Антология

МИРОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ

мысли

в пяти томах

Руководитель проекта —

Г. Ю. СЕМИГИН Заместитель руководителя проекта — Л. Н. АЛИСОВА Ответственный секретарь —

В. С. БАЕВ Редакционно-научный совет · Председатель совета — Г. Ю. Семигин, доктор

политических наук, действительный член Академии

политической науки Заместитель председателя совета — В. А. Кулинченко, доктор философских наук, действительный член Академии политической науки

Члены совета — Л. Н. Алисова, доктор

политических наук, действительный член Академии политической науки А. В. Дмитриев, доктор философских наук, членкорреспондент Российской Академии наук, президент Академии политической науки В. С. Комаровский, доктор философских наук. действительный член Академии политической науки Е. А. Тимофеев, кандидат философских наук, действительный член Академии политической науки

==2

00.htm - glava01

предисловие

На рубеже 50-х и 60-х годов XIX в. Россия оказалась в ситуации острого общенационального кризиса. Крепостническая система стала неодолимым тормозом экономического, социального и духовного развития страны, поражение в Крымской войне поставило под вопрос положение России как великой державы.

Задача модернизации страны стала неотложной. Все это послужило сильнейшим импульсом к развитию политической мысли, к поиску экономических и политических моделей будущего России.

Большим влиянием на переломе века пользовались идеи славянофильства, возникшего в 30—40-х годах. Славянофилы (И. В. Киреевский, К. С. Аксаков, А. С. Хомяков и др.) признавали православие, самодержавие и народность основополагающими принципами общественно-политического устройства России, но вкладывали в них противоположное официальной идеологии содержание. Во-первых, они осуждали самодержавный деспотизм, во-вторых, народное начало воплощалось у них в народе, а не в крепостничестве, в-третьих, православие для них — это образ мышления народа, а не официальная религия и церковь.

Видя ограниченный, формальный характер буржуазных прав и свобод на Западе, славянофилы политической свободе противопоставляли личную свободу, основанную на признании «святости нравственного лица» наряду со «святостью вечных нравственных истин».

В этой связи славянофилы подчеркивали особое значение русской сельской общины, которая, сочетая личную свободу со свободным подчинением отдельных личностей абсолютным ценностям, основанным на любви к своему народу, к церкви, государству и т. п., обеспечивает «соборность», «органическую цельность общества».

В иерархии исторической реальности славянофилы ставили народ выше государства. Верховная власть покоится на том, что народ признает ее властью. Повиновение народа есть акт суверенитета. Народ, будучи источником власти, вручает эту власть царю, который несет «бремя власти».

Славянофилам противостояли западники. К западникам принадлежали А. И. Герцен, В. Г. Белинский, Т. Д. Грановский, К. Д. Кавелин, И. С. Тургенев, П. В. Анненков

==5

ПРЕДИСЛОВИЕ

и др. Западники высоко ценили достижения Запада, полагали, что дальнейшее движение России вперед невозможно, если она предварительно не усвоит результаты европейского образования и буржуазные формы жизни. Как отмечал А. И. Герцен, в «признании личности — один из важных человеческих принципов европейской жизни» (Герцен А. И. Соч. Т. VI. С. 15). У нас же нет ничего подобного, признавал он. У нас лицо всегда было подавлено, свободное слово у нас всегда считалось за дерзость, самобытность — за крамолу. Человек пропадал в государстве. У нас, в России, чем сильнее становилось государство, тем слабее становилось лицо (См. там же. С. 130, 131).

В политическом плане Герцен безоговорочно выступал за республику. Причем четко различал политическую и социальную республики; подлинной республикой считал только республику социальную. Что касается монархии, то она, по мнению Герцена, несовместима со свободой и разумом людей. В качестве социального идеала Герцен апеллировал к социализму, который, по его мнению, гармонически сочетает принцип личности и принцип общественности.

В 60-х годах широкое распространение в России получили революционно-демократические идеи. Глава революционно-демократического лагеря Н. Г. Чернышевский ближайшей целью революционной демократии ставил полное уничтожение крепостного права, перспективной считал борьбу за социализм.

Социализм, по мнению Чернышевского, это общество, в котором обобществлены средства производства и земля, достигнут высокий уровень индустриального и культурного развития, труд превращается в приятное удовлетворение физиологической потребности, а личность получает максимальные условия для всестороннего развития. Но и социализм — проходящий социально-политический строй. На смену социализму, полагал Чернышевский, придет новый, более совершенный общественный порядок — коммунизм. Если при социализме обобществлены средства производства и земля, то при коммунизме будет обобществлено и распределение. Люди будут получать продукты по потребности, утверждал Чернышевский.

Он был убежден, что у России особый путь к социализму: Россия, опираясь на специфическую традицию российского общества — общинное земледелие, может избежать язв «пролетарства» и прийти к социализму, минуя капитализм.

В 70-х годах настроение политического радикализма в России продолжало нарастать. В эти годы весьма большое

==6

ПРЕДИСЛОВИЕ

влияние получили идеи революционного анархизма. Одним из ярких представителей анархизма был М. А. Бакунин.

Стремясь к социальной революции, М. А. Бакунин на первое место выдвигал борьбу с государственностью, ибо государство было для него источником всякого социального неравенства, всякой социальной несправедливости. При этом он отвергал политические формы классовой борьбы, считал, что русский народ надо не учить, а бунтовать; вместо массовых революционных организаций рассчитывал на тайные группы, составленные по преимуществу из радикально настроенной интеллигенции.

Крепостное право «задевало» нравственное чувство всех просвещенных, всех мыслящих русских. Среди либеральных теоретиков, либеральных мыслителей выделялись «государственники» — К. Д. Кавелин, С. М. Соловьев, Б. Н. Чичерин. К. Д. Кавелин обосновывал и защищал принцип органического развития государственного начала в России. С этой точки зрения он доказывал историческую обусловленность преобразований Петра I. По его мнению, Петр выступил как завершитель исторического процесса, а не как человек, ломающий ход предшествующего исторического развития.

Сравнивая Россию с Западом, Кавелин обосновывал положение о самобытности России. В истории России и Запада, заявлял он, нет ни одной черты схожей и много противоположных. «В Европе дружинное начало создает феодальное государство; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношения между феодальной и удельной системой — как товарищества к семье. В Европе — сословия, у нас нет сословий; в Европе аристократия, у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие, — у нас одинаковое устройство городов и сел, и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство, у нас нет рыцарства; в Европе церковь подчиняет государство, у нас церковь подчинена государству, и т. д. и т. п.» (Кавелин К. Д. Соч. Т. I. СПб., 1897. С. 6 ).

Б. Н. Чичерин, подобно К. Д. Кавелину, также рассматривал государство как отправную точку, основную действующую силу российской истории: «Государство есть высшая форма общежития, высшее проявление народности в общественной сфере. В нем неопределенная народность, которая выражается преимущественно в единстве языка, собирается в единое тело, получает единое отечество, становится народом».

Надежды «государственников» на способность российского царского правительства проводить реформы не

==7

ПРЕДИСЛОВИЕ

оправдались. Больше того, уже в 70-е годы начался процесс контрреформ, наступление реакции. Оценивая ситуацию в «пореформенной» России, С. М. Соловьев писал: «Преобразования производятся успешно Петрами Великими, но беда, если за них принимаются Людовики XVI-ые или Александры 11-ые».

Неспособность, нерешительность правительства в проведении реформ порождали в среде оппозиции острое недоверие и к правительству, и к реформам, усиливали революционные настроения, укрепляли в революционных кругах желание «самим» преобразовать Россию.

Эту ситуацию в 70—80-х годах особенно ярко выражало народничество. В народничестве объединились революционно настроенная интеллигенция и учащаяся молодежь, которые, следуя лозунгу «В народ», поставили перед собой цель — приготовить сознание крестьян к предстоящему революционному перевороту.

Среди теоретиков народничества в те годы выделялся П. Л. Лавров. Моральный долг, идея «уплаты» долга народу были главным принципом всей жизни Лаврова. Он отрицал государственность, выступал за свободную ассоциацию работников. Что касается тактики революционной борьбы, то социальная революция, по Лаврову, должна быть подготовлена тайной организацией путем пропаганды и агитации.

П. Н. Ткачев — идеолог наиболее крайнего, «бланкистского» направления в народническом движении. Он выступал за немедленный правительственный переворот. Сознательное революционное меньшинство, объединенное в централизованную партию, должно захватить политическую власть. Причем, если Бакунин требовал немедленной отмены государства, то Ткачев доказывал, что революционная партия после победы должна прежде всего позаботиться о создании государства революционной диктатуры.

Революционная власть, опираясь на народную думу, должна осуществить мероприятия непосредственно социалистического характера: преобразовать сельскую общину в общину-коммуну; обобществить орудия производства; установить прямой обмен продуктов; путем общественного воспитания постепенно уничтожить физическое, умственное и нравственное неравенство; уничтожить неравную семью; развивать самоуправление. Лишь на этой основе будет происходить постепенное ослабление функций центральной государственной власти. Самая существенная черта будущего, по Ткачеву, должна выражаться словом «братство». Равенство предполагает анархию, анархия — свободу. Но и равенство,

==8

предисловие

и анархия, и свобода — все эти понятия совмещаются в одном понятии, в одном слове — «братство». Поэтому последнее слово безгосударственного будущего, «последнее слово» П. Н. Ткачева — братство.

Одним из виднейших теоретиков народничества был также Н. К. Михайловский. Главной целью русских революционеров, по Михайловскому, должны быть земля и воля. Он понимал значение политической борьбы шире и точнее, чем многие народники, ограничившиеся «дезорганизацией правительства» путем индивидуального террора. Михайловский не отвергал террор, он настаивал на более гибкой и разнообразной тактике, указывал на необходимость практических союзов, хотя бы случайных и временных, с другими противниками самодержавного деспотизма, например, с либералами. Он требовал созыва Земского собора и установления конституционного строя.

Яркий след в истории русской общественно-политической мысли оставил П. А. Кропоткин.

Центральное место в его общественно-политических воззрениях занимает «закон взаимной помощи». И прежде всего народные массы — «толпа без имени» — создают все формы взаимной поддержки, подчеркивал Кропоткин. Герои и законодатели лишь придают форму и ранг санкции тому, что выработано в «народной душе». Кропоткин всю историю человечества представлял в виде борьбы двух тенденций — «народной» и «начальнической». Если народ вырабатывал учреждения, необходимые для того, чтобы поддерживать мир, улаживать споры, то «начальники» всегда искали способы, как лучше держать народ в повиновении. Народ, массы по своему духу — анархисты, «начальники» — государственники. Только революция, по убеждению Кропоткина, может вывести человечество из царства насилия, куда оно попало под властью государства, в царство свободы, и эта революция должна носить прежде всего антигосударственный характер. Лишь безгосударственное общество может рассчитывать на свободу и равенство, на взаимопомощь и солидарность всех представителей человеческого рода.

В 20-е годы XX в. Кропоткин указывал на опасную тенденцию в развитии власти большевиков — тенденцию к диктатуре, что выражалось в усилении централизации власти, гонениях на кооперацию, проведении политики организованного «красного террора». Оценивая ситуацию в целом, он охарактеризовал ее как навязывание стране «казарменного, авторитарного коммунизма», противоречащего «самой природе» человека.

==9

ПРЕДИСЛОВИЕ

Идеалом Кропоткина было общество, скрепленное не властью, а силой взаимного договора людей. Люди добровольно соединяются в группы, союзы, федерации. Федерация общин и означает анархо-коммунистическую форму общежития. В ней утвердятся общественная собственность, высокие принципы морали. Произойдет слияние земледелия и промышленности, всякий человек одновременно будет и земледельцем и промышленником. Не будет противостояния физического и умственного труда. Распределение будет проходить по принципу: от каждого — по способностям, каждому — по потребностям.

Что касается взаимоотношений между народами, входящими в состав России, то П. А. Кропоткин также отстаивал идею федерации свободных народов. Каждый гражданин, которому дорога Родина, обязан всячески содействовать превращению страны в федеративную демократическую республику. В основе общественного устройства России должен лежать не государственный централизм, а местная самодеятельность (автономия) и федеративное (союзное) добровольное объединение, подчеркивал П. А. Кропоткин.

В 90-х годах на арену общественно-политической жизни России выступило социал-демократическое движение. Оно опиралось на наследие таких предшественников, как Герцен, Чернышевский, Белинский, а также на наследие революционеров-народников 70—80-х годов. И разумеется, прежде всего на марксизм, под знаменем которого социал-демократическое движение на Западе добилось внушительных успехов.

Первый российский социал-демократ, первый российский марксист в точном смысле этого слова — Г. В. Плеханов. Считая своей главной задачей пропаганду марксистского учения о социализме, он вместе с тем понимал, что экономическая и культурная отсталость России, «азиатчина» и деспотизм, ей присущие, — серьезное препятствие для социалистических преобразований. Он полагал, что отсталость, незрелость России будет подталкивать революционеров к насилию, к диктатуре, к чрезмерной концентрации власти. Через пять лет после революции, предостерегал он, в России будет установлена диктатура одной партии, через десять лет — единоличная диктатура ее вождя.

На рубеже веков, накануне революции 1905 г. и особенно после ее поражения в кругах интеллигенции вновь был поставлен вопрос о судьбе России, о том, каким путем она пойдет, каков будет ее общественно-политический строй?

В 1908—1909гг. вышел сборник «Вехи», в котором объединились семь авторов: Н. Бердяев, С. Булгаков, То

К оглавлению

==10

ПРЕДИСЛОВИЕ

М. Гершензон, А. Изгоев, Б. Кистяковский, П. Струве и С. Франк. Они поставили задачу исследовать психологию и идеологию русской интеллигенции, ее отношения к революции, личности, морали, государству и праву. Как отмечали Н. Бердяев, С. Булгаков, А. Изгоев и др., традиционно русской, т. е. кружковой, интеллигенции присущи слабость теоретических интересов, низкий уровень философской культуры, склонность оценивать культурное творчество по критериям политическим и утилитарным, а не с точки зрения его абсолютных ценностей.

Б. Кистяковский и П. Струве доказывали, что русскую интеллигенцию характеризует слабая индивидуальная и социальная дисциплина, объясняя это отсутствием у нее прочного правосознания, понимания значения прав личности и правового государства, неизбежно основанного, как и всякая общественная организация, на компромиссе. Вместо конституционных преобразований политического строя России интеллигенция, отрицавшая воспитание и самовоспитание в политике и ставившая на их место возбуждение масс, прививала радикализм своих идей к радикализму народных инстинктов, аппетитов и ненавистей. Все это, по мнению Струве, неизбежно вело к разнузданию и деморализации.

