие с воздухом. Вещество дерева не пропадает; оно, вследствие химического процесса, только превращается в газообразное. Весьма простые опыты могут подтвердить это. Собирая дым, можно заметить, что он содержит пары и газы, вполне отличающиеся от воздуха, не спо-
собные поддерживать ни горения, ни дыхания. Их можно взвесить и тогда увидеть, что они имеют больший вес, чем вес взятого дерева. Это увеличение веса зависит от того, что при горении составные части дерева соединяются с частью воздуха, как железо, ржавея, увеличивается в весе. Точно так же, при росте дерева, зерно не само из себя увеличивается в массе, оно растет только потому, что поглощает газы воздуха, а своими корнями из земли всасывает воду вместе с веществами, в ней растворенными. Из этих поглощенных газов и жидкостей образуются сложными химическими процессами, направляемыми силами, действующими в живых организмах, соки растений и твердые тела, придающие им форму.
В газе, не содержащем питательных частей воздуха, растение не увеличивается, даже умирает. Если влажные предметы, высыхая, постепенно уменьшаются в весе, если вода испаряется, то мы знаем, что она не пропадает, но опять возвращается из атмосферы в виде дождя, росы и снега.
Если вода всасывается в землю, то она и там не навечно исчезает, а скопившись где-нибудь под землею, вытекает в виде ключей. Таким образом, вещество, претерпевая различные механические, физические и химические превращения, только переменяет место и форму, но не пропадает и не творится. Оно остается в том же количестве, в каком было прежде; словом, вещество для нас вечно. Эта простая и первая химическая истина трудно поддалась изучению, но лишь только была уяснена, она стала быстро распространяться и теперь кажется нам столь естественною и простою, как многие истины, дознанные веками.
Вечность или сохраняемость общего количества вещества подозревали уже некоторые философы древней Греции и ученые XVII ст., например, Мариотт °, но они этого ясно не выражали и не приложили к научным вопросам.
Опыты, посредством которых был постигнут этот простой закон, сделаны были в последней половине XVIII ст.
основателем современной химии французским академиком и главным фермером Лавуазье [9) Многие исследования этого ученого были произведены с помощью весов, единственного прибора, по которому возможно прямо и точно судить о количестве вещества. Взвешивая каждый раз все вещества и даже приборы, употребленные для опыта, и взвешивая потом вещества, получающиеся после химических превращений, Лавуазье нашел, что сумма веса происшедших тел каждый раз равна сумме взя-
тых тел, или, другими словами: вещество не творится и не пропадает, или материя вечна, или общая масса (вес) веществ при химических изменениях (реакциях)-сохраняется; т. е. остается постоянною. Этими выражениями заменяется следующий длинный период: при всех наших опытах и во всех (механических, физических, химических и физиологических) изученных явлениях природы ни разу не замечалось, чтобы вес происшедших был больше или меньше (насколько позволяет точность взвешиваний [10]] веса взятых тел, а так как вес пропорционален массе [II] или количеству вещества, то из вышесказанного следует, что ни разу не удалось заметить исчезновения вещества или появления нового его количества. Указанный закон придает точность всем химическим исследованиям, потому что на основании его можно составить уравнение для каждой реакции. [...]
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ К ВВЕДЕНИЮ "
[1] Изучать в научном смысле-значит; а) не только добросовестно изображать или просто описывать, но и узнавать отношение изучаемого к тому, что известно или из опыта и сознания обычной жизненной обстановки, или из предшествующего изучения, т. е. определять и выражать качество неизвестного при помощи известного; б) измерять все то, что может подлежать измерению, показать численное отношение изучаемого к известному, к категориям времени и пространства, к температуре, массе и т. п.; в) определять место изучаемого в системе известного, пользуясь как качественными, так и количественными сведениями; г) находить по измерениям эмпирическую (опытную, видимую) зависимость (функцию; <закон>, как говорят иногда) переменных величин, например: состава от свойств, температуры от времени, свойств от. массы (веса) и т. п.; д) составлять гипотезы или предположения о причинной связи между изучаемым и его отношением к известному или к категориям времени, пространства и т. п.; е) проверять логические следствия гипотез опытом и ж) составлять теорию изучаемого, т. е. выводить изучаемое как прямое следствие известного и тех условий, среди которых оно существует. Очевидно, что изучать что-либо возможно
лишь тогда, когда нечто уже признается за исходное, несомненное, готовое в сознании. Таковым должно при знать, например, число, время, пространство, вещество, форму, движение, массу. Из этого следует, что при изучении чего-либо всегда останется нечто допускаемое, как известное и признаваемое. Аксиомы геометрии могут служить тому примером. Так, в биологических науках необходимо признать способность организмов к размножению и дух, или психику, как понятия ныне по существу первичные. Так, при изучении химии понятие о элементах ныне должно признать почти без всякого дальнейшего его анализа. Наблюдая, изображая и описывая видимое и подлежащее прямому наблюдению - при помощи органов чувств, мы можем при изучении надеяться, что сперва явятся гипотезы, а потом и теории того, что ныне приходится положить в основу изучаемого.
Мысль древних народов хотела сразу схватить самые основные категории изучения, а все успехи новейших знаний опираются на вышеуказанный способ изучения, без определения <начала всех начал>. Идя таким индуктивным путем, точные науки успели узнать с несомненностью многое из мира невидимого, прямо не ощущаемого органами (например, частичное движение у всех тел, состав небесных светил, пути их движения, необходимость существования веществ, по опыту еще не известных, и т. п.), узнанное успели проверить и им воспользовались для увеличения средств человеческой жизни, а потому существует уверенность в том, что индуктивный путь изучения составляет способ познания более усовершенствованный, чем тот один дедуктивный путь (от немногого допущенного, как несомненное, ко всему многому видимому и наблюдаемому), которым древняя мысль хотела охватить мир. Изучая мир путем индукции (от многого наблюдаемого к немногому проверенному и несомненному, подвергаемому уже затем дедуктивной обработке), наука отказалась прямо познать истину саму по себе, а через правду старается и успевает медленным и трудным путем изучения доходить до истинных выводов, границы которым не видно ни в природе внешней, ни во внутреннем сознании.
У научного изучения предметов две основные или конечные цели: предвидение и польза. Предвидеть или предсказать то, что еще не известно, - значит во всяком случае не менее открытия чего-либо существующего, но
еще не описанного (например, новой страны или неизвестных явлений, тел, приемов промышленности и т. п.), а имеет то высшее значение, что указывает на возможность людям проникать в самую сущность вещей, в тот высший разум, который руководит всем. Научное предвидение может как примирять прирожденное людям понятие о божестве с прирожденными же стремлениями к любознательности, к общему и личному благу и обладанию природою, так и согласовывать гордую кичливость воли и разума с бесконечною покорностью и безответственностью, потому что в научных предсказаниях всегда видна тесная связь конечного с непостижимым бесконечным, а конкретного или единично-реального с отвлеченно-абстрактным и общим. Но торжество научных предсказаний имело бы очень малое для людей значение, если бы оно не вело под конец к прямой общей пользе. Она проистекает из того, что научные предсказания, основываясь на изучении, дают в обладание людское такие уверенности, при помощи которых можно направлять естество вещей в желаемую сторону и достигать того, что желаемое и ожидаемое приближается к настоящему и невидимое - к видимому. Религиозные и философские понятия живут и развиваются уже многие тысячелетия, а те понятия, которыми руководится точно-предсказывающая наука, возродились всего лишь несколько столетий и успели охватить лишь очень немногое. Химия же вошла в состав таких наук всего лишь разве два столетия. Впереди, наверное, предстоит от таких наук много, много и предсказаний и пользы.
[2] Веществом или материею называют то, что, наполняя пространство, имеет вес, т. е. представляет массы, притягиваемые землею и другими массами материи, то из чего состоят тела природы и с чем совершаются движения и явления природы. Рассматривая и исследуя разными способами предметы, встречаемые в природе и производимые искусством, легко заметить, что одни из них однородны во всех частях, а другие состоят из смеси нескольких однородных веществ. Легче всего это заметить на телах твердых. Металлы, употребляемые в практике (например: золото, железо, медь), должны отличаться однородностью, иначе они становятся хрупкими и часто негодными для изделий. Однородное вещество представляет во всех частях одинаковые свойства. Раздробивши однородное тело, получим части, сходные между со-
бою по свойствам, хотя различные по форме. Стекло, хорошие сорта сахара, мрамора, соли и т. п. представляют примеры однородных тел. Но примеры неоднородных тел гораздо обыкновеннее в природе и искусстве.
Так, большая часть камней неоднородна. В порфирах часто видны вкрапленные в темной массе более светлые куски минерала, называемого полевым шпатом. В обыкновенном краснобуром граните можно отличить большие куски полевого шпата, смешанные с полупрозрачным кварцем и с гибкими пластинками слюды. Растения и животные явно не представляют однородности. Так, листья составлены из кожицы, волокон и мякоти, зеленого красящего вещества и др. Из неоднородных произведений искусства можно указать на порох, который делают, смешивая серу, селитру и уголь. Многие из жидкостей также неоднородны, как о том можно судить с помощью микроскопа. Капля крови под микроскопом представляет бесцветную жидкость, в которой плавают красные крупинки, незаметные для простого глаза по своей малой величине. Эти-то крупинки и придают крови свойственный ей цвет. Молоко есть также прозрачная жидкость, в которой плавают микроскопические капельки масла, всплывающие наверх, когда получаются сливки. Из всякого неоднородного тела можно извлечь те однородные вещества, из которых оно составлено. Так, из порфира, разбивши его на куски, можно отобрать полевой шпат. Так, из золотых россыпей извлекают золото, отмывая подмесь песка и глины.
Химия занимается только однородными телами, встречающимися в природе или извлекаемыми из веществ природы. Различные смеси, находимые в природе, составляют предмет других естественных наук: геологии, ботаники, зоологии, анатомии и др. Можно изучать вещества только по их свойствам или отношениям к нашим органам и к другим веществам и телам, но само по себе вещество недоступно нашему пониманию, так как в его природе лежит нечто самобытное, чуждое нашему сознанию и духу. Если ныне вещество представляется состоящим из отдельных движущихся атомов, связанных между собою особыми силами, то это, по моему мнению, есть только схема (способ или прием, облегчающий изучение), ведущая свое начало от строения видимого (звездного, солнечного) мира, который реально составлен из отдельных звезд--подобных солнцу, из планет, из спутников,
метеоритов и эфирного пространства, способного передавать свет и другие виды энергии и движений, связанных между собою в гармоническое целое. Есть своя захватывающая прелесть в мысли о том, что малейшее в природе так же построено, как величайшее, но отсюда далеко до уверенности в том, что это так и есть на деле.
Однако из того, что мы не понимаем вещества самого по себе, не следует, что изучение вещества нам непосильно, если стоять на пути индуктивного знания (Бэконом Верулэмским освещенного), как видно из того, что люди, постепенно изучая вещество, им овладевают, точнее и точнее делают в отношении к нему предсказания, оправдываемые действительностью, шире и чаще пользуются им для своих потребностей, и нет повода видеть где-либо грань познанию и обладанию веществом.