В «Вехах» и особенно в последующих работах П. Струве доказывал: высший идеал — это свобода личности. Но свобода, подлинная свобода достижима лишь на основе связи человека с государством. Государство — живой организм, «соборная личность», непостижимая для ограниченного индивидуального рассудка. Его суть — власть. Власть обязана следовать праву. Трагедия русской истории, по Струве, в том, что государственная власть всегда стремилась безраздельно распоряжаться жизнью общества. А это в свою очередь порождало безразличие к праву и со стороны революционной оппозиции. Струве подчеркивал: государство должно быть способным соединять власть, основанную на идее права, и общественность, народное мнение, опирающееся на идею свободной, личной ответственности.

Как соединить эти крайности? С помощью категории середины, считал Струве. Средние люди — не посредственности. Средние слои — это и не буржуа, это культурно наиболее зрелые элементы народа, это — носители свободы. Если в обществе отсутствует среднее сословие, то получается государство, состоящее из рабов и господ, а не из свободных людей, государство, где одни исполнены зависти, а другие — презрения.

Между тем реальный исторический процесс после революционных событий 1905—1907гг. вел к усилению

\ И

==11

ПРЕДИСЛОВИЕ

социальной напряженности и, следовательно, к новой революции. Аграрный вопрос не был решен. На одно крестьянское хозяйство приходилось в среднем 7 десятин земли, тогда как для обеспечения прожиточного минимума одной семье требовалось не менее 15 десятин. В то же время на одного крупного землевладельца приходилось в среднем примерно 2300 десятин. Некоторые исследователи, публицисты сегодня полагают, что реформы П. А. Столыпина могли бы сгладить социальные катаклизмы. Это — иллюзия. Маневры Столыпина в конечном счете привели к тому, что он оказался не нужен ни царю, ни помещикам, ни крестьянам.

Капитализм, конечно, в начале 900-х годов достиг немалых успехов. Но парадоксально: «естественно» развиваться он уже не мог. Он был обременен изжившими себя самодержавием и помещичье-крепостническими пережитками и уже был поражен острыми социальными противоречиями между капиталистами и рабочим классом, трудящимися. Эта «неестественность» капиталистического развития России ускоряла созревание революционной ситуации; она оказала решающее воздействие и на быструю радикализацию масс, на их «большевизацию», обеспечившую победу большевиков в Октябре 1917 г.

Вождем, руководителем большевиков был В. И. Ленин. Конечно, многие идеи Ленина, его политические шаги следует рассматривать в контексте того исторического времени. Это, вероятно, касается прежде всего принципов построения партии нового типа, вопросов тактики революционной борьбы, отношения к государству, демократии и т. п.

В свете современной политической конъюнктуры сегодня многие оценивают Октябрьскую революцию, деятельность Ленина, большевиков безоговорочно негативно. Но вот что говорят непосредственные участники и свидетели тех исторических событий. Так, Н. Бердяев считал, что революция в Октябре 1917 г., возглавляемая большевиками, Лениным, — необратимая судьба России, давшая ей шанс на возрождение. Она спасла Россию от грозящей ей экономической и социально-политической катастрофы. (Примечательно, что Бердяев еще в 1907 г. предсказывал, что в случае революции к власти в России придут большевики. Больше некому.) Буржуазия, пришедшая к власти в феврале 1917 г., имела исторический шанс. Однако она его не использовала. Ни буржуазия, ни так называемые мелкобуржуазные партии, ни меньшевики, ни эсеры не разрешили острейших социальных противоречий, не дали народу ни мира, ни земли, ни хлеба. В результате они потеряли всякий нравственный ав^

==12

ПРЕДИСЛОВИЕ

торитет, утратили поддержку народа. Ленин, большевики спасли Россию. Остановили разложение и распад. Провозгласили мир, дали землю крестьянам, смогли организовать новое общество; во всем этом — бесспорная заслуга Ленина, большевиков перед русским народом, подчеркивал Н. Бердяев.

В 20-х годах многие противники большевиков, побежденные, изгнанные, начали пересматривать свое отношение к революции, к той власти, которая утвердилась в России после гражданской войны. В те годы возникло движение «сменовеховства». Оно получило название от вышедшего в Праге в середине 1921 г. сборника «Смена вех» и парижского журнала под тем же названием. Авторы сборника, профессора Ю. В. Ключников, С. С. Чахотин, Ю. Н. Потехин, С. С. Лукьянов, общественные и партийные деятели А. В. Бобрищев-Пушкин, Н. В. Устрялов и др., признали, что, когда встала дилемма: Красный Кремль или Кремль с колокольным звоном царей московских, народ предпочел первое и «сознательно воплотил свою волю» в Октябре («Смена вех». С. 34, 51).

Н. В. Устрялов, осмысливая новый путь для «национально-патриотических элементов России», писал в книге «В борьбе за Россию», что объединение России, как ни парадоксально, идет под знаком большевизма, исповедующего идеологию Интернационала, но выполняющего национальную задачу. Поэтому методы преодоления большевизма должны быть изменены. Надо способствовать процессу органического перерождения советской власти. Но первое и главное сейчас — собирание и восстановление России как великого и единого государства. Все остальное приложится. И далее продолжал: «С точки зрения русских патриотов, русский большевизм, сумевший влить хаос революционной весны в суровые, но четкие формы своеобразной государственности, явно поднявший международный престиж объединяющейся России и несущий собой разложение нашим заграничным друзьям и врагам, должен считаться полезным для данного периода фактором в истории русского национального дела» (Устрялов Н. В. В борьбе за Россию. Харбин, 1920. С. 12).

Значительный резонанс в 20-х годах вызвало движение евразийства, объединившее на некотором общем настроении и мироощущении весьма разных по своим интересам людей, таких, как философ и богослов Г. В. Флоровский, лингвист и культуролог Н. С. Трубецкой, географ и политолог П. Н. Савицкий, музыковед и публицист П. П. Сувчинский и др.

U————————————————

==13

ПРЕДИСЛОВИЕ

Все труды евразийцев отчетливо пронизывало антизападничество, протест против «вековой европеизации» России. Большевизм, с точки зрения многих евразийцев, в своем духовном истоке «не есть сущность русская». Как писал П. Н. Савицкий, это результат, завершение более чем двухсотлетнего периода «европеизации» русской истории. Порочность западничества заключается в том, что оно видит в Европе лишь плоды цивилизации и не обращает внимания на скрывающиеся за ними творческие процессы. Русские западники учатся у Запада не творчеству, не искусству, а лишь подражают готовым формам, фетишизируют их. Западу (да и Востоку) евразийцы противопоставляли Россию как особый географический, исторический и культурный мир. Этот мир образует особый субконтинент — Евразию, состоящий из отсеченной от Европы европейской России и исключенной из Азии России азиатской.

В конечном счете евразийство отражало трагическое самосознание представителей разных слоев русской интеллигенции, особенно тех, кто оказался в эмиграции, за рубежом. Евразийство давало русской интеллигенции духовную опору. Вера в Россию, убеждение в том, что история для России не закончилась, а, наоборот, стучится именно в ее ворота, что она, Россия, откроет миру общечеловеческую правду, давала русским интеллигентам надежду, придавала смысл их жизни и деятельности.

В 30-е годы в нашем обществе утвердился так называемый сталинизм. Почему? Разумеется, дело не просто в Сталине. Дело в тех специфических условиях, в которых развертывалась российская революция. Капитализм, отягощенный крепостническими пережитками, самодержавие, отсутствие или во всяком случае неразвитость гражданского общества, резкая социальная поляризация, острые социальные противоречия и т. д. и т. п. — все это порождало ожесточение, нетерпение, стремление самым радикальным способом разрешить «социальный вопрос». Важные последствия имел также тот факт, что революция фактически родилась из империалистической войны.

Революция выплеснула на арену политической жизни так называемых революционеров «на время». А. М. Горький писал о них: ««Революционер на время, для сего дня» — человек, с болезненной остротой чувствующий социальные обиды и оскорбления — страдания, наносимые людьми. Принимая в разум внушаемые временем революционные идеи, он, по всему строю чувствований своих, остается консерватором, являя собой начальное, часто трагикомическое

ι4

==14

ПРЕДИСЛОВИЕ

зрелище существа, пришедшего в люди как бы нарочно, для того, чтобы исказить, опорочить, низвести до смешного, пошлого и нелепого культурное, гуманитарное, общечеловеческое содержание революционных идей.

Люди для него — материал, тем более удобный, чем менее он одухотворен. Если же степень личного и социального самосознания человека возвышается до протеста против чисто внешней, формальной революционности, революционер сего дня, не стесняясь, угрожает протестантам карами, как это делали и делают многие представители очерченного типа».

В 20-х годах В. Г. Короленко написал А. В. Луначарскому шесть писем, в которых высказал свои соображения по поводу обстановки в стране, социальных преобразований, происходящих в ней под руководством большевиков, приемов и методов осуществления власти большевиками. Он обвинял большевиков в том, что они силой, приказом навязывают новые формы жизни, удобства, которых народ еще не осознал и с которыми не мог еще ознакомиться на творческом опыте. Он критиковал большевиков за то, что они «внушили» народу, что буржуазия представляет собой «только класс тунеядцев, грабителей, стригущих купоны,— и ничего больше!» «Прежде вы, большевики, рассматривали капиталистический класс как класс, организующий производство, теперь же капитализм для вас — это только плод грабежа, подлежащий разграблению в свою очередь. Вы забыли, что истинная свобода социальной революции состоит не в немедленном разрушении капиталистического производственного аппарата, а в овладении им и в его работе на новых началах». В свою очередь свобода мыслей, собраний, слова и печати, считал В. Г. Короленко, — это также не «буржуазные предрассудки», а необходимое орудие будущего. Без социальной справедливости конечно же нет полной свободы. Но и без свободы невозможно достигнуть справедливости. Корабль будущего приходится провести между Сциллой рабства и Харибдой несправедливости, никогда не теряя из виду обеих вместе.

Очевидно, что большевистская революция, большевизм были авторитарной альтернативой режиму царского самодержавия. Они были вместе с тем авторитарной попыткой модернизации России, ликвидации ее отсталости от Запада. В сущности в истории России все или почти все попытки модернизации были авторитарными, осуществлялись сверху. К тому же типичной чертой российских модернизаций был их «догоняющий» характер: нужно было «прорубить

==15

ПРЕДИСЛОВИЕ

окйо в Европу», обеспечить России статус великой державы, «догнать и перегнать Америку» и т. д. и т. п. Все это вело к укреплению централизма, к концентрации власти в руках правящей элиты и, естественно (поскольку нужны средства), к эксплуатации, к сохранению низкого уровня жизни народа. Протесты подавлялись. В результате становление гражданского общества, укрепление прав и свобод, воспитание и самовоспитание граждан затормаживалось. В конечном счете общество лишалось импульсов и стимулов к саморазвитию. Отставание не только не устранялось, а, напротив, нарастало.

Н. С. Хрущев начал демонтаж тоталитарной системы; отказался от насаждения террора и страха. Но поскольку он не сделал ставку на подлинное раскрепощение человека, связанное с утверждением хозяйственной самостоятельности, соревнованием различных форм собственности, внедрением рыночной системы, с реорганизацией политической системы, направленной на утверждение политических прав и свобод и т. п., постольку подлинного обновления и освобождения общества не получилось. «Номенклатура» свергла самого Хрущева. Система изживала и изжила себя. Пришедший к власти в 1985 г. М. С. Горбачев, понимая, что система уже «не работает», предпринял новые усилия, нацеленные на ее перестройку, но он продолжал действовать как «номенклатурный реформатор», больше думал о своей личной власти, поэтому сделать уже ничего не смог: система рухнула.

Однако рухнула она все-таки не сама по себе и не только по «вине» М. С. Горбачева, его несостоятельного окружения. Тысячи, десятки тысяч людей ей противостояли, ей сопротивлялись (иначе как объяснить масштаб сталинских репрессий).

В 60—70-х годах символом сопротивления тоталитаризму стали А. И. Солженицын и А. Д. Сахаров. Со многими их социально-политическими взглядами можно не соглашаться. Но они достойны уважения за мужество, гуманизм, честность, за высокую нравственность и любовь к своей стране. Выступая против тоталитаристских тенденций, против всесилия чиновничье-бюрократического аппарата, против произвола правителей, А. И. Солженицын и А. Д. Сахаров, каждый по-своему, последовательно и твердо отстаивали права и свободы граждан, подчеркивали, что власть должна базироваться на прочных началах разума и нравственности, отвечать не узким, групповым и т. п. интересам, а служить общечеловеческим идеалам правды и добра.

Γη

==16

ПРЕДИСЛОВИЕ

Формируя этот том, составители включили в него прежде всего работы тех российских мыслителей, общественнополитических деятелей, взгляды и деятельность которых активно воздействовали на формирование общественно-политических настроений в России, стали составной частью духовного наследия нашего отечества. Конечно, картина столкнувшихся в духовной атмосфере России идей весьма противоречива: здесь взаимодействовали, противостояли и боролись друг с другом консервативные, либеральные и радикально-социалистические идеи; концепции, апеллирующие к русской идее, обосновывающие самобытность России, ее историческую миссию, и концепции, призывающие искать ориентиры продвижения России к будущему на Западе, в историческом опыте западных стран.

В советское время идейный плюрализм и т. п. были устранены. Господствующее положение заняли теории, оправдывающие, восхваляющие советский общественно-политический строй.

И все же начиная с 60-х годов антитоталитаристская тенденция укреплялась. Многие ученые, общественно-политические деятели разрабатывали демократическую альтернативу тоталитарному строю, обосновывали принципы и пути продвижения к гражданскому обществу, правовому государству. Среди них Ф. И. Бурлацкий, А. А. Галкин, Ю. А. Красин, Г. X. Шахназаров и другие. Их работы не вошли в том из-за ограниченности его объема, а главное потому, что они продолжают творчески работать, их последнее слово о политической судьбе России, о соответствующем ее истории общественно-политическом устройстве еще не сказано.

Труды российских политических мыслителей, ученых, общественных деятелей, как наших предшественников, так и наших современников, — духовное достояние России, великое подспорье в сегодняшних думах россиян о политическом будущем России, об ее месте в мировом сообществе народов.

Составители текстов, включенных в данный том, являются и авторами преамбул к ним.

Научно-вспомогательная работа: Л. П. Ахраменко, кандидат философских наук.

Б. Н. Бессонов

==17

00.htm - glava02

бакунин михаил александрович

(1814—1876)—один из основателей русского народничества и теоретик международного анархизма. В его жизни можно выделить четыре периода: а) идеалист и гегельянец в Москве с 1815 по 1840 г.; б) идеалист-революционер в Западной Европе с 1842 по 1849 г.; в) узник, приговоренный за участие в революции 1848— 1849 гг. к смертной казни судами Саксонии и Австрии, выданный в 1851 г. российскому правительству, томящийся в Петропавловской крепости, а потом в ссылке в Сибири до июля 1861 г.; г) материалист, эволюционист, анархист-революционер, деятельный интернационалист. К середине 60-х годов взгляды Бакунина оформляются в систему анархического социализма.

В 1864 г. он вступил в Международное товарищество рабочих (I Интернационал), где развернул борьбу против Маркса. В 1868 г. основал тайный «Международный альянс социалистической демократии». В 1872 г. Гаагский конгресс I Интернационала исключил Бакунина из своих рядов.

Бакунин не раз предпринимал попытки практического осуществления своих анархических планов: в 1869 г. в России, в 1870 и 1874 гг. во Франции и Италии во время восстаний в Лионе и Болонье, в которых он принимал активное участие.

Узловой пункт бакунинской версии анархизма — концепция возникновения государства и путей к его полному разрушению и установлению безгосударственного общественного самоуправления. Выступая против строго централизованного, авторитарного, чиновничье-бюрократического государства, он считал идеалом для общества организацию его жизни на началах самоуправления, автономии и свободной федерации индивидов, общин, провинций и наций. Социальное содержание будущей общественной жизни он определял как мир социализма, равенства и справедливости, свобод-

ι8

==18

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ный от эксплуатации. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ФЕДЕРАЛИЗМ, СОЦИАЛИЗМ И АНТИТЕОЛОГИЗМ

Мотивированное предложение центральному комитету «Лиги Мира и Свободы»

(...) Рассмотрим же, каковы принципы нашей новой ассоциации? Она называется Лигой Мира и Свободы. (...) Наша Лига объявляет, что она верит в мир, что она желает мира лишь под непременным условием свободы.

Свобода, это великое слово, означающее величайшую вещь и которое никогда не перестанет воспламенять сердца всех живых людей. Но оно требует точного определения. Иначе мы не избежим двусмысленности и можем увидеть в наших рядах бюрократов — сторонников гражданской свободы, монархистов-конституционалистов, либеральных аристократов и буржуа, которые все более или менее враждебны демократии. Они составят у нас большинство под предлогом, что они тоже любят свободу.

Чтобы избежать последствий этого печального недоразумения, Женевский Конгресс объявил, что он желает «основать мир на демократии и на свободе», откуда вытекает, что для того, чтобы быть членом нашей Лиги, надо быть демократом. Значит, исключаются все аристократы, все сторонники какой-нибудь привилегии, какой-нибудь монополии или какой бы то ни было политической исключительности, ибо слово демократия означает не что иное, как управление народом посредством народа и для народа, понимая под этим последним наименованием всю массу граждан — а в настоящее время надо прибавить и гражданок, — составляющих нацию.

В этом смысле мы все, конечно, демократы. (...)

Очевидно, демократия без свободы не может служить нам знаменем. Но что такое демократия, основанная на свобрде, если не Республика? Соединение свободы с привилегиями создает монархический конституционный режим, но его соединение с демократией может осуществиться лишь в Республике. (...)

Что касается до нас, господа, то мы, как русские социалисты и как славяне, считаем своей обязанностью открыто

ι5

==19

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

заявить, что для нас слово республика не имеет другой цены, кроме цены чисто отрицательной: оно означает разрушение, уничтожение монархии. Слово это не только способно нас воспламенить, но, напротив того, всякий раз, как нам выставляют республику как положительное, серьезное разрешение всех злободневных вопросов, как высшую цель, к достижению которой должны направляться наши усилия, мы испытываем потребность протестовать.

От всего нашего сердца мы ненавидим монархию; мы ничего так не желаем, как видеть ее падение во всей Европе и во всем мире, и мы убеждены, как и вы, что ее уничтожение есть условие sine qua non освобождения человечества. С этой точки зрения мы искренние республиканцы. Но мы не думаем, что достаточно разрушения монархии, чтобы освободить народы и дать им мир и справедливость. Напротив того, мы твердо убеждены, что крупная, военная, бюрократическая, политически централизованная республика может и необходимо должна стать во внешней политике завоевательной державой, внутри притеснительной, и что она будет неспособна обеспечить своим подданным, даже если те будут называться гражданами, благоденствие и свободу. (...)

I. ФЕДЕРАЛИЗМ

(...) Согласно с единогласным решением Женевского Конгресса, мы должны провозгласить: 1) Что для того чтобы доставить торжество свобод, справедливости и миру в международных отношениях Европы, для того, чтобы сделать невозможною гражданскую войну между различными народами, составляющими европейскую семью, есть только одно средство: образование Соединенных Штатов Европы.

2) Что Штаты Европы не будут в состоянии образоваться из современных Государств, по причине чудовищного неравенства между их относительными силами.

3) Что пример покойной Германской конфедерации доказал неоспоримым образом, что конфедерация монархий является насмешкой; что она бессильна гарантировать населениям как мир, так и свободу.

4) Что ни одно централизованное, бюрократическое и тем самым военное, государство, даже если бы оно называло себя республиканским, не сможет серьезным и искренним образом войти в интернациональную конфедерацию. По своей конституции, которая всегда будет открытым или за^

К оглавлению

==20

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

маскированным отрицанием свободы внутри, оно необходимо будет постоянным вызовом к войне, постоянной угрозой существованию соседних стран. (...)

5) Что все приверженцы Лиги должны будут, следовательно, направить все свои усилия к переустройству своих отечеств, дабы заменить в них старую организацию, основанную сверху донизу на насилии и принципе власти, новой организацией, не имеющей другого основания, как интересы, потребности и естественные влечения населений... (...)

7) Признание абсолютного права к полной автономии за всякой нацией, большой или малой, за всяким народом, слабым или сильным, за всякой провинцией, за всякой коммуной, под одним лишь условием, чтобы внутреннее устройство одной из перечисленных единиц не являлось бы угрозой и опасностью для автономии и свободы соседних земель. (...)

10) В противоположность этому, Лига, именно потому, что она Лига мира, потому что она убеждена, что мир не может быть завоеван и основан иначе, как на самой тесной и полной солидарности народов на началах справедливости и свободы, должна громогласно провозгласить свое сочувствие каждому народному восстанию против всякого, как иностранного, так и внутреннего притеснения, лишь бы это восстание было сделано во имя наших принципов и в политических и экономических интересах народных масс, а не с властолюбивым намерением основать могущественное Государство.

11) Лига будет вести ожесточенную войну со всем, что называется славой, величием и могуществом Государств. Всем этим, ложным и вредоносным идолам, которым были принесены в жертву миллионы людей, мы противопоставим славу человеческого разума, обнаруживающегося в науке, и идеал всемирного благоденствия, основанного на труде, справедливости и свободе.

12) Лига признает национальности, как естественный факт, имеющий бесспорное право на существование и свободное развитие, но не как принцип,— ибо всякий принцип должен обладать характером универсальности, а национальность, напротив того, является лишь отдельным, исключительным фактом. (...) Итак, права национальностей будут всегда рассматриваться Лигой лишь как естественное следствие, вытекающее из высшего принципа свободы, и национальное право будет переставать считаться таковым, как только оно ставит себя против свободы или даже только вне свободы.

==21

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

13) Единство есть цель, к которой непреоборимо стремится человечество. (...) Лига может признавать лишь одно единство: то, которое свободно образуется через федерацию автономных частей в одно целое, так что это последнее перестанет быть отрицанием частных прав и интересов, перестанет быть кладбищем, где насильственно погребаются все местные благополучия, а, напротив того, станет подтверждением и источником всех этих автономий и благополучии. Итак, Лига будет всеми силами бороться против всякой религиозной, политической, экономической и социальной организации, которая не будет всецело проникнута этим великим принципом свободы: без него нет ни просвещения, ни справедливости, ни благоденствия, ни человечности. (...)

II. СОЦИАЛИЗМ

(...) Мы должны высказаться в пользу социализма, даже и не принимая в расчет всех этих практических мотивов, ибо социализм — это справедливость. Когда мы говорим о справедливости, мы подразумеваем не ту, которая заключена в кодексах и в римском праве, основанном в громадной степени на насильственных фактах, совершенных силой, освященных временем и благословениями какой-либо, христианской или языческой церкви, и как таковые, признанных за абсолютные принципы, из которых дедуктивно выведено все право *, — мы говорим о справедливости, основывающейся единственно на совести людей, на справедливости, которую вы найдете в сознании каждого человека и даже в сознании детей и суть которой передается одним словом: уравнение.

Эта всемирная справедливость, которая, однако, благодаря насильственным захватам и религиозным влияниям никогда еще не имела перевеса ни в политическом, ни в юридическом, ни в экономическом мире, должна послужить основанием нового мира. Без нее не может быть ни свободы, ни республики,-ни благоденствия, ни мира. Но она должна

В этом отношении юридическая наука совершенно подобна теологии; обе эти науки равным образом исходят одна из реального, но несогласного со справедливостью факта: из присвоения силой, завоевания; другая — из факта фиктивного и нелепого: из божеского откровения, как верховного принципа. Основываясь на этой нелепости или этой несправедливости, обе науки прибегают к самой строгой логике, чтобы построить, с одной стороны, юридическую, с другой — теологическую систему.

~Σ1

==22

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

первенствовать во всех наших резолюциях, дабы мы могли деятельно способствовать установлению мира.

Эта справедливость повелевает нам взять на себя защиту интересов народа, до сих пор столь ужасно пренебрегаемых, и потребовать для него не только политическую свободу, но и экономическое и социальное освобождение.

Мы не предлагаем вам, господа, ту или иную социалистическую систему. Мы лишь просим вас снова провозгласить этот великий принцип Французской Революции: каждый человек должен иметь материальные и духовные средства для развития всей своей человечности. Принцип этот, по нашему мнению, порождает следующую задачу: Придать обществу такое устройство, чтобы каждый индивид, мужчина или женщина, находил, являясь в жизнь, почти равные средства для развития своих различных способностей и для применения своей работы; создать такое устройство общества, которое бы поставило всякого индивида, кто бы он ни был, в невозможность эксплуатировать чужую работу, и позволяло бы ему участвовать в пользовании социальными богатствами, являющимися в сущности не чем иным, как произведением человеческой работы, лишь постольку, поскольку он непосредственно способствовал их производству. (...)

Мы спешим прибавить, что мы энергично отклоняем всякую попытку социальной организации, которая была бы чужда самой полной свободы, как индивидов, так и ассоциаций, и требовала бы установления регламентирующей власти какого бы то ни было характера. Во имя свободы, которую мы признаем за единственное основание, единственный законный творческий принцип всякой организации, мы всегда будем протестовать против всего, что хоть сколько-нибудь похоже на государственный социализм и коммунизм.

Единственная вещь, которую, по нашему мнению, может и должно сделать государство,— это видоизменить мало-помалу наследственное право с целью как можно скорее достичь его полного уничтожения. Ввиду того, что наследственное право является всецелым созданием государства, является одним из существенных условий существования принудительного и божественно установленного государства, оно может и должно быть уничтожено свободным актом Государства; другими словами. Государство должно растопиться в общество, организованное на началах справедливости. Наследственное право, по нашему мнению, необходимо должно быть уничтожено, ибо пока оно будет существовать, будет существовать

==23

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

наследственное экономическое неравенство, не естественное неравенство индивидов, а искусственное неравенство классов, — а последнее необходимо будет всегда порождать наследственное неравенство в развитии и образовании умов и будет продолжать быть источником и освящением всех политических и социальных неравенств. (...) В качестве славян и русских, мы можем прибавить, что у нас основной социальной идеей, основанной на всеобщем и традиционном инстинкте населения, является идея, что земля, собственность всего народа, может быть во владении лишь тех, кто обрабатывает ее собственными руками. (...)

III. АНТИТЕОЛОГИЗМ

(...) Мы не претендуем отрицать историческую необходимость религии, мы не утверждаем, что она была абсолютным злом в истории. Если она зло, то она была и, к несчастью и поныне, остается для громадного большинства невежественного человечества злом неизбежным, подобно всяким вообще ошибкам и уклонениям в сторону, неизбежным в развитии всякой человеческой способности. Религия, как мы сказали, это первое пробуждение человеческого разума под формой божественного безумия; это первый проблеск человеческой истины сквозь божественные покровы лжи; это первое проявление человеческой морали, справедливости и права сквозь исторические несправедливости божественной благодати; наконец, это школа свободы под унизительным и тягостным игом божества, игом, которое в конце концов необходимо будет свергнуть, чтобы взаправду завоевать разумный разум, истинную истину, полную справедливость и действительную свобо-

ДУ. (-)

Государство не является непосредственным произведением природы, и мы попытаемся в дальнейшем показать, каким образом религиозное сознание создает его в среде естественного общества. По мнению либеральных публицистов, первое Государство было создано свободной и сознательной волей-людей; по мнению абсолютистов, оно является созданием божества. В обоих случаях оно главенствует над обществом и стремится его совершенно поглотить. (...)

(...) Но тогда что такое общество? Это чистое, логическое осуществление контракта со всеми его предначертаниями и законодательными и практическими следствиями,— это Государство.

Рассмотрим его поближе. Что оно из себя представляет? Сумму отрицаний индивидуальных свобод всех его чле-

Î4

==24

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

нов; или же сумму жертв, делаемых всеми его членами, отказывающимися от доли своих свобод в пользу общего блага. Мы видели, что, согласно индивидуалистической теории, свобода каждого составляет границу или естественное отрицание свободы всех других: вот это абсолютное ограничение, это отрицание свободы каждого во имя свободы целого или общего права,— это и есть Государство. А там, где начинается Государство, там кончается индивидуальная свобода, и наоборот.

Мне ответят, что Государство, представитель общественного блага или всеобщего интереса, отнимает у каждого часть его свободы лишь для того, чтобы обеспечить ему остальное. Но это остальное, это, если хотите, безопасность, но никак не свобода. Свобода неделима: нельзя урезать часть ее, не убивая целого. Та малая часть, которую вы урезываете, составляет самую сущность свободы, она все. (...)

(...) Назначение государства не ограничивается обеспечением безопасности своих членов против всех внешних нападений, оно должно еще во внутренней жизни защищать их друг от друга и каждого от самого себя. Ибо государство,— это его характерная и основная черта, — всякое государство, как и всякая теология, основывается на предположении, что человек существенно зол и дурен. В государстве, нами теперь рассматриваемом, добро, как мы видели, начинается лишь с заключения государственного договора и является, следовательно, лишь следствием этого договора и даже его содержанием. (...)