(3) Телами должно называть вещества, ограниченные поверхностями или имеющие формы. Земля, как часть солнечной системы, есть тело. Кристалл, растение, дом суть тела. Очевидно, что понятие о веществах общее понятия о телах. Химия занимается не телами, а веществами. Однако в обычном изложении слово <тело> и <вещество> очень часто смешиваются. Так, говорят о химически простых и сложных телах, тогда как следовало бы здесь употреблять слово <вещество>.
[4] Явлением можно называть то, что совершается во времени с веществами и телами. Явления сами по себе составляют основной предмет изучения физики. Движение есть первичный, наиболее удобопонятный род явлений, а потому всякие явления стремятся уразуметь с такою же очевидностью, как движения. Поэтому механика, изучающая движения, составляет основную науку естествознания, и все другие стремятся сводить изучаемые явления на механические. Астрономия первая заняла такое место и успела во многом свести астрономические явления к чисто механическим. А потому при современном состоянии знаний неизбежна необходимость признавать отдельные категории: движения и вещества, а так как веществами ближе занимается химия, то ее вместе с механикою, изучающею движения, должно положить в основу естествознания.
[5] Если явление происходит при заметных, видимых, измеримых расстояниях (например: магнитное притяжение, тяготение), то это не относится к химическим.
Эти последние совершаются на неизмеримо малых-
для глаза и микроскопа - расстояниях, т. е. принадлежат к числу молекулярных явлений. Еще Ньютон признал, однако, невозможность ясного понимания влияния тел друг на друга (например, притяжения) без воздействия среды, между ними находящейся. Этого держатся и поныне. Поэтому <пустоты> полной не допускают в современной науке, и все так называемое пустое или безвоздушное пространство предполагается наполненным <эфиром>, признанным первоначально средою, передающею световые колебания, а затем служащею для понимания как притяжения на расстоянии, так и магнитных и электрических явлений. Не входя в эту область понятий, более или менее гипотетических, считаю не излишним указать на то, что химические учения обоснованы помимо гипотезы об эфире и что, судя по всему ныне известному, через <эфир> химическое воздействие не совершается так как происходит только при непосредственном прикосновении. Из этого, мне кажется, можно заключить, что в химизме веществ есть своего рода простота или элементарность, а потому, я полагаю, что при помощи химии можно ждать выяснения во всем мировоззрении о веществе. В указанном смысле химические явления для понимания реальнее физических и механических. Принимая же во внимание относительную молодость этой части естествознания и обособленность явлений, ею изучаемых, должно - на мой взгляд - полагать, что область химических обобщений будет быстро возрастать, подобно тому как ныне ее приложения быстро возрастают в отношении к промышленности. В этом должно искать причину увлекательности химии. Если в астрономии приобретает наибольшую реальность бесконечно большое, то в химии - бесконечно малое, а наука от конечного и временного стремится к бесконечному и вечному. {...]
МИРОВОЗЗРЕНИЕ "
Не могу, даже просто смелости у меня такой не хватает, закончить изложение своих <Заветных мыслей>, не попытавшись передать своих исходных положений, выработавшихся всею совокупностью испытанного и узнанного в жизни, так как этими положениями, не прямо, а косвенно, определяется все мое изложение. Считаю это тем более необходимым в наше время, что оно явно занято
<переоценкой> и сосредоточенным стремлением найти вновь как-то затерявшееся <начало всех начал>, исходя то из субъективной самостоятельной точки зрения, то из какого-то абстрактного единства, будь оно энергия вообще или, в частности, электричество, или что-либо иное только не древнее исходное начало, богом наименованное.
От физики до метафизики теперь стараются сделать расстояние до того обоюдно ничтожно малым, что в физике, особенно после открытия радиоактивности, прямо переходят в метафизику, а в этой последней стремятся достичь ясности и объективности физики. Старые боги отвергнуты, ищут новых, но ни к чему сколько-нибудь допустимому и цельному не доходят; и скептицизм узаконяется, довольствуясь афоризмами и отрицая возможность цельной общей системы. Это очень печально отражается в философии, пошедшей за Шопенгауэром и Ницше, в естествознании, пытающемся <объять необъятное> по образцу Оствальда'" или хоть Циглера'" (в Швейцарии, например, в его: Die wahre Einheit von Religion und Wissenschaft. Von J. H Ziegler, d-r philos. Zurich, 1904, и еще лучше всего Die wahre Ursache der hellen Licht - strahl und des Radiums, 1905), в целой интеллигенции, привыкшей держаться <последнего слова науки>, но ничего не могущей понять из того, что делается теперь в науках; печальнее же всего господствующий скептицизм отражается на потерявшейся молодежи, так как ей самой, как она знает, зачастую приходится разбираться в явных противоречиях между тем, что она читает и слышит в различных аудиториях одного и того же факультета, что и заставляет молодежь считать себя судьями, а своих учителей, либо одного, либо обоих отсталыми, у них опоры ишущими, и только ценить <свободу>, понимаемую в виде свободного халата. Известно, что скептицизм-то и сгубил казавшиеся столь крепкими устои древнего мира, и немало мыслителей, думающих то же самое про устои современности. Не думая так, постараюсь, насколько сумею, высказать свою точку зрения, причем, во-первых, надеюсь <гусей не раздразнить>, а все же сколько-нибудь выяснить те основания, на которых созидается скептицизм научного или философского свойства, и, во-вторых, начну прямо с вывода, чего советую (стр ) '" - краткости ради - придерживаться и в готовящихся обсуждениях нашей Государственной Думы.