(...) Что касается до нас, мы нисколько этому не удивляемся, ибо мы убеждены и постараемся ниже это доказать, что политика и теология — родные сестры, имеющие одно происхождение и преследующие одну цель под разными именами; что всякое государство является земной церковью, подобно тому как в свою очередь всякая церковь вместе со своим небом — местопребыванием блаженных и бессмертных Богов — является не чем иным, как небесным Государством.

Государство, как и церковь, исходит из того основного предположения, что люди существенно дурны и что, предоставленные своей естественной свободе, они бы раздирали друг друга и являли бы зрелище самой ужасной разнузданности, где самые сильные убивали бы или эксплуатировали самых слабых. (...)

Для сохранения фикции свободного государства, имеющего в своей исходной точке общественный договор, нам нужно предположить, что большинство граждан обладает

==25

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

всегда необходимым благоразумием, прозорливостью и справедливостью, чтобы постановлять во главе правления самых достойных и самых способных людей. Но для того, чтобы народ проявлял, и не раз и не случайно, а всегда, во всех производимых им выборах, во все продолжение своего существования, эту прозорливость, эту справедливость, это благоразумие, не надо ли, чтобы он сам, взятый в целом, достиг той степени нравственного развития и культуры, при которой правительство и государство уже совершенно бесполезны? Такой народ должен бы был прямо жить, предоставляя полную свободу всем своим влечениям. Справедливость и общественный порядок возникнут сами по себе и естественно из его жизни, и Государство, перестав быть провидением, опекуном, воспитателем, управителем общества, отказавшись от всякой карательной власти и ниспав до подчиненной роли, указываемой ему Прудоном, сделается не чем иным, как простым деловым бюро, своего рода центральной счетной кассой, предназначенной для услуг обществу.

Без сомнения, такая политическая организация, или, лучше сказать, такое ослабление политических сил в пользу свободы общественной жизни, было бы для общества великим благодеянием, но оно бы нисколько не удовлетворило сторонников необходимости государства. Им непременно нужно государство-провидение. Государство-правитель общественной жизни. Государство, чинящее суд и поддерживающее общественный порядок. Другими словами, сознаются ли они себе в этом или нет, называются ли республиканцами, демократами или даже социалистами, — им всегда нужно, чтобы управляемый народ был более или менее невежествен, ничтожен, не способен, или, называя вещи их собственными именами, чтобы народ был более или менее «чернь». (...)

Всякая последовательная и искренняя теория государства существенно основана на принципе высшей власти, т. е. на той теологической, метафизической и политической идее, что массы, будучи сами вечно не способны к самоуправлению, должны всегда пребывать под благодетельным игом мудрости и справедливости, которые тем или иным способом налагаются на них сверху. Но налагаются во имя кого и кем? Высшая власть, признаваемая и уважаемая массами за таковую, может иметь лишь три источника: силу, религию и деятельность высшего ума. (...)

(...) Мы твердо убеждены, что самая несовершенная республика в тысячу раз лучше, чем самая просвещенная монархия, ибо в республике есть минуты, когда народ, хотя

Î6

==26

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

и вечно эксплуатируемый, по крайней мере не угнетен, между тем как в монархиях он угнетен постоянно. И кроме того, демократический режим возвышает мало-помалу массы до общественной жизни, а монархия никогда этого не делает. Но хотя мы и отдаем предпочтение республике, все же мы принуждены признать и провозгласить, что, какова бы ни была форма правления, все же, пока вследствие наследственного неравенства занятий, имуществ, образования и прав человеческое общество останется разделенным на различные классы, до тех пор будет продолжаться исключительное правление меньшинства и неизбежная эксплуатация этим меньшинством большинства.

Государство является не чем иным, как этим владычеством и эксплуатацией, возведенным в правило и систематизированным. (...)

Печатается по: Бакунин М. А. Избр. соч. В 4 т. Т. 1. Лондон, 1915. С. 83— 85, 88—93, 115—118, 172—173, 179—180, 192—193, 200—204.

ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ И АНАРХИЯ

Борьба двух партий в Интернациональном Обществе Рабочих

(...) В противность немецким социал-демократам, программа которых ставит первою целью основание пангерманского государства, русские социальные революционеры стремятся прежде всего к совершенному разрушению нашего государства, убежденные в том, что пока государственность, в каком бы то виде ни было, будет тяготеть над нашим народом, народ этот будет нищим рабом. (...)

(...) Россия далеко не такая сильная держава, какою любит рисовать ее себе хвастливое воображение наших красных патриотов, ребяческое воображение западных панславистов, а также обезумевшее от старости и от испуга воображение рабствующих либералов Европы, готовых преклоняться перед всякою военною диктатурою, домашнею и чужою, лишь бы она их только избавила от ужасной опасности, грозящей им со стороны собственного пролетариата. Кто, не руководствуясь ни надеждою, ни страхом, смотрит трезво на

2~J

==27

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

настоящее положение петербургской империи, тот знает, что на западе и против запада она собственною инициативою, не будучи вызвана к тому какою-либо великою западною державою и не иначе как в самом тесном союзе с нею, никогда ничего не предпринимала и предпринять не может. (...)

Новейшее капитальное производство и банковые спекуляции для дальнейшего и полнейшего развития своего требуют тех огромных государственных централизации, которые только одни способны подчинить многомиллионные массы чернорабочего народа их эксплуатации. Федеральная организация снизу вверх рабочих ассоциаций, групп, общин волостей и, наконец, областей и народов — это единственное условие настоящей, а не фиктивной свободы — столь же противна их существу, как не совместима с ними никакая экономическая автономия. Зато они уживаются отлично с так называемою представительною демократией); так как эта новейшая государственная форма, основанная на мнимом господстве мнимой народной воли, будто бы выражаемой мнимыми представителями народа в мнимо-народных собраниях, соединяет в себе два главные условия, необходимые для их преуспеяния, а именно: государственную централизацию и действительное подчинение государя — народа — интеллектуальному управляющему им, будто бы представляющему его и непременно эксплуатирующему его меньшинству. (...)

Новейшее государство, по своему существу и цели, есть необходимо военное государство, а военное государство с тою же необходимостью становится государством завоевательным; если же оно не завоевывает само, то оно будет завоевано по той простой причине, что где есть сила, там непременно должно быть и обнаружение или действие ее. Из этого опять-таки следует, что новейшее государство непременно должно быть огромным и могучим государством; это есть непременное условие сохранения его. (...)

В настоящее серьезное время сильное государство может иметь только одно прочное основание — военную и бюрократическую централизацию. Между монархией) и самою демократическою республикою существенное различие: в первой чиновный мир притесняет и грабит народ для вящей пользы привилегированных, имущих классов, а также и своих собственных карманов, во имя монарха; в республике же он будет точно так же теснить и грабить народ для тех же карманов и классов, только уже во имя народной воли. В республике мнимый народ, народ легальный, будто бы представляемый государством, душит и будет душить народ ^

==28

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

живой и действительный. Но народу отнюдь не будет легче, если палка, которою его будут бить, будет называться палкою народной. (...)

(...) Значит, никакое государство, как бы демократичны ни были его формы, хотя бы самая красная политическая республика, народная только в смысле лжи, известной под именем народного представительства, не в силах дать народу того, что ему надо, т. е. вольной организации своих собственных интересов снизу вверх, без всякого вмешательства, опеки, насилия сверху, потому что всякое государство, даже самое республиканское и самое демократическое, даже мнимо-народное государство, задуманное г. Марксом, в сущности своей не представляет ничего иного, как управление массами сверху вниз, посредством интеллигентного и по этому самому привилегированного меньшинства, будто бы лучше разумеющего настоящие интересы народа, чем сам народ.

Итак, удовлетворение народной страсти и народных требований для классов имущих и управляющих решительно невозможно; поэтому остается одно средство — государственное насилие, одним словом, государство, потому что государство именно и значит насилие, господство посредством насилия, замаскированного, если можно, а в крайнем случае бесцеремонного и откровенного. (...)

Немцы ищут жизни и свободы своей в государстве; для славян же государство есть гроб. Славяне должны искать своего освобождения вне государства, не только в борьбе против немецкого государства, но во всенародном бунте против всякого государства, в Социальной Революции.

Славяне могут освободить себя, могут разрушить ненавистное им немецкое государство не тщетными стремлениями подчинить в свою очередь немцев своему преобладанию, сделать их рабами своего славянского государства, а только призывом их к общей свободе и к общему человеческому братству на развалинах всех существующих государств. Но государства сами не валятся; их может только повалить всенародное и всеплеменная, интернациональная Социальная Революция.

Организировать народные силы для совершения такой революции — вот единственная задача людей, искренно желающих освобождения Славянского племени из-под многолетнего ига. Эти передовые люди должны понять, что то самое, что в прошедшие времена составляло слабость славянских народов, а именно их неспособность образовать государство, в настоящее время составляет их силу, их право

==29

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

на будущность, дает смысл всем их настоящим народным движениям. Несмотря на громадное развитие новейших государств и вследствие этого окончательного развития, доведшего, впрочем, совершенно логически и с неотвратимою необходимостью самый принцип государственности до абсурда, стало ясно, что дни государств и государственности сочтены и что приближаются времена полного освобождения чернорабочих масс и их вольной общественной организации снизу вверх, без всякого правительственного вмешательства из вольных экономических, народных союзов, помимо всех старых государственных границ и всех национальных различий, на одном основании производительного труда, совершенно очеловеченного и вполне солидарного при всем своем разнообразии. (...)

Славянский же пролетариат, повторяем, ради собственного освобождения из-под великого ига, должен войти массами в Интернационал, образовать фабричные, ремесленные и земледельческие секции и соединить их в местные федерации, а если окажется нужным, то, пожалуй, и в общеславянскую федерацию. На почве Интернационала, освобождающего всех и каждого от государственного отечества, славянские работники должны и могут без малейшей опасности для своей самостоятельности встретиться братски с немецкими работниками, союз с которыми на другой почве для них решительно невозможен. (...)

Мы, революционеры-анархисты, поборники всенародного образования, освобождения и широкого развития общественной жизни, а потому враги государства и всякого государствования, в противоположность всем метафизикам позитивистам и всем ученым и неученым поклонникам богини науки, мы утверждаем, что жизнь естественная и общественная всегда предшествует мысли, которая есть только одна из функций ее, но никогда не бывает ее результатом; что она развивается из своей собственной неиссякаемой глубины рядом различных фактов, а не рядом абстрактных рефлексий и что последние, всегда производимые ею и никогда ее не производящие; указывают только, как верстовые столбы, на ее направление и на различные фазисы ее самостоятельного и самородного развития.

Сообразно такому убеждению, мы не только не имеем намерения и малейшей охоты навязывать нашему или чужому народу какой бы то ни было идеал общественного устройства, вычитанного из книжек или выдуманного нами самими, но в убеждении, что народные массы носят в своих, более или менее развитых историею инстинктах, в своих

К оглавлению

==30

БАКУНИН МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

насущных потребностях и в своих стремлениях, сознатель.ных и бессознательных, все элементы своей будущей нормальной организации, мы ищем этого идеала в самом народе; а так как всякая государственная власть, всякое правительство, по существу своему и по своему положению поставленное вне народа, над ним, непременным образом должно стремиться к подчинению его порядкам и целям ему чуждым, то мы объявляем себя врагами всякой правительственной, государственной власти, врагами государственного устройства вообще и думаем, что народ может быть только тогда счастлив, свободен, когда, организуясь снизу вверх, путем самостоятельных и совершенно свободных соединений и помимо всякой официальной опеки, но не помимо различных и равно свободных влияний лиц и партий, он сам создает свою жизнь. (...)

Если есть государство, то непременно есть господство, следовательно, и рабство; государство без рабства, открытого или маскированного, немыслимо,— вот почему мы враги государства. (...)

(...) Под управлением народным они [марксисты.— Сост.] разумеют управление народа посредством небольшого числа представителей, избранных народом. (...)

Но эти избранные будут горячо убежденные и к тому же ученые социалисты. Слова «ученый социалист», «научный социализм», которые беспрестанно встречаются в сочинениях и речах лассальянцев и марксистов, сами собою доказывают, что мнимое народное государство будет не что иное, как весьма деспотическое управление народных масс новою и весьма немногочисленною аристократиею действительных или мнимых ученых. Народ не учен, значит, он целиком будет освобожден от забот управления, целиком будет включен в управляемое стадо. Хорошо освобождение.

Марксисты чувствуют это противоречие и, сознавая, что управление ученых, самое тяжелое, обидное и презрительное в мире, будет, несмотря на все демократические формы, настоящею диктатурою, утешают мыслью, что эта диктатура будет временная и короткая. Они говорят, что единственною заботою и целью ее будет образовать и поднять народ как экономически, так и политически до такой степени, что всякое управление сделается скоро не нужным, и государство, утратив весь политический, т. е. господствующий, характер, обратится само собою в совершенно свободную организацию экономических интересов и общин. (...)

На пангерманском знамени написано: удержание и усиление государства во что бы то ни стало', на социально-

3Î

==31

кавелин константин дмитриевич

(1818—1885) — философ и правовед. Родился в Петербурге, окончил юридический факультет Московского университета и до 1848 г. преподавал там на кафедре истории русского законодательства. Затем работал на кафедре гражданского права Петербургского университета. Активно участвовал в общественно-политической жизни. С 1883 г. был президентом Вольно-экономического общества. Кавелин является одним из главных представителей так называемой государственной школы в историографии России. В своих политических сочинениях Кавелин обосновывает концепцию, в которой особенности государственного и политического устройства России связывает с национальным своеобразием русской истории. Пассивное личностное начало, характерное для Древней Руси, обусловило тот факт, что в России в отличие от Европы государство формировалось «сверху», в результате деятельности самодержавного правителя. Кавелин особо выделяет «двух величайших деятелей в русской истории: Иоанна IV и Петра Великого». Если многие предшествующие дворянские историки становились на сторону боярства в борьбе с Иваном1У, то Кавелин оценивает политику Ивана IV как свидетельство планомерной борьбы с вельможами за утверждение самодержавия в России, как преддверие политики Петра I, как борьбу за идею государства. Вместе с тем Кавелин считал, что в современных условиях государство должно способствовать утверждению личностного начала, ибо личность, индивидуальность есть основа «всякой свободы и всякого развития». Оценивая политическое положение России своего времени как «самодержавную анархию», ученый видит цель России в утверждении «самодержавной республики», в которой было бы достигнуто единство интересов государя, дворян и крестьянства. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

2 Заказ № 3535

==33

00.htm - glava03

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

О НИГИЛИЗМЕ И МЕРАХ, ПРОТИВ НЕГО НЕОБХОДИМЫХ¹

(...) Темную сторону настоящей эпохи, имеющей столь много светлых сторон, составляет тот дух материализма и отрицания, который сделался известен под именем «нигилизма» и недавно проявился, во всем ужасе своем, потрясающим событием.

Необходимо ближе изучить корень этого зла и определить, в каких оно находится отношениях к другим общественным явлениям нашего времени, дабы судить о мерах, коими следует бороться с этой умственной заразой. (...)

Нигилизм пришел к нам с запада и потому принадлежит исключительно той среде, которая находится в отчуждении от народа и принимает в себя все отражения западных идей, т. е. лицам высших сословий и частью разночинцам. (...)

Первым, решительным ударом влиянию... нигилистических теорий на большинство публики была крестьянская реформа 1861 года, противопоставив туманным фразам и бредням о правах народа на землю и о мнимом коммунистическом направлении русских крестьян серьезное, практическое, для всех сторон безобидное разрешение вопроса о поземельных правах земледельческого класса и его общестбенном самоуправлении. Вторым ударом нигилизму было восстановление прав русской народности в Западном крае и обязательный там выкуп, ибо это заставляло нигилистическую партию, которую предания лондонской эмиграции и дух оппозиции к правительству неразрывно связывали с интересами польского шляхетства, высказываться в польском деле прямо против прав народа: оттого-то замечают, что, отправившись на службу в Польшу или Западный край, молодые люди, имевшие дома оттенок нигилистических теорий, немедленно освобождались от своих заблуждений. Открытие земских учреждений, доставляя русскому обществу серьезное практическое дело, вело также к упадку нигилизма; наконец, последним и самым решительным для него ударом было уничтожение предварительной цензуры, отнявшее у нигилизма предлог скрывать пустоту и безобразие своих теорий под разными недомолвками и намеками и давшее .благоразумным органам печати возможность вести с ним открытую полемику. (...)

Нигилизм есть идея, есть учение философское, переходящее в своего рода религию (вера в отсутствие бога,

==34

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

души и нравственного закона); это есть учение, имеющее уже своих пророков и жаждущее иметь своих мучеников. Потому, предоставляя полиции преграждать путь к наружному оказательству и публичной пропаганде нигилизма, так же как и к преступным замыслам фанатиков этого учения, нельзя, однако, терять из виду, что нигилизм лишь в весьма редких, исключительных случаях обнаруживается непосредственно такого рода явлениями; в большинстве же случаев учение это остается в области теории, отражающейся в убеждениях и нравственных понятиях, но неуловимой внешними средствами; следовательно, против него могут быть направлены с успехом только такие меры, которые были бы способны воздействовать на самую умственную среду, где нигилистическое учение находит себе пищу.

Среда эта, с одной стороны, духовное сословие и преимущественно семинарии, с другой стороны, дворянство и светские учебные заведения. Что касается до простого народа, то он, благодарение богу, совершенно чужд этой заразы, и потому нет никакой надобности изменять нынешних, столь счастливых, исполненных взаимного доверия, отношений между правительством и крестьянским сословием. Единственная здравая политика в этом отношении состояла бы в поддержании этих отношений, стяжавших Вашему императорскому величеству, с бессмертною славой освободителя, беспредельную преданность русского народа. Следуя неуклонно в крестьянском деле благодетельному пути, с которого не могли удалить правительство ни козни аристократической партии, ни затеи псевдолиберальной дворянской оппозиции, ни революционные движения 1862 и 1863 годов, надлежало бы только обратить более внимания на улучшение крестьянских школ, дабы нигилистическая пропаганда не могла проникнуть туда посредством недоучившихся семинаристов и злонамеренных учебников. (...)

Известно, что из семинарий вышли корифеи, учители нашего нигилизма, Чернышевский, Добролюбов и важнейшие из второстепенных его проповедников, что семинарии составляют главные его исходные точки. Чем другим объяснить это, как не печальным состоянием семинарий наших? (...)

Нужно, чтобы священник вышел из того уничиженного положения, в которое он теперь поставлен в русском обществе, нужно, чтобы его стали уважать и доверять ему. Это может наступить лишь тогда, когда будет устранена кастическая замкнутость духовенства; когда обеспечено будет его материальное существование и когда приходское

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

духовенство получит самоуправление, гарантирующее его от произвола архиерейской власти. (...)

Переходя к дворянскому сословию, нельзя прежде всего не заметить, что большинство нигилистов принадлежит само к дворянству в его молодом поколении. Этой крайней социалистической партии обыкновенно противополагают партию аристократическую, ультраконсервативную, бывших защитников крепостного права, или безземельного освобождения крестьян, которые в настоящее время всех громче кричат против нигилизма, обвиняя правительство в том, что оно будто своими либеральными, так называемыми демократическими реформами произвело это зло. Несмотря на то, именно между этими двумя, на вид крайне противоположными сторонами в дворянстве нашем существует внутренняя связь. Здесь, как везде в истории и в жизни, les extrêmes se touchent*. Общей почвой, на которой сходятся эти крайности, служит оппозиция против правительства, неудовольствие совершенными и совершаемыми реформами и, наконец, сочувствие полякам и их стремлениям (хотя, впрочем, в последнее время замечается в аристократической партии желание загладить невыгодное впечатление, произведенное прежним слишком резким заступничеством за поляков). Сколько мы знаем таких семейств в дворянстве нашем, где отец, ярый консерватор, вопиет против правительства за то, что оно дало крестьянам часть земли и умерило их повинность, а сын негодует на то же правительство, зачем оно не отдало крестьянам всей земли, зачем оставило на них часть повинностей! Очевидно, что крепостническая оппозиция в одной части дворянства должна была порождать нигилизм в другой, ибо оппозиция эта готовила умы молодого поколения к неуважению правительства, она учила их не доверять его действиям, извращать его намерения. (...)

Итак, правительство имеет перед собою в дворянском классе две разнородные, хотя тесно связанные между собою, оппозиционные партии: оппозицию, преимущественно принадлежащую молодому поколению, с нигилистическим характером; и оппозицию старческую (хотя и в ее рядах попадаются некоторые молодые люди), ультраконсервативную, аристократическую.

Первой из них главной опорой, главным центром пропаганды служат казенные учебные заведения. Потому только улучшением училищ можно положить преграду этой пропаганде. (...) Закрыв или затруднив бедному юношеству доступ

Крайности сходятся.

==36

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

в университеты и другие высшие учебные заведения, правительство возбудило бы вновь, как в 1849—1855 годах, во всей этой массе молодых людей и в их семействах величайшее неудовольствие и заставило бы тысячи юношей оставаться при поверхностном полуобразовании, составляющем самую удобную почву для материализма и революционных страстей.

Напротив, необходимо по возможности возвышать уровень образования и распространять серьезное знание. Между нашими нигилистами не было до сих пор ни одного человека с серьезным научным образованием. (...)

Что касается до другой стороны дела, т. е. до оппозиции в смысле дворянского консерватизма, столь вредно отражающейся в умах молодого поколения, то с нею правительство может бороться только пассивным сопротивлением. Лучшая политика в этом отношении заключалась бы в том, чтобы выказывать доверие к дворянству, не придавая серьезного значения его оппозиционным выходкам, не имеющим никакого отголоска в народе и потому безопасным для правительства, но вместе с тем не делать никаких уступок своекорыстным дворянским домогательствам, под какой бы личиной, аристократической и консервативной или либеральной и конституционной, они ни скрывались.

В настоящую минуту эти домогательства... вновь усиливаются и метят, кажется, прямо на то, чтобы остановить правительство на пути реформ и разделать, насколько возможно, то, что сделано с 19 февраля 1861 года. Это все та же старческая интрига (...)

В настоящее время было бы опаснее, чем когда-либо, поддаться этому ропоту, сделать уступку аристократической оппозиции. Когда весь народ русский, от мала до велика, поражен известием, что на царя преступную руку поднимал переодетый дворянин, а крестьянин, тут стоявший, спас жизнь своему и всенародному освободителю; когда всеми этими миллионами умов такое событие не могло быть понято иначе, как в смысле прямого знамения, проявленного божиим промыслом: в такое время даже незначительное наклонение весов правительства в пользу исключительных интересов дворянства и в ущерб крестьян могло бы вызвать взрыв народных страстей, удерживаемых ныне лишь доверием к царю и его правительству. (...)

Очевидно, что по крестьянскому делу невозможна никакая уступка домогательствам дворянской партии. Остается другая сторона ее домогательств: вопрос о правах политических. Но в этом отношении следует прежде всего уяснить: 3~?

==37

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

для кого требуются дворянской партией политические права?

Дворянство наше есть сословие многочисленное, обнимающее около миллиона душ; дворянские права одинаковы и для богача-аристократа, и для массы голодной молодежи, ищущей мест в канцеляриях или пробавляющейся писанием журнальных статей с обличительным оттенком. Неужели помышляют о том, чтобы наделить этот миллион душ какими-нибудь особыми политическими правами, которых не имело бы земство? Но это значило бы переделать Россию в шляхетскую республику, какой была старая Польша, где дворянство, столь же многочисленное, как в России, добыв себе от королей исключительные политические права и присвоив себе таким образом часть верховной власти, прежде принадлежавшей исключительно королям, вскоре довело правительство до совершенного бессилия, лишило простой народ всех гарантий закона и внутренней своей неурядицей повлекло государство к падению.

Конечно, никто... не пожелает для России повторения истории старой Польши, этого дворянского рая, как ее в то время называли. Поэтому люди, мечтающие о возможности исключительных политических прав для дворянства, придают своим притязаниям вид заботливости в пользу крупного землевладельца. (...) Требуют в пользу этих интересов коренного отступления от выборного начала, на котором основано все положение о земских учреждениях; они требуют допущения крупных землевладельцев по праву, а не по избранию в земские собрания и управы. Эта мера, кажущаяся на вид весьма незначительной и невинной, имела бы, однако, самую существенную важность, ибо она заключала бы в себе признание нового политического начала в России, именно принципа политической власти, принадлежащей лицу не по службе его, коронной или общественной, а по праву частной собственности', другими словами, это была бы уступка доли самодержавной власти в пользу некоторых привилегированных лиц, введение в России принципа западной аристократии. (...)

Печатается по: Исторический архив. Т. V. М.-—Л., 1950. С. 327—338.

ПРИМЕЧАНИЕ

' Согласно П. А. Зайончковскому, который сопровождает Записку К. Д. Кавелина комментариями (см. указ. издание, стр. 323—326), эта работа была написана в результате разговора К. Д. Кавелина

Î8

==38

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

с военным министром Д. А. Милютиным. Кавелин посетил министра и обсуждал с ним создавшееся политическое положение вскоре после покушения Каракозова на Александра II. Записка предназначалась Александру II и была передана ему Милютиным 20 мая 1866 г. Государь ее прочел и сказал, что «в ней есть много справедливого, но не все». Записка была оставлена без последствий. — Сост.

ВЗГЛЯД НА ЮРИДИЧЕСКИЙ БЫТ ДРЕВНЕЙ РОССИИ

(...) Удивительное дело! На одном материке, разделенном несколькими народами, Европа и Россия прожили много веков, чуждаясь друг друга, как будто с умыслом избегая всякого близкого соприкосновения. (...)

В истории — ни одной черты сходной, и много противоположных. В Европе дружинное начало создает феодальные государства; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношение между феодальной и удельной системой — как товарищества к семье. В Европе сословия, у нас нет сословий; в Европе аристократия, у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие, у нас одинаковое устройство городов и сел и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство, у нас нет рыцарства; там церковь, облеченная светской властью, в борьбе с государством, здесь церковь, не имеющая никакой светской власти и в мирском отношении зависимая от государства; там множество монашеских орденов, у нас один монашеский орден, и тот основан не в России; в Европе отрицание католицизма — протестантизм, в России не было протестантизма; у нас местничество, Европа ничего не знает о местничестве; там сначала нет общинного быта, потом он создается; здесь сначала общинный быт, потом он падает; там женщины мало-помалу выходят из-под строгой власти мужчин; здесь женщины, сначала почти равные мужчинам, потом ведут жизнь восточных женщин; в России, в исходе XVI в., сельские жители прикрепляются к земле; в Европе, после основания государств, не было такого явления. (...)

(...) Посторонние начала никогда не были насильственно вносимы в жизнь русских славян. Единственные, которым можно бы приписать это, — варяги — утонули

==39

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

и распустились в славянском элементе. Посторонние влияния были — это несомненно. Но они не были вынужденные, извне налагаемые, а естественные, свободно принимаемые. Вряд ли они были сильны; во всяком случае, они не могли нам дать ненационального, искусственного развития. Таким образом история вполне предоставила нас одним нашим собственным силам. Это еще более справедливо, если мы вспомним, что мы не сидели на плечах у другого народа, который, будучи просвещеннее нас, мог бы сообщить нам, даже против нашей воли, плоды своей высшей цивилизации. (...)

(...) Уничтожение удельной системы и соединение России в нераздельное целое под властью одного великого князя было не только началом новой эпохи в нашей политической жизни, но важным шагом вперед в развитии всего нашего внутреннего быта. Политическая система, созданная московскими великими князьями,— нечто совершенно новое в русской истории; она представляет полное отрицание всех прежних систем не в одних явлениях, но в самом основании. Ярославова система покоилась на родовом начале и раздробила Россию на княжества; семья после Андрея Боголюбского обратила княжества в вотчины, делившиеся до бесконечности. В московской системе территориальное начало получило решительный перевес над личным. Кровные интересы уступают место политическим; держава, ее нераздельность и сила поставлены выше семьи. В истории образования московского государства не столько важно стеснение и покорение уделов, принадлежащих не московским князьям, сколько постепенное увеличение части, оставляемой великому князю, и уменьшение частей прочих князей, его братьев: то было делом возрастающей силы, это — актом мысли,сознания.

Так сначала в государственной сфере происходит отрицание исключительно кровного, семейного начала, последнего, самого ограниченного круга кровного союза и кровных отношений. На сцену действия выступает личность. Она не произвольно выходит из кровного союза, ставит себя выше семьи: она отрицает их во имя идеи, и эта идея — государство. Появление государства было вместе и освобождением от исключительно кровного быта, началом самостоятельного действования личности, следовательно, началом гражданского, юридического, на мысли и нравственных интере-

ÎO

К оглавлению

==40

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

сах, а не на одном родстве основанного общественного быта. (...)