Современный научно-философский скептицизм берет
свое начало из вековечно существовавшего и долженствующего вечно существовать стремления людей признать единство всего внутреннего и внешнего мира, что и выражено в признании единого бога и в стремлении это исходное понятие об <едином> по возможности реализовать или узнать ближе. Первое признавать правильным, по мне, совершенно необходимо, а второе - во всех отношениях неправильно, недостижимо и к скептицизму то и приводит. Одни видели это единство в солнце, другие - в самодержавии, воображаемом и вечном старике, третьи - в единоличном людском разуме, четвертые - в некоем отвлеченном высшем разуме, пятые видят в какой-то единой материи, шестые - в энергии или силе, седьмые - в воле, восьмые - в индивидуализме, девятые - в человечестве, да мало ли в чем. Стремление реализовать так или иначе <единое> или <единство> есть естественное следствие пытливости, и за последнее время оно приобрело особую напряженность, когда успехи в реальных науках стали не только явно возрастать, но и быть видными даже в ежедневной жизни. Формализм, придаваемый обыкновенно всем религиозным вероучениям, не исключая ни шекеров ", ни бабидов ^, ни протестантов, есть тоже известная реализация того, что реальным требованиям разума очень мало отвечает, потому что вечное, общее и единое во всяком случае - логически выше реального, которое познается лишь во временном, частном и многообразном, лишь разумом и в отвлечении обобщаемом, что и составляет область наук, а в их числе и философии, если она не становится на ходули науки наук. Науки в сущности отвлекают от прямого реализма, и если они либо по сюжету реальны, либо реально полезны, потому что дают полезные предсказания, то тем самым подчеркивается только необходимость отвлечений, их значение и полезность. Очень должна [быть) велика путаница мысли, когда с научными приемами хотят найти реализацию высшего единства, одним реальным выразить множество реальностей или отвлечений. Вот и выходит белка в колесе. А как это увидят, сейчас и бросают, сейчас и впадают в скептицизм по отношению ко всем и всяким обобщениям, конечно, кроме слов, которые сами по себе не что иное, привычные обобщения. Реализация, какая бы там ни была, обобщения столь отвлеченного, как общее <единое> или <единство>, просто напросто противоречит самому духу наук
16 Заказ S5
и ни к чему, кроме сомнений скептицизма, приводить не может. Порок тут вовсе не в самой идее единства, а только в стремлении его реализовать в образы, формы и частные понятия. Никогда этого не достичь по самой логике дела, а общее <единое> не следует и пытаться представить ни в таких матер [иаль]ностях, как вещество или энергия, ни в таких реальностях, каковы разум, воля, индивидуум или все человечество, потому что и то и другое должно охватываться этим <единым> и то и другое составляет лишь предметы обобщающих наук.
Итак, я объясняю скептицизм тем, что неразумность заставляет науку, обобщающую реализм и выводы предсказаний его покоряющую на пользу людскую, и тем к реальности возвращающегося, заставляет науку относиться с теми же приемами к своим крайним обобщениям.
Да этого делать-то не следует, потому что научные обобщения не есть уже меняющаяся безграничность или реальность, а ограничены тем, что удалооь изучить (а изучены лишь <песчинки на берегу океана неизвестного>, как сказал Ньютон) до того, что стало возможным кое-что предсказать, и эти научные обобщения должны оставаться неизменными, пока само изучение реальности не заставит их изменять, расширять и совершенствовать. Оттого-то ничего толкового и полезного не дала и не дает вся метафизика *, на которой и покоится весь скептицизм.
Но довольно о нем. Во всяком случае признать громадность массы совершенно неизвестного - неизбежно необходимо. Есть или нет в той или в этой данной области познаний какая-либо грань, которую нельзя перейти, я и рассматривать не стану, потому что для передачи того, что составляет предмет моих исходных мыслей, вовсе это решать и не надобно. Дело идет о данном времени и лишь о том, до чего может ныне достигать разумное обобщение, на чем должно или может соглашаться, хоть временно успокоится лично, вовсе помимо <начала всех начал>, для которого почва создается не изучением, а тем, что называется верою, и определяется инстинктом, волею, чувством и сердцем. Ведь где-нибудь да кончаются же обобщения разума? Не сводится же вся его веками собираемая в науке работа на одну разработку частностей?
* Но прошу заметить, что я не говорю <не даст>, потому что этого знать еще нельзя, ибо границу научному познанию и предпоэнаиию предвидеть невозможно.
Где же грань современных разумных обобщений, если не в <едином> общем? Вот тут вопрос мировоззрения, задача того разряда мыслей, по которому сыздавна различают такие просто прикладные науки, как медицинские, инженерно-технические и юридические, от философских, куда относят не только саму философию, филологию и историю, но и все математические и естественные науки. Первые со вторыми связаны так тесно, что в этой тесноте запуталось много умов, но простой здравый смысл ясно сознает, что прикладные науки движутся философскими, и в то же время, что философские науки разрабатываются только потому, что их хотя бы и тусклый свет все же освещает пути жизни, т. е. служит на пользу и прямо и косвенно - через посредство прикладных наук. Уже одно первичное и явно не могущее никогда закончиться искание новых частей истины, отличающее науку, прямо указывает на стремление ее к усовершенствованию и На признание бездны неизвестного>, короче: служение науке учит скромности, соединенной с настойчивостью, и отучает от скороспелой заносчивости и рабства предубеждениям. А так как наука исходя из действительности или реальностей постепенно все же доходит до некоторых положений или утверждений, несомненно оправдывающихся наблюдениями и опытами, то считать их частичной истиной или <законами> право имеют. Этого-то от науки, кажется, никто не отнимает.