С Иоанна III московские государи принимают титул царя, усваивают многие принадлежности власти византийских императоров: герб двуглавого орла, регалии, венчание и помазание на царство; великокняжеский двор и придворные церемонии устраиваются по византийскому образцу. (...) Из-под великокняжеской вотчины проглядывает государство, отвлеченное нравственное лицо, имеющее свое физическое существование и самостоятельное, разумное значение. Образуется государственная территория — не случайное соединение земель, а правильное органическое тело, имеющее свою жизнь и свои потребности. Внешняя политика и деятельность московских государей, войны и мирные трактаты, приобретения земель перестают быть частным делом и получают высокое разумное значение. Ими удовлетворяются теперь потребности государства. Начало подданства начинает сменять начало холопства; является понятие о государственной службе, о гражданстве, о равенстве перед судом. Улучшения внутреннего управления, судопроизводства, обуздание произвола кормленщиков, законодательство, — все это показывает, что в московском государстве под старыми формами развилось уже новое содержание. (...)

III

Древняя русская жизнь исчерпала себя вполне. Она развила все начала, которые в ней скрывались, все типы, в которых непосредственно воплощались эти начала. (...)

Начало личности узаконилось в нащей жизни. Теперь пришла его очередь действовать и развиваться. Но как? Лицо было приготовлено древней русской историей, но только как форма, лишенная содержания. Последнего не могла дать древняя русская жизнь, которой все назначение, конечная задача только в том и состояли, чтоб выработать начало личности, высвободить ее из-под ига природы и кровного быта. Сделавшись независимой не через себя, а как бы извне, вследствие исторической неизбежности, личность сначала еще не сознавала значения, которое она получила...(...)

Впрочем, вдруг она не могла сделаться самостоятельной, начать действовать во имя самой себя. Она была совершенно неразвита, не имела никакого содержания. Итак, оно должно было быть принято извне; лицо должно было начать мыслить и действовать под чужим влиянием.

==41

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Такое влияние было для него необходимо и благодетельно. Оно освободило его от всего непосредственного, данного, развязало ему руки, возбудило к нравственному развитию и приготовляло к совершенной, безусловной самостоятельности.

Вот характер и значение эпохи внутренних преобразований, которая наступила в России в XVIII веке и окончилась недавно. В сфере политической и государственной личность ранее стала независимой; поэтому она впервые в ней начала действовать неограниченно и под европейским влиянием. В Петре Великом личность на русской почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фаза осуществления начала личности в русской истории. (...)

В начале XVIII века мы только что начинали жить умственно и нравственно. Мы были несчастные дети, окруженные самыми невыгодными условиями. К бедной внешней природе присоединились глубокое невежество, полувосточные привычки, которые держали нас в черном теле, в самых зачатках убивали всякое нравственное развитие, всякую общественность, всякую свободу и движение. (...)

Сверх того не забудем, что реформа особенно сосредоточилась в государственной сфере, в управлении; прочих сторон жизни она коснулась как будто мимоходом, и то большей частью там, где они соприкасались с государством. А мы знаем, каково было положение государства перед реформой и при Петре: со всех сторон враги, а войска, денег, средств им противостоять не было. В управлении — беспорядок и отсутствие централизации. Тут некогда было выжидать, действовать исподволь. Нужды были слишком настоятельны, чтоб можно было вести реформу медленно, спокойно, рассчитывая на много лет вперед.

Потом говорят, что эпоха преобразований отделила старую Русь от новой непроходимой бездной, ничем не наполненной, из нас сделала ни то, ни се, что-то среднее между древней Россией и Европой — амфибий человеческого рода. Но это не так. Внутренняя связь между древней и новой Россией, как мы видели, есть. Есть и внешняя, в событиях. Петр Великий ничего не знал о различии древней и новой России. Он был глубоко убежден, что продолжает дело своих предков; такое же убеждение имели и его сподвижники. Татищев беспрестанно сравнивает указы Петра с уложением и законами Иоанна, и не так, как мы теперь сравниваем

Ϊ2

==42

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Русскую Правду с варварскими законами германцев, а как постановления, дополнявшие друг друга в практике, относившиеся к одной и той же жизни, разрешавшие одни и те же вопросы. В самом деле, действия и законы Петра Великого — лучшее доказательство, как в его время обе России, потом различенные, были слиты в одно нераздельное целое. Мы скажем больше: ни один живой вопрос, возникший в древней Руси, не оставлен Петром Великим без разрешения. (...)

Самое важное, капитальное обвинение эпохи преобразований состоит в том, что она, будто бы, лишила нас народности и безусловно подчинила европейскому влиянию. Тут явнос недоразумение, частью от слова «народность», частью от отвлеченного взгляда на русскую историю.

Национальность, народность в разные эпохи развития имеют у одного и того же народа разные значения. (...)

Мысль, что через реформу мы потеряли или почти потеряли народность, есть не следствие изучения древней и новой истории России, а один из тех бессвязных воплей, которые вырвались из нашей груди, когда вместе с реформой одна фаза нашего развития кончилась, а другая не наступила. Тогда мы почувствовали какую-то усталость, нравственное расслабление, из которых, казалось, не было выхода. Допрашивая себя, откуда бы могла взяться эта преждевременная дряхлость, и думая, что за ней смерть, многие обратились к ближайшему прошедшему, придали ему страшный характер, осветили его траурным светом, обставили погребальными факелами. Им представилась, бесспорно, одна из величайших эпох нашей истории, время ее возрождения, картиной упадка и разрушения. Но эти краски ей чужды. Олицетворение древней и новой России родило такое отвлеченное воззрение. Многие подумали, что за европейским влиянием в России XVIII и начала XIX века ничего не было; что Европа, со всеми особенностями, перешла к нам и водворилась у нас на место прежнего. Если б так было, Россия была бы теперь так же похожа на остальные европейские государства, как Англия на Францию, Франция на Германию. А этого сходства совсем нет. Отчего же? Оттого, что не Европа к нам перешла, а мы оевропеились, оставаясь русскими по-прежнему; ибо когда человек или народ что-нибудь берет, заимствует у другого, он не перестает быть тем, чем был прежде. (...)

Вообще никогда не должно забывать, что эпоха преобразований, как все живущее, имела внутреннее единство, целость. Практические пользы, улучшения поглощали всю ^

==43

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

деятельность: об именах и названиях мало думали. Русское и иностранное — все сливалось в одно, чтоб вести Россию

вперед. (...)

(...) Внутренняя история России — не безобразная груда бессмысленных, ничем не связанных фактов. Она, напротив,—стройное, органическое, разумное развитие нашей жизни, всегда единой, как всякая жизнь, всегда самостоятельной, даже во время и после реформы. Исчерпавши все свои исключительно национальные элементы, мы вышли в жизнь общечеловеческую, оставаясь тем же, чем были и прежде — русскими славянами. У нас не было начала личности: древняя русская жизнь его создала; с XVIII века оно стало действовать и развиваться. Оттого-то мы так тесно и сблизились с Европой; ибо совершенно другим путем она к этому времени вышла к одной цели с нами. (...) И у ней и у нас речь шла тогда о человеке; сознательно или бессознательно — это все равно. Большая развитость, высшая степень образования, большая сознательность была причиной, что мы стали учиться у нее, а не она у нас. Но это не изменяет ничего в сущности. Европа боролась и борется с резко, угловато развившимися историческими определениями человека; мы боролись и боремся с отсутствием в гражданском быту всякой мысли о человеке. Там человек давно живет и много жил, хотя и под односторонними историческими формами; у нас он вовсе не жил, и только что начал жить с XVIII века. Итак, вся разница только в предыдущих исторических данных, но цель, задача, стремления, дальнейший путь один. Бояться, что Европа передаст нам свои отжившие формы, в которые она сама уже не верит, или надеяться, что мы передадим ей свои — древнерусские, в которые мы тоже изверились, значит не понимать ни новой европейской, ни новой русской истории. Обновленные и вечно юные, они сами творят свои формы, не стесняясь предыдущим, думая только о настоящем и будущем. (...)

Печатается по: Кавелин К. Д. Собр. соч. В 4 т. Т. 1. Монография по русской истории. СПб., 1897. С. 5—7, 13, 17,44—46, 56—66.

==44

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

ЧЕМ НАМ БЫТЬ?

ОТВЕТ РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «РУССКИЙ МИР»

В двух письмах

Письмо второе

(...) Как на исходе из хаоса и беззакония, в которых мы находимся, указывают обыкновенно или на революцию, или на политические гарантии. Автор статей «Чем нам быть?» отвергает, и весьма справедливо, оба способа в применении к России. Эта часть статей и места, где говорится о существе и значении верховной власти у нас, бесспорно лучшее из всего, что сказал «Русский мир». Особливо вопрос о верховной власти, как она выработалась в России исторически, поставлен совершенно верно и правильно. Политическая революция у нас, к счастью, невозможна, потому что в основе русского государства нет взаимно враждующих элементов. Социальная революция — худший из всех видов революций — к великому нашему благополучию, тоже невозможна, благодаря Положениям 19 февраля 1861 года, как ни искажены они в практическом применении, благодаря стараниям бывшего министра внутренних дел. Невозможность революций у нас есть потому наше счастье и благополучие, что даже там, где они возможны и представляются единственным выходом из запутанного положения, они, по своим последствиям, составляют зло, чуть ли не худшее того, которое ими устраняется. (...) Нам грозят, во всяком случае, не революции, а смуты, которые искусственно вызываются бессмысленным управлением, беспомощностью невежественных, полудиких масс, задавленных поборами и бесправием, и в то же время систематическим раздражением имущих и образованных слоев, которое сближает их в недовольстве с массами. (...)

Конституционные поползновения, идущие и из образованных слоев общества и из придворной клики, у нас совершенно бесплодны и только показывают нашу политическую незрелость и незнание России. Конституция только тогда имеет какой-нибудь смысл, когда носителями и хранителями ее являются сильно организованные, пользующиеся авторитетом, богатые классы. Где их нет, там конституция является

==45

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

ничтожным клочком бумаги, ложью, предлогом к самому бессовестному, бесчестному обману. Конституция, как она выработалась в Европе, есть договор между народом (собственно между высшими сословиями) и правителем. Где оба равносильны, там дело идет хорошо. Но где одна из сторон слаба, там властвует на деле та из них, которая сильнее, и она предписывает законы. (...)

При всесословном демократическом характере верховной власти в России, на который весьма верно указывает «Русский мир», при отсутствии у нас испокон века каст и замкнутых сословий, не имеющих ничего сходного с общественными группами по занятиям, ни с тягловыми служебными разрядами, созданными законом, как было у нас до Петра Великого, ни революции, ни конституция у нас немыслимы. Насущный наш вопрос совсем не политический, а административный. Нам нужны не новые преобразования взаимных отношений между сословиями, не политические обеспечения против исторически данной верховной власти. Все, что нам нужно и чего хватит на долгое время, — это сколько-нибудь сносное управление, уважение к закону и данным правам со стороны правительства, хоть тень общественной свободы. Огромный успех совершится в России с той минуты, когда самодержавная власть ускромнит придворную клику, заставит ее войти в должные границы, принудит волей-неволей подчиниться закону. Гнейст, глубокий знаток английской политической жизни, давно уже указывал на зло, происходящее для страны от господства в ней праздных, невежественных, развращенных, своекорыстных кружков из высших классов, толкущихся около двора и живущих царскими подачками и милостями. Он советовал совершенно устранить эти опасные элементы от государственного управления, предсказывая в противном случае великие несчастья и стране, и власти. Мы испытываем теперь на себе всю справедливость этих предостережений. Эти кружки, забравши силу, исподволь взяли назад почти все, что сделано у нас доброго в первые десять лет нынешнего царствования, и довели до того, что власть и народ перестали понимать друг друга. (...) У нас теперь единство власти есть фикция, мечта: его в действительности вовсе не существует. Правители, как все люди в мире, непременно кого-нибудь да слушают, непременно действуют под чьим-нибудь влиянием. Весь вопрос в том, кто оказывает это влияние и как оказывает? При теперешней нашей системе управления влияние могут иметь одни лица, принадлежащие к известному придворному кругу. Из этой среды поневоле берутся министры. Соединенные в комитете министров они представляют те же самые придворные элементы. Государственный совет на-

Ϊ6

==46

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

поднялся неспособностями или людьми, выжившими из лет, и потому это по первоначальному назначению почтенное, но впоследствии искаженное государственное учреждение не может иметь никакого влияния и существует в виде декорации, Правильного государственного учреждения, довольно самостоятельного и влиятельного, которое, не имея конституционного характера, но и не боясь министров, могло бы служить перед неограниченным русским монархом представителем интересов страны и народных нужд, стремлений и желаний, нет в России. Естественно, что при таком положении дел одна придворная обстановка и придворные кружки держат в руках судьбы нашей внутренней политики, законодательства и администрации. (...)

Я глубоко убежден, что только правильно и сильно организованное государственное учреждение административного, а не политического характера могло бы вывести нас из теперешнего хаоса и бесправия и предупредить серьезные опасности для России и власти, на которые нас насильственно и неудержимо толкает всесильное господство придворной клики. С таким учреждением до сведения верховной власти были бы доводимы правильным образом факты и события в том виде, в каком они действительно совершаются и как они понимаются всеми, а не с теми урезками, искажениями и произвольными толкованиями, с какими котерия представляет их в собственных интересах. (...)

В этих видах на первом плане стоит у нас создание административного или правительствующего сената, но совсем иначе организованного, чем теперешний 1-й департамент сената.

Главное значение административного сената, равного государственному совету и совершенно независимого от министра юстиции, должно быть правительственное. Он должен быть прочно и сильно организован и иметь всю необходимую самостоятельность. Цель его учреждения — дать единство управлению государства, положить конец бюрократическому произволу, служить перед верховной властью выражением потребностей и нужд государства и страны в противовес темным закулисным интригам придворной клики и ее своекорыстным наущениям. Этой важной и трудной задаче должно соответствовать устройство этого учреждения и его атрибуты.

Для выполнения своей задачи предполагаемый административный сенат должен быть учреждением коллегиальным, с числом членов не менее того, из какого составлен государственный совет.

4~7

==47

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

В административном сенате должны быть представлены все элементы государства, ибо соединение их и необходимо для выражения перед верховной властью нужд и потребностей государства и страны. С этой целью треть членов административного сената должна состоять из лиц, назначаемых непосредственно верховной властью, треть — назначаться по выбору губернских земств, треть — избираться самим сенатом. Избранные становятся сенаторами без утверждения. При таком составе в сенате будут представлены и администрация, и провинции, и, наконец, такие элементы и интересы России, которые не входят в два первые разряда. Сверх этих членов никто не может быть сенатором и пользоваться правами этой должности.

Если оказалось невозможным ввести в состав сената одновременно по одному выборному от каждой губернии, то следовало бы установить между губерниями, однажды навсегда, известную очередь для замещения выбывающих сенаторов новыми выборными из провинций.

Необходимо, чтобы в члены сената призывались не выбранные уже председатели губернских земских управ, а лица, особо избираемые для заседания в сенате, так как для той и другой должности требуются совсем различные условия

и способности.

Что касается до лиц, избираемых самим сенатом, то необходимо, чтобы права и власть его, в этом отношении, ничем не были стеснены или ограничены.

Административный сенат обновляется в своем составе не вдруг, а ежегодно одной третью, чтобы в нем большинство всегда состояло из членов опытных, знакомых с делами и порядком их ведения. Таким образом каждый член сената назначается или избирается, например, на три года; но по истечении этого срока он может быть назначен или избран вновь на такой же срок.

В продолжение всего времени пребывания своего в должности, сенатор не может занимать никакой другой, ни в государственной, ни в общественной, ни в частной службе. Он не может быть также удален из сената иначе, как по судебному приговору за уголовное преступление. За выражение своих мнений в заседаниях сената он не подлежит преследованию и ответственности.

Члены сената, выбывшие до истечения трехгодичного срока, замещаются на остальной срок новыми, по назначению или по выбору.

Члены сената, за все время пребывания своего в должности, получают определенное содержание, без различия назначаемых верховной властью от выборных.

==48

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Такими мерами будут вполне обеспечены за членами административного сената все условия, необходимые для образования прочного, самостоятельного государственного учреждения.

Внутренняя организация сената должна быть предоставлена ему самому. Он же может и изменять ее, смотря по надобности, удобству и указаниям опыта. От него самого зависеть будет разделиться на департаменты или составлять по всем делам одно общее собрание, распределять занятия между своими членами, образовывать специальные комиссии для предварительной подготовки дел, определять порядок заседаний и делопроизводства и прочее. Все дела докладываются сенаторами. Избрание, определение и увольнение секретарей и чиновников канцелярии принадлежат самому сенату.

Гласность рассуждений и прений административного сената я не считаю необходимой. При полной свободе членов выражать свои мнения, не подвергаясь никакой ответственности, и при других личных гарантиях членов сената гласность его рассуждений, при нашей падкости к популярничанью и эффектам, могла бы скорей вредить, чем приносить пользу деятельности этого государственного учреждения. Чем меньше будет для членов повода рассчитывать на ораторский успех за стенами сената, тем дельней и основательней будут их рассуждения.

Председатель сената есть Государь Император. Первоприсутствующий, председательствующий в сенате в отсутствие Императора, утверждается им из числа двух или трех кандидатов, избираемых сенатом.

При такой организации административный сенат будет учреждением прочным, значительным и достаточно высоко поставленным, чтобы не подчиняться ничьим влияниям, кроме непосредственных велений государя.

Атрибуты власти административного сената должны соответствовать его назначению в составе наших государственных учреждений.

Комитет министров есть учреждение устарелое, бесполезное и при теперешнем своем составе вовсе не достигающее цели. Оно подлежит упразднению, тем более что серьезные дела этого учреждения уже отошли в совет министров.

Первый департамент сената слишком бессилен, чтобы держать администрацию в должных границах и сообщать ей необходимое единство. Он тоже подлежит упразднению.

Затем государственный совет, с отделением от него судебной власти, есть учреждение по преимуществу законо-

==49

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

дательное. Административные дела, ныне ему предоставленные, вовсе ему не свойственны.

Административный сенат, как высшее административное государственное учреждение, должен соединить в себе все дела и власть, разделенные теперь между государственным советом, комитетом министров и первым департаментом правительствующего сената. Маловажные из этих дел, которые лишь случайно ведаются теперь высшими государственными учреждениями, должны быть предоставлены решению министерств и управляющих отдельными частями по принадлежности. Это легко выяснится при проектировании органического закона об административном сенате.

Необходимо, чтоб отчеты министров и главных управлений передавались на рассмотрение этого учреждения и чтоб ему предоставлено было право требовать от всех министерств и управлений отдельными частями доставления сведений и разъяснений, какие он признает нужным от них потребовать. Он имеет также право приглашать к участию в своих занятиях с совещательным голосом все те лица, которые, по его соображениям, могут быть для него почему-либо полезными.

Наконец, административному сенату должно быть предоставлено право, по собственному почину и собственной властью, производить, посредством своих членов, ревизию министерств и управлений отдельными частями, а также мест и учреждений, им подчиненных.

Одним из главных атрибутов административного сената должно быть право представлять верховной власти, на ее усмотрение, соображения свои о ходе различных отраслей государственного управления и о необходимых общих законодательных и административных мерах, касающихся исключительно внутреннего состояния государства. От верховной власти будет уже зависеть дать этим соображениям дальнейший ход или оставить их без последствий.

Административный сенат, как государственное учреждение в стране, управляемой неограниченной монархической властью, имеет только совещательную, а не решительную власть. Заключения его, в виде ли общих соображений, или проектов общих мер и предположений, или определений по текущим делам, приводятся в исполнение не иначе, как с высочайшего утверждения. Только изложенные выше атрибуты административного сената, не будучи ни общими мерами, ни решениями, а лишь способами и средствами для исполнения лежащих на нем обязанностей, предоставляются его власти и не требуют утверждения.

К оглавлению

==50

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Сам административный сенат не исполняет своих решений, утвержденных верховной властью. Но ему должно быть предоставлено право наблюдать и настаивать на точном их исполнении, употребляя для того те из законных способов, которые он признает наиболее целесообразными и удобными. Как эти способы, так и право входить по исполнению его решений в сношения с кем следует должны быть предоставлены его непосредственной власти.

Таково должно быть, в главных и общих чертах, учреждение, которого у нас недостает и которое, по моему убеждению, могло бы, мало-помалу, дать нам связность и излечить нас от обезличения. Хаос и путаница в управлении государством и в наших головах происходят единственно от того, что нет цельности и связности в нашем высшем государственном управлении. (...)

Печатается по: Кавелин К. Д. Собр. соч. В 4 т. Т. 2. Публицистика. СПб., 1898. С. 893—903.

МЫСЛИ О ВЫБОРНОМ НАЧАЛЕ

(...) Представители... имеют двоякое назначение: они, во-первых, заправляют делами обществ и учреждений в пределах полномочия, которым облечены, и, во-вторых, представляют эти общества и учреждения перед всеми прочими лицами, действительными или фиктивными.

По мере того, как мы подымаемся из частной жизни к жизни общественной и государственной, представительство, в изложенном смысле, появляется все чаще и чаще; наконец, непосредственно за себя действующие живые лица совершенно исчезают; остаются только представители отвлеченных начал и воображаемых, фиктивных лиц. Рядом с тем представительство получает обязательный характер и становится независимым от частного усмотрения и произвола. Это и естественно. В общественной и государственной сфере действуют уже не непосредственные лица, а принципы. начала, представляемые живыми людьми. В государственном управлении, областном и центральном, все совершается через представителей. Каждое должностное лицо не только представляет должность, сан, в которые облечен, но и ту

5Î

==51

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

власть, которой подчинен в порядке правительственной и служебной иерархии. Каждый чиновник действует в делах управления не своим лицом, а во имя должности, которую занимает; каждый есть в то же время орган власти и в этом смысле ее представитель.

(„.) Мы только потому сочли необходимым освежить в памяти читателей эти элементарные понятия, что в наших разговорах под представительством почти всегда подразумевается только один из многих его видов, именно представительство государственное и притом только выборное. Рассуждая о нем, мы редко обращаем должное внимание на те видоизменения, которым представительство подвергается, становясь государственным учреждением, и, сами того не замечая, подводим последнее под начало первого. Постараемся в немногих словах пояснить, к каким ошибкам это ведет.

В частной жизни, в устройстве обществ, корпораций и общественных союзов, образовавшихся по свободному почину частных людей, формы юридических отношений и порядок общежития определяются доброй волей и взаимным соглашением заинтересованных лиц. (...)

Рядом с этими элементами общественного и государственного быта существуют другие, определяющие формы общежития и государственное устройство помимо усмотрения частных лиц. Везде и всюду, даже в государствах, возникших из свободных ассоциаций, религия, национальность, территория, отношения к соседним народам и державам, наконец разные обстоятельства и случайности и установившиеся под влиянием этих данных, вследствие продолжительной оседлости на одних местах, предания и нравы, образуют тот не зависящий от воли отдельных лиц элемент, которого они не могут не признавать, с которым волей-неволей должны считаться. Смотреть на этот элемент только как на исторический, преходящий, невозможно; он входит в жизнь государств, как постоянное физиологическое условие, хотя и изменяется в своих формах. Такие его изменения — всегда результат продолжительного и притом совокупного действия всех элементов народной и государственной жизни, а не одного желания и усилия лиц, входящих в состав государства. Этот не зависящий от личного произвола элемент лежит, как мы сказали, в самих условиях устроенного общежития и играет огромную роковую роль в определении

==52

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

формы и устройства не только государственного, но и частного быта. (...)

Особенно обширное применение имеет недобровольное, обязательное представительство в жизни государства и в правительственной организации. Как сказано выше, всякий сан, всякая должность, всякая власть, от главы государства до низшего чина, представляются живыми лицами, из которых наибольшая часть суть представители не по воле и усмотрению частных людей, а по закону или назначению высшей власти. Вместе взятые, они образуют правительственную организацию, которая представляет государство в делах внутренних и внешних. Представительство этого рода существенно отличается от частного. Государственное устройство, политические формы — произведение не одной воли и деятельности лиц, но вместе, как мы видели, и множества других условий, не зависящих от личного произвола. Уже по одному этому, начала частного представительства неприменимы вполне к государственному быту. Но есть этому, кроме того, и другая более глубокая причина. Как только мы из сферы частной жизни и частных интересов подымемся в сферу организованной общественности, а тем более в высшую ее форму, в жизнь государства, мы имеем уже дело не с отдельными лицами, а с отвлеченными началами. (...) Этим объясняется, почему все попытки перенести в государственную жизнь начала частного представительства оказывались неудачными. (...)

III

Многие убеждены, что выборное государственное правительство, рядом с данным правительственным механизмом, который тоже представляет государство, или положительно вредно, или по крайней мере совершенно излишне. (...) К чему же может послужить выборное представительство? Ничего не улучшая, не отвечая практической потребности, оно только осложнит и без того сложный правительственный состав и, вдобавок, искусственно возбудит трудный вопрос об отношениях этой ненужной приставки к существующей правительственной организации. Опыт почти всех государств показывает, что введение выборного представительства сопровождалось важными затруднениями, нередко народными волнениями, и много времени проходило, пока наконец этот бесполезный придаток прилаживался к правильному отправлению правительственных дел и становился по возможности безвредным.

==53

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Так рассуждают многие знающие и просвещенные люди, и'было бы несправедливо приписывать их взгляд одной лишь отсталости или предубеждениям, внушенным теми или другими задними мыслями. Рассмотрим же, в какой мере они правы.

Противники выборного административного представительства особенно налегают на неудобства, трудности и опасности, неминуемые, по их мнению, при его установлении. Не умаляя важности этих опасений, мы позволим себе однако спросить: разве они не относятся в одинаковой мере ко всяким вообще существенным государственным преобразованиям, бывшим и будущим? Большие неудобства, трудности и своего рода опасности представляли и отмена винной откупной системы, и установление земского самоуправления, и судебная реформа, и введение всеобщей воинской повинности. Всего более неудобств, трудностей и серьезных опасностей представляла отмена крепостного права. Однако от того преобразования не остановились и совершены (...)

Итак, вся сила в том, нужно и полезно ли выборное государственное представительство, когда существует правильная государственная организация по закону и назначению власти?

В ответ на этот вопрос мы не станем ссылаться на общественное мнение, ибо одни думают об этом предмете так, другие иначе. Поэтому обратимся лучше к истории — этому совершенно достоверному свидетелю в практических вопросах и беспристрастному посреднику в спорах между разными взглядами. Что же она говорит? Она самым определенным образом доказывает, что у всех древних и новых народов, в жизни которых замечается какое-нибудь движение и стремление к улучшению общественных и политических форм, рано или поздно, непременно вводится, в том или другом виде, выборное государственное представительство, заменяя и исключая у одних народов существующую государственную организацию, у других только дополняя ее новым элементом. Это показывает, что введение выборного государственного представительства не есть прихоть отдельных личностей, а вызывается потребностями государственной жизни. Не будь их, и оно не было бы таким распространенным, всеобщим явлением. Стало быть, нельзя считать его излишним и бесполезным, а того менее вредным и опасным. (...)

Потребность в выборном представительстве вытекает из общих условий развития органической жизни. Во всяком организме, пока он живет и развивается, происходит постепенное расчленение его органов и отправлений и постепенная выработка, возможное усовершенствование тех и других.

==54

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

Закон расчленения или дифференциации есть один из основных, коренных законов органической жизни, и то, что мы называем прогрессом, есть лишь неточное его название. В естественных науках он подмечен и исследован не только в жизни отдельных организмов, но и в развитии всей организованной жизни (...)

Тот же закон и с таким же значением нетрудно подметить и проследить и в развитии организованного человеческого общежития. Каждое устроенное общество и государство есть тоже организм, составленный из живых людей. По мере того как он живет, он получает все более и более сложные и вместе с тем более и более определенные и выработанные формы. Чем общественный или государственный организм развитее, тем явственнее выступают все его органы, тем деятельность каждого из них заметнее обособляется от деятельности других. Как в живом, развитом теле каждый орган, каждая точка живут, кроме общей, еще и своей особой жизнью, так и в развитом государственном организме.

В законе расчленения — источник полноты жизни, тонкости и выработанности органов и совершенства их деятельности, но в нем же и причина разных ненормальных, болезненных явлений и ослабления организма. (...)