Но так как в республике науки <свобода> мнений обеспечена до такой степени, что нет и попыток спрашивать большинство ни тайно, ни явно, то говорить от имени науки волен не только каждый, чему-нибудь учившийся, любой писатель, писака и фельетонист, но и простой проходимец, а потому заблудиться в <последних словах науки> чрезвычайно или до крайности легко. И не сыщется тут, пожалуй, никаких - кроме разве отрицательных - признаков для отличения всяких форм узурпации от действительного голоса науки, так как и чутье, здесь могущее руководить, не прирожденно, а приобретается только долгим и горьким опытом. Он показывает, однако, что спокойная скромность утверждений обыкновенно сопутствует истинно-научному, а там, где хлестко и с судейскими приемами стараются зажать рот всякому противоречию, - истинной науки нет, хотя бывают иногда и художественная виртуозность, и много ссылок на <последнее слово науки>. Почитайте-ка, как Коперник или Ньютон
проводили найденные ими истины, - убедитесь. Наука истинная как будто говорит или советует: <пожалуйста, не верьте на слово и постарайтесь только проверить>, оттого, с своей стороны, не могу не высказать совета: за науку настоящую считайте только то, что утвердилось после сомнений и всякого рода испытаний (наблюдений и опытов, чисел и логики), а <последнему слову науки> не очень-то доверяйтесь, не попытавши, не дождавшись новых и новых проверок. Новое искание истин - это только и есть наука, но из этого вовсе не следует, что она сводится к <последним словам>.
Действуя в науке более 50 лет, убеждаешься в 'необходимости этой осторожности. Доказывать этого здесь не буду, хоть и не закаиваюсь возвратиться к этому предмету в другом месте или при другом случае. Случаев-то благо теперь множество, больше чем когда-нибудь. Да, <переоценку> хотят иные сделать и в науке, такое уж теперь время, всюду - не у нас одниР - бродит закваска и требуется ясно писать <Заветные мысли>, хотя бы для того, чтобы избежать хоть части огульных недоразумений. Вот для этой-то цели считаю необходимым вновь * сказать, что, по моему разумению, грань наук, доныне едва достигнутая и, по всей видимости, еще и надолго долженствующая служить гранью научного познания, грань, за которою начинается уже не научная область, всегда долженствующая соприкасаться с реальностью, из нее исходить и в нее возвращаться, эта грань сводится (повторю опять - для избежания недоразумений - по моему мнению) к принятию исходной троицы не сливаемых, друг с другом сочетающихся, вечных (насколько это нам доступно узнавать в реальностях) и все определяющих: вещества (или материи), силы (или энергии) и духа (или психоза). Признание же слияния, происхождения и разделения уже лежит вне научной обла-
* Мысль, здесь излагаемая (о степени ее самостоятельностия и не думаю, и даже прямо полагаю, что она очень широко распространена в ученых кругах), выражена была мною в 1902 г. в статье <Попытка химического понимания мирового ^эфира>, помещенной в <Вестнике самообразования>, а недавно изданной мною отдельной брошюрою. Может быть я и ошибаюсь но все же полагаю, что в эпоху <переоценки ценностей> полезно предъявить то, что считаешь общею ценностью, пускай переоценивают, а то, пожалуй, подумают, что ничего ценного нет и у людей науки, и что все дело в молотках <ценовщиков>.
сти, ограничиваемой действительностью или реальностью.
Утверждается лишь то, что во всем реальном надо признать или вещество, или силу, или дух, или, как это всегда и бывает, их сочетание, потому что одинаково немыслимы в реальных проявлениях ни вещество без силы, ни сила (или движение) без вещества, ни дух без плоти и крови, без сил и материи. Развивать здесь эту тему вовсе не думаю, даже предпочитаю остаться неясным, но высказать ее в <Заветных мыслях> считаю необходимым, потому что не один граф Д. А. Толстой '°, а с ним целая куча людей полагают - по неведению, конечно, - что, занимаясь веществом и силами ему свойственными, естествоиспытатели не признают духа, все сводят на вещество и силы. Такие бывают и есть, не отрицаю, но только преимущественно-то они и выросли на классицизме, что доказывать - скучища страшная, да и выяснено данным давно, хотя часто забывается.
Этими замечаниями кончаю книгу, зная, или, лучше сказать, понимая, что теперь не такое время, чтобы постепеновские мысли, подобно моим, могли сколько-либо влиять на возбужденные умы той молодежи, для которой книга эта преимущественно писана. Можно действовать тут только образами, как действовал Сервантес - своим Дон-Кихотом. Его вчуже и жалко, и у него чистоту побуждений нельзя не признать, а повторять его все же перестали, потому что уж очень ясно увидали, как ему подобные люди делают только вздор и смешное. Надо уметь написать о том, как ища свободы -действуют противу свободы. Увы, у меня нет этих талантов, их не вызывал и не воспитывал. Несмотря, однако, на то, что так отношусь к выходящей книге, не только не раскаиваюсь в том, что ее писал, но радуюсь тому, что ее закончил, потому что, как бы то ни было, все же будет из моей книги, надеюсь, ясно, какими мыслями проникались профессоры времен покойного графа Д. А. Толстого, которого, уж признаюсь, считаю первопричиною многих современных русских бед и образцовым умелым белокуром и смутьяном.
27 сентября 1905 г.
Д. Менделеев
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Впервые опубликовано под псевдонимом Д. Попов в журнале <Свет (1877. № II). Печатается полностью по кн.: Менделеев Д. И. Сочинения. Л.; М.: Изд-во АН СССР, 1954. Т. 24. С. 241-244.
2.-Ссылка на статью В.Аленицына <Положительное и отрицательное> -1Свет. 1877. № 6).
3. При жизни Д. И. Менделеева сто основной труд <Основы химии> вышел восемью изданиями. Восьмое издание вышло в 1906 г. <Предисловие к 8-му изданию> печатается частично по кн.: Менделеев Д. И. Сочинения. Т. 24. С. 47-50.
4. Печатается частично по кн.: Менделеев Д. И. Сочинения. Т. 24.
С. 57-60.
5. Цифры в квадратных скобках указывают номера <Дополнений сведений> к <Введению>, публикуемых Д. И Менделеевым отдельно.
6. Мариотт Э. (1620-1684) - французский физик, исследователь жидкостей и газов.
7. Лавуазье Л. Я. (1743-1794)-французский химик, основатель термохимии. Опроверг теорию флогистона.
8, Печатаются частично по кн.: Менделеев Д. И. Сочинения. Т. 24.
С. 88-91.
9. Заключительная часть <Заветных мыслей> Д. И. Менделеева под названием <Мировоззрение> при жизни ученого не публиковалась.
Впервые напечатана в первом томе <Научного наследства> (1948).
Публикуется полностью по кн.: Менделеев Д. И. Сочинения. Т. 24.
С. 454-461.
10.0ствальд В. Ф. (1853-1932)-немецкий физик и химик, философ-идеалист, основатель так называемого <энергетизма>.
II. Циглер Г. Э. (1858.-1925,) -немецкий зоолог, ученик А. Вейгмана, представитель социал-дарвинизма.
12. Пропуск Д. И. Менделеева.
13. Шекеры - одно из направлений шиизма.
14. Бабиды - сторонники религиозного учения, требующего замены законов корана и шириата более демократическими, 15. Толстой Д.А. (1828-1889) -реакционер, обер-прокурор Синода.
Был министром просвещения, внутренних дел, шефом жандармов, президентом Петербургской Академии наук.
И. И. Мечников родился 15 мая 1845 г. в селе Ивановка Купянского уезда Харьковской губернии в мелкопоместной семье.
После окончания 2-й харьковской гимназии в 1862 г. он поступает вольнослушателем на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета и через два года заканчивает его. По ходатайству Н. И. Пирогова И. Мечникову была предоставлена стипендия для проведения исследований за рубежом. Он знакомится с И. М. Сеченовым, 'А. И. Герценом, М. А. Бакуниным, П. Л. Лавровым и другими прогрессивными русскими деятелями. Возвратившись в 1867 г.
на родину, Мечников сдает экзамены и защищает магистерскую диссертацию, за которую ему присуждают премию имени К. Бэра. В этом же году его избирают доцентом естественного отделения Новороссийского университета, а через год И. Мечникова приглашают в Петербургский университет. Там он блестяще защищает докторскую диссертацию по зоологии и становится профессором.
Спустя два года И. И. Мечников подает заявление на конкурс в Петербургскую медико-хирургическую академию, но его кандидатура была забаллотирована реакционной профессурой. И тогда он уезжает в Одессу, где с 1870 по 1882 гг. работает профессором, заведующим кафедры зоологии университета.
Разгул реакции, начавшийся после разгрома народовольцев, вынудил И. И. Мечникова в мае 1882 г. уйти в отставку. Несколько лет он проводит в различных научных экспедициях, а в 1888 г. перебирается в Париж и до конца своей жизни работает в Пастеровском институте.
Научные работы И. И. Мечникова по био-
логии и бактериологии принесли ему мировую известность. Он был почетным членом более 80 отечественных и иностранных академий.
университетов и обществ. В 1908 г. за работы по исследованию иммунитета ему была присуждена Нобелевская премия.
Скончался И. И. Мечников в Париже 16 июля 1916 г. Урна с его прахом хранится в библиотеке Пастеровского института.
СОЧИНЕНИЯ
1. Мечников И. И. Собрание сочинений: В 16 т. М.: Изд.во АН СССР, 1953-1964.
ЛИТЕРАТУРА
1. ОстрянинД. Ф. И. И. Мечников в борьбе яа материалистическое мировоззрение. Киев: Выща шк., 1977. 233 'с.
2. Фролов В. А. Опередивший время. М.: Сов. Россия, 1980. 268 с.
ЭТЮДЫ О ПРИРОДЕ ЧЕЛОВЕКА Глава первая
ОБЩИЙ ОЧЕРК ВОЗЗРЕНИЙ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ПРИРОДУ '
Часто выражают известного рода недовольство наукой, несмотря на значительные успехи, ею достигнутые.
Говорят, что она, несомненно улучшив материальные условия человеческого существования, остается бессильной, когда дело идет о решении нравственных или философских вопросов, в высшей степени интересующих культурного человека. В этом направлении наука только подорвала основы религии; она лишила человечество ее утешений, не будучи в состоянии заменить их чем-либо более определенным и прочным.
Несомненно, что современное человечество переживает известного рода общее недомогание. При выполнении многих из своих деятельностей человек поставлен в несравненно более благоприятные условия, чем прежде, однако он чувствует себя без руля, когда ему приходится направлять свою жизнь, определять свои отношения к различным группам лиц (к семье, к народу, к расе, ко всему человечеству).
С одной стороны, это недомогание выражается недовольством существующим порядком, с другой - оно ведет к пессимизму и мистицизму. Как известно, многие философские системы XIX века имеют очень мрачную окраску и приходят к полному отрицанию счастья и даже к нежелательности существования.
Чтобы дать выход из такого положения, стараются оживить религию и мистицизм и со всех сторон делают попытки обоснования новых религий или улучшения старых. Давно уже ставился вопрос: нельзя ли найти вместо веры другую основу для поведения людей и его направления к общему благу? Ученые и философы различных времен полагали, что человеческая природа дает нам все нужные элементы для рациональной нравственности.
{...] Так как принцип поклонения человеческой природе сам по себе носит слишком общий характер, то неудивительно, что в вопросе об его применении возникли разногласия и противоречия. В то время как Платон исключает наслаждение из идеи блага, ученик его Аристотель высказывает совершенно обратное мнение. Он думает, что наслаждение и есть естественное окончание всякого действия. Оно является результатом, столь же тесно связанным с совершенством жизни, как красота и здоровье связаны с совершенством человеческого тела.
Мы не можем подробно проследить вековое развитие этой идеи и ограничимся указанием на то, что ее выдвигали всякий раз, когда искали рациональный принцип, направляющий поведение людей помимо религиозной санкции.
Мы встречаем эту идею даже у последователей христианского учения, восставших против аскетизма и презрения к человеческой природе, столь явно выраженных у христиан первых веков. Эллинское учение о жизни, сообразной с человеческой природой, нашло свое лучшее выражение в рационалистических теориях эпохи Возрождения и последующих веков.
[...1 Французские философы XVIII века, стремившиеся заменить религиозную основу поведения чисто рационалистическими принципами, также прибегали к человеческой природе.
Незадолго до революции появилось сочинение барона Гольбаха в трех томах <Всеобщая нравственность или обязанности человека, основанные на его природе>. Становясь на резко материалистическую и атеистическую
точку зрения, писатель этот выставляет следующее основное положение: <Для того, чтобы стать всеобщей, нравственность должна сообразоваться с природой человека вообще, т. е. быть основанной на ее сущности, на свойствах и качествах, неизменно присущих природе всех подобных ему существ, которыми он и отличается от других животных>. Для своего прочного установления <нравственность требует знания человеческой природы>.
[...] Эллинский рационализм был принят не одними философами и историками: в том же смысле высказывались натуралисты, и между ними самые передовые. Легко узнать тот же принцип у Дарвина в следующих словах: <Термин <общее благо> может быть определен как обозначение развития возможно большего числа особей, обладающих полной силой и здоровьем, с соответственными способностями, развитыми в степени, наиболее совершенной при данных условиях>.
Однако в то время как теоретики-рационалисты всех времен искали основ нравственности в человеческой' природе, которую они считали хорошей или даже совершенной, многие религиозные учения проповедовали совершенно противоположный взгляд.
Природа человеческая считалась состоящей из двух враждебных элементов: души и тела. Из них одна душа достойна внимания, так как тело служит неисчерпаемым источником всяких зол. Отсюда бичевание и увечья, развивавшиеся до поразительных размеров у многих народов. Примеры индийских факиров, вешающихся на крюках, дервишей и мусульманских айсауа, вдавливающих себе череп ударами булавы, русских скопцов и многие другие ясно показывают, что далеко не все основывают свое поведение на совершенстве нашей природы.
Будда вполне определенно высказал свое мнение о низком качестве человеческой природы.
После посещения женских покоев он составил себе ясное представление о порочности тела, видя его немощь, вытекающую из склонности к плоти, постигая идею чистоты, проникая в идею порочности, он увидел, что от головы до пяток, до границы мозга, тело рождается из нечистого, выделяя из себя только нечистое. Размышления эти приводят его к следующему 'выводу: <Где тот мудрец, который, увидав все это, не стал бы считать свое собственное тело себе враждебным?>
К концу древней эпохи эллинское воззрение на человеческую природу уступило место совершенно иному взгляду. Противоречие между нравственными понятиями стоиков и их преклонением перед человеческой природой побудило одного из последних римских стоиков Сенеку, знаменитого современника Иисуса Христа, отвергнуть древнее учение. Убеждение в нравственной слабости, несовершенстве человека и в вездесущии и всесилии порока привели Сенеку к признанию неразумного и порочного начала в самой человеческой природе. Начало это лежит в нашей плоти; она до того ничтожна, что о ней не стоит и думать. Она составляет только оболочку души, кратковременное ее вместилище, в котором душа никогда не может найти покоя, - бремя, которое ее давит, тюрьма, от которой душа стремится освободиться. По мнению Сенеки, душа должна бороться с телом, доставляющим ей всевозможные страдания. Сама же она по существу чиста и неприкосновенна и настолько же выше тела, насколько божество выше матери.
Еще больший дуализм и связанные с ним пренебрежение телом и возвеличение души характеризуют христианское воззрение на человеческую природу. В IV и V вв. н. э. взгляд этот настолько установился, что борьба с чувственной стороной нашей природы была возведена в принцип.
Полнейший аскетизм распространился по всему христианскому миру. <Борьба с голодом, жаждой, сном, отречение от всех наслаждений, вызываемых зрительными, слуховыми, вкусовыми ощущениями, особенно же воздержание от половых сношений, сделались в глазах верующих целью человеческого существования. Природе была объявлена война; запрещались все удовольствия, даже самые невинные, которые считались порочными в силу убеждения в природной испорченнности человека. Какой полный контраст со спокойным и веселым тоном, характеризующим греческую философию, не имевшую понятия о борьбе против существующей будто бы природной порочности и испорченности человека>. Это дуалистическое воззрение сделалось столь крайним, что прозелиты, ревнуя о спасении души, до того пренебрегали своим телом, что в физическом отношении опускались почти до степени диких животных. Отшельники поселялись в звериных берлогах, сбрасывали с себя всякую одежду и бродили нагие, под покровом отращенных волос. <В Месопотамии
и части Сирии образовалась секта под названием пасущихся, которые Не имели постоянных жилищ, не ели ни хлеба, ни овощей, скитались по горам и питались травой. Чистота тела считалась загрязнением души, и из святых особенным почетом пользовались те, которые всего менее заботились о чистоте своей плоти. Афанасий рассказывает с восторгом, что святой Антоний, отец монашества, никогда в старости не мыл себе ног>.
Подобные воззрения не замедлили до крайности извратить врожденные инстинкты человека. Семейные и общественные инстинкты до того понизились, что фанатики-христиане становились более чем равнодушными к родным и единоплеменникам.
[...1 Глубоко и надолго вкоренились подобные идеи.
По мнению шотландских отцов церкви XVII в., <удивительно, что земля выдерживает возмутительное зрелище человека и что она, как в былые времена, не разверзнется, чтобы поглотить его со всей его порочностью.
Потому что, наверное, во всем творении нет ничего столь чудовищного и извращенного, как человек>.
Неудивительно, что при подобном мировоззрении безбрачие и подавление инстинкта размножения стали обязательными для католического духовенства.
Слова св. Матфея <есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами ради царствия небесного>, были объяснены одними в смысле отречения от брака, другими же - в буквальном смысле слова. Эти последние прибегали к более или менее .полному физическому оскоплению. Женщинам вырезали груди, полагая, что этим устранялось половое чувство. Но евангельское учение истолковывается таким образом одной только сектой скопцов, еще довольно распространенной в России.
Пожелание, высказанное св. Павлом, чтобы холостые и вдовые священники не вступали в брак, вскоре сделалось обязательным, и начиная с IV века католическая церковь стала постепенно вводить безбрачие духовенства, вошедшее в полную силу в начале XI века (при Григории VII).
Отрицательный взгляд на человеческую природу и поныне сохранился в католической церкви. Лев XIII открыто провозглашает его в своем послании <О секте масонов>. <Человеческая природа, - говорит он, - извращена грехопадением, вследствие чего гораздо более склонна к пороку, чем к добродетели. Поэтому, чтобы
вернуться к добру, совершенно необходимо подавлять буйные порывы души и подчинять страсти рассудку>.
Христианское воззрение на человеческую природу не замедлило отразиться в искусстве. Все произведения искусства Италии в век Каролингов обнаруживают грубое равнодушие к естественной форме, отсутствие гармонии и чувства изящного. Позднее итальянское искусство пало еще ниже: <об изучении природы и необходимости ближайшего знакомства с человеческим образом никто и не думал>.
{...1 Тесная связь между христианским воззрением на человеческую природу и средневековым искусством не подлежит более сомнению. Тэн следующим образом характеризует эту эпоху: <Когда мы смотрим на церковные стекла и статуи, на примитивную живопись, мне кажется, что род человеческий выродился и кровь его обеднела; чахоточные святые, безобразные мученики, плоскогрудые девы с чересчур длинными ногами и узловатыми руками, отшельники, высохшие и лишенные плоти, изображения Христа, похожие на раздавленных и окровавленных земляных червей; процессии бесцветных, сухих, грустных личностей, отражающих на себе все уродства немощи и страха угнетения>.
Средневековое искусство падало все ниже и ниже, когда возрождение эллинского духа пришло на помощь этому злу. Великими мастерами в искусстве стали люди ученые, владеющие математикой и измерительными методами, как, например, Альберти, Леонардо-да-Винчи, Микельанджело и др. Возвращение к греческому идеалу в искусстве и к природе восстановляет вкус к изящным формам.
Возрождение эллинского духа отражается в науке и проникает даже в религию: реформация становится на защиту человеческой природы. Лютеровские трактаты возобновляют принцип о <возможно полном развитии всех естественных сил> человека и в его осуществлении усматривают одну из главнейших целей жизни.
Обязательное безбрачие уничтожено и допущено полное удовлетворение всех потребностей, сообразных с законами природы.
Кроме тех, которые путем религии проповедовали величайшее презрение к человеческой природе, следует еще упомянуть о множестве нецивилизованных или диких народов, производящих разнообразнейшие увечья тела.
{...] Если мы не имеем достаточных данных, чтобы объяснить все эти обычаи какими-нибудь сознательными религиозными или философскими учениями, тем не менее несомненно, что народы, у которых встречаются эти обычаи, не преклоняются перед человеческой природой, как делали это культурные эллины, а стараются изменить ее сообразно своему вкусу.
Итак, недовольство существующими условиями очень распространено в человечестве, и естественно спросить себя, возможно ли найти какое-нибудь общее начало для всех столь различных воззрений на человеческую природу?
Предыдущие строки должны были показать читателю, что вопрос о человеческой природе во все времена интересовал человечество и играл важную роль в понимании добра и красоты.
Пора подвергнуть эту задачу основательному изучению, руководствуясь строжайшими научными методами, применимыми в наше время.
Поэтому мы постараемся составить себе понятие о человеческой природе, о ее достоинствах и недостатках.
Но раньше, чем приступить к вопросу о человеке, необходимо бросить взгляд на организованный мир вообще, чтобы найти точки опоры, способные облегчить решение главной задачи нашего исследования.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. 1-я глава <Общий очерк воззрений на человеческую природу> из <Этюдов о природе человека> впервые опубликована в <Вестнике Европы> в 1877 г. В переработанном виде она вошла в <Этюды>.
Печатается с незначительными сокращениями текста и сносок пгизданию: Мечников И. И. Этюды о природе человека. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 25-34.