Последствия чрезмерного расчленения можно наблюдать и в жизни обществ и государств. Эгоизм, равнодушие к общественным делам, крестьянские разделы, распадение общинного землевладения и все подобные им характерные явления суть факты расчленения и индивидуализации. Противопоставление правительства народу и народа правительству, сословные привилегии, обособление суда, казны, администрации, различных ведомств, до забвения их единства и солидарности между собой и с той средой, в которой призваны действовать; борьба сословий, церкви с государством и т. п. суть последствия дифференциации органов и составных элементов государства, доведенной до прискорбных крайностей. В небольших и несложных обществах, где общность интересов и выгоды единения близки и понятны каждому, обособление редко, только в исключительных случаях, принимает размеры, вредные для единства и целости политического тела. В больших государствах, напротив, все ему благоприятствует. Непосредственное единение людей затрудняется обширностью территории, разноплеменностью, разноверием населения и различием исторических судеб провинций; правительственный механизм по необходимости сложен и имеет многочисленный личный состав; ведомства, соответственно потребностям обширного государства и его управления, принимают большие размеры,

==55

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

что и способствует их выделению, обособлению и стремлению жить самостоятельной жизнью, превратиться в особые организмы, разобщенные от жизни страны и государства. Благодаря всем этим обстоятельствам, наклонность к дифференциации обнаруживается с большей или меньшей силой не только в составных частях государства, но и в правительственной сфере между учреждениями и ведомствами, служащими органами государственной власти, следовательно, именно в тех сторонах государственной жизни, которые всего необходимее предохранить от излишеств расчленения, так как здесь-то оно и приносит наиболее вреда правильному развитию государственного организма. Чтоб умерить этот процесс, сначала везде прибегают к различным административным мерам: учреждают многие инстанции, производят более или менее частые ревизии, устанавливают подробный контроль высших установлений над низшими, облекают первых огромной властью над последними и над должностными лицами, вводят сильную централизацию дел и т. п. Но все эти меры оказываются бессильными и только замедляют и запутывают ход правительственных дел, усложняя его лишними установлениями и должностями: остановить чрезмерное расчленение правительственного механизма они не в состоянии. Для этого есть только одно верное и действительное средство — установить живую, непосредственную связь между ним и общей жизнью государства. Таким средством является выборное государственное представительство. Оно, как кровь в теле, объединяет все составные части государственного организма, устанавливает между ними непрерывное взаимодействие, периодически обновляет государственный механизм притоком свежих сил и тем разлагает все вредные застои.

Таким образом, потребность в выборном государственном представительстве зарождается, если можно так выразиться, в физиологических условиях государственной жизни. Рост и развитие каждого государства, в особенности обширного, необходимо вызывают на очередь вопрос о представительстве. Он не есть признак ослабления или упадка, а служит признаком мощи и здоровья государственного тела, ибо появляется при правильном ходе государственной жизни, когда правительственный механизм вполне сложился и окончательно выработался.

Печатается по: Кавелин К. Д. Собр. соч. В 4 т. Т. 2. Публицистика. СПб., 1898. С. 910—919.

==56

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

НАШ УМСТВЕННЫЙ СТРОЙ

(...) Всем известно, из каких элементов сложилась европейская жизнь и развилась европейская культура. В основание европейской общественности легла сильно развитая личность. Личная независимость, личная свобода, возможно нестесненная, всегда были исходной точкой и идеалом в Европе. Весь ее гражданский и политический быт, сверху донизу; был построен на договорах, на системе взаимного уравновешения прав. Европа долго боролась, прошла через целый ряд глубоких потрясений, прежде чем ей наконец удалось справиться с разрозненностью и замкнутостью враждебных друг другу союзов, ввести их в некоторые границы и подчинить условиям правильно организованного государства. (...)

Сильно поставленная индивидуальность и естественное ее последствие — замкнутая корпорация — тормозили дело политического и гражданского объединения. Поэтому, когда время приспело, мысль обратилась в Европе на то, что особенно озабочивало людей, — на выработку объективного права, в противоположность субъективным, личным притязаниям. Потому-то первое, а не последнее, так ярко выдвинуто европейской мыслью и наукой на первый план. Об индивидуальном, личном нечего было заботиться; оно и без того слишком выпукло заявляло себя всюду, и отстаивать его теоретически не было никакой надобности. Как предполагаемая и более или менее враждебная началу объединения личность, индивидуальность оставлена наукой в стороне; наука занялась преимущественно общим, объективным, сравнительно более слабым, пришла к нему на помощь и объяснила и обставила его теоретически с особенным вниманием. (...)

Спрашиваем: имеет ли такая постановка вопросов. хоть что-нибудь общего с тем, что мы видели и видим у себя?

Чрезмерным развитием личной энергии, железной стойкостью лица, его необузданным стремлением к свободе, его щепетильным и ревнивым охранением своих прав мы, кажется. никогда не имели повода хвалиться. Юридическая личность у нас, можно сказать, едва народилась и продолжает и теперь поражать своей пассивностью, отсутствием почина и грубейшим, полудиким реализмом. Во всех слоях нашего общества стихийные элементы подавляют индивидуальное развитие. Не говорю о нравственной личности в высшем значении слова: она везде и всегда была и есть плод развитой интеллектуальной жизни и всюду составляет исключение из общего правила. Нет, я беру личность в самом простом, 5~1

==57

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

обиходном смысле, как ясное сознание своего общественного положения и призвания, своих внешних прав и внешних обязанностей, как разумное поставление ближайших практических целей и такое же разумное и настойчивое их преследование. И что же? Даже в этом простейшем смысле личность составляет у нас почтенное и, к сожалению, редкое изъятие из общего уровня крайней распущенности во все стороны. В нас аппетиты часто бывают развиты до болезненности, но нет ни охоты, ни способности трудиться, с целью удовлетворить им, бороться с препятствиями, отстаивать себя и свою мысль. Оттого в ходе общественных и частных наших дел нет ни обдуманной системы, ни даже последовательности, нет преемственности от поколения к поколению, и потому нет капитализации труда, знания и культурных привычек. Сменились люди, и дело пропадает; все идет совсем иначе до тех пор, пока случай не натолкнет опять на то же дело другого человека, который выкопает его из-под спуда, стряхнет с него архивную пыль и опять пустит в ход, чтобы после него оно снова было брошено и забыто. Так как в нас самих нет никакой устойчивости, то ее нет и быть не может и в нашей обстановке, которая всегда есть живое отражение и человека и общества. (...)

Излишней пытливостью и смелостью мысли, чрезмерным напряжением и развитием умственной деятельности, перехватывающей через край, переступающей сильным размахом границы возможного, — этими недостатками мы тоже не страдаем. Напротив, мы слишком мало думаем; элемент мышления у нас почти равен нулю, не принимает почти никакого участия в наших делах и предприятиях, а потому и не входит определяющим, существенным элементом в наше миросозерцание и нашу практическую деятельность. (...) Не будучи прикована к нашим ежедневным нуждам, трудам и заботам, не имея балласта, она легко улетучивалась в фантазию и бред. Исподтишка мы подсмеивались над узостью европейской мысли, над ее точностью и педантизмом, не подозревая, что в Европе мысль не забава, как у нас, а серьезное дело, что она там идет рука об руку с трудными задачами действительной жизни и подготавливает их решение. Только мысль, подобно нашей, служащая игрушкой, способна испаряться в широкие отвлеченности, терять почву из-под ног; там, где она запряжена в тяжелый воз ежедневной жизни, она, по необходимости, и узка, и одностороння. Мы же воображаем, что широкими отвлеченностями решаются мировые вопросы; нам и в голову не приходит, что, совсем напротив, с ними люди, на деле, только бесплодно вертятся в пустоте, убаюкивая свою лень. Призраками, которые мы считаем последним словом науки, мы только благовидно

==58

КАВЕЛИН КОНСТАНТИН ДМИТРИЕВИЧ

оправдываем наше высокомерное и безучастное отношение к нашей печальной ежедневности. (...)

(...) Принимая из Европы без критической проверки выводы, сделанные ею для себя из своей жизни, наблюдений и опытов, мы воображаем, будто имеем перед собой чистую, беспримесную научную истину, всеобщую, объективную и неизменную, и тем парализуем собственную свою деятельность в самом корне, прежде чем она успела начаться. (...)

(...) Предвидеть у нас другие выводы можно потому, что условия жизни и развития в Европе и у нас совсем иные. Там до совершенства выработана теория общего, отвлеченного, потому что оно было слабо и требовало поддержки; наше больное место — пассивность, стертость нравственной личности. Поэтому нам предстоит выработать теорию личного, индивидуального, личной самодеятельности и воли. В Европе, в силу исторических обстоятельств, личное, субъективное убеждение оставлено в тени; нам, по нашим· историческим условиям, надо, напротив, с особенным вниманием разработать вопрос о субъективной истине, высвободить ее из-под давления истины объективной, возвратить ей права, отнятые по ошибке и недоразумением, и самым точным образом разграничить между собой тот и другой вид истины. Словом, мы должны делать то же и так же, как европейцы: путем науки, исследования, знания мы должны выдвинуть на первый план не то, чем мы сильны, а то, чем мы слабы. У нас лицо расплывается в стихийных элементах; стало быть, все наши умственные силы и вся наша творческая деятельность должны быть направлены на то, как бы его укрепить и развить. Только когда у нас разовьется индивидуальное начало, когда народится и на Руси нравственная личность, может измениться и наша печальная ежедневная действительность. Теперь наша практика представляет либо рутинное, бессознательное продолжение привычек, имевших когда-то свое значение, но с изменившимися обстоятельствами потерявших смысл, или же бесплодное отрицание неприветной действительности; тогда наша практическая деятельность превратится в воспроизведение в реальном мире преобразующей, просветляющей и обновляющей мысли. (...)

Печатается по: Кавелин К. Д. Собр. соч. В 4 т. Т. 3. Наука, философия и литература. СПб., 1899. С. 878— 879, 881, 883, 885—886.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Кавелин К. Д. Наш умственный строй. М., 1989.

==59

00.htm - glava04

данилевский николай яковлевич

(1822—1885). Образование получил в Царскосельском лицее, затем в Петербургском университете, где защитил степень магистра ботаники. В 1879 г. Н. Я. Данилевский стал директором Никитского ботанического сада. В 1871 г. опубликовал книгу «Россия и Европа», которая принесла ему известность, вызвав широкий спектр откликов — от острой критической отповеди В. С. Соловьева до провозглашения ее «катехизисом славянофильства». В этой книге, говоря о становлении русской государственности, Данилевский подчеркивает: воздвигнутое русским народом государственное здание основано не на костях попранных народностей, а посредством исторической, «нисколько не насильственной ассимиляции» племен, не заключавших в себе «ни зачатков исторической жизни, ни стремлений к ней», или принятием под свой кров и защиту таких народов, которые, «будучи окружены врагами, уже потеряли свою национальную самостоятельность или не могли далее сохранять ее». Основополагающая идея Данилевского: каждый народ (или группа народов) принадлежит к определенному культурноисторическому типу. «С общей культурно-исторической точки зрения Россия не может считаться составной частью Европы ни по происхождению, ни по усыновлению». Напротив, ей предстоят только две возможности: или вместе с прочими славянами образовать особую, самостоятельную культурную единицу, или лишиться всякого культурно-исторического значения — быть ничем. Противостоять враждебным попыткам Запада растворить славянство в европействе, защитить и объединить славян, сохранить и упрочить свою самобытность, традиции, культуру — такова историческая миссия России. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

К оглавлению

==60

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

РОССИЯ И ЕВРОПА

Глава Χ

РАЗЛИЧИЯ В ХОДЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ВОСПИТАНИЯ

(...) Народности, национальности суть органы человечества, посредством которых заключающаяся в нем идея достигает в пространстве и во времени возможного разнообразия, возможной многосторонности осуществления. (...) Народность составляет поэтому существенную основу государства, самую причину его существования, — и главная цель его и есть именно охранение народности. Из самого определения государства следует, что государство, не имеющее народной основы, не имеет в себе жизненного начала и вообще не имеет никакой причины существовать. Если, в самом деле, государство есть случайная смесь народностей, то какую национальную честь, какую национальную свободу может оно охранять и защищать, когда честь и свобода их могут быть (и в большинстве случаев не могут не быть) друг другу противоположны? На что идут миллионы, поглощаемые флотами, армиями, финансовым управлением, государственным долгом таких государств? — ни на что, как на оскорбление и лишение народной чести и свободы народностей, втиснутых в его искусственную рамку. Что значит честь и свобода Турции, честь и свобода Австрии, честь и свобода бывшей Польши? — не иное что, как угнетение и оскорбление действительного народного чувства и действительной национальной свободы народов, составляющих эти государства: греков, сербов, болгар, чехов, русских, румын, недавно еще итальянцев. Эти государства могут быть по сердцу только тем, кому они дают средства к этому угнетению и оскорблению: турецкой орде в Турции, небольшому клочку немцев, а с недавнего времени и мадьяр, в Австрии, оторвавшемуся от своей народности и от славянского корня польскому шляхетству и католическому духовенству.

Из этого национального значения государства следует, что каждая народность, если получила уже и не утратила еще сознание своего самобытного исторического национального значения, должна составлять государство и что одна народность должна составлять только одно государство. Эти положения подвержены, по-видимому, многим исключениям, но только по-видимому.

==61

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

Первое положение, утверждающее, что всякая национальность имеет право на государственное существование, по необходимости ограничивается условием сознания этого права, ибо бессознательной личности, ни индивидуальной, ни народной, быть не может, и лишать этой личности того, кто ее не имеет, невозможно. (...) Но как бы то ни было, если племя, находящееся на такой еще несознательной ступени развития, обхватывается другим, уже начавшим свой политический рост, то первое поглощается последним; ибо не может же племя, более могучее и зрелое, остановить рост свой потому, что ему на пути встречаются эти племенные недоростки. Если между деревом и его корой попадется посторонний предмет, дерево обрастает его, включает в свою массу. Но с народами бывает еще нечто иное: в племенной, этнографический, а не исторический период своего бытия они обладают значительною гибкостью, мягкостью организма. Не подвергнувшись еще влиянию своего особого образовательного начала, они сохраняют способность легко вступать в тесное соединение с другими народностями точно так же, как многие химические вещества вступают в соединение между собою только в состоянии зарождения (in statu nascenti). Эти этнографические элементы производят смешанный тип, если они между собою равносильны; или только немного изменяют главный тип, если одно из соединяющихся племен значительно преобладает численностью или нравственною уподобляющею силою. (...)

Если существеннейшая цель государства есть охрана народности, то очевидно, что сила и крепость этой народной брони должна сообразоваться с силою опасностей, против которых ей приходилось и приходится еще бороться. Поэтому государство должно принять форму одного централизованного политического целого там, где опасность еще велика; но может принять форму более или менее слабо соединенных федеративною связью отдельных частей, где опасность мала.

Национальность не составляет, однако, понятия столь резкого, чтобы все не принадлежащее к ней было ей совершенно чуждо в одинаковой мере. Такого резкого отграничения не представляет даже индивидуальность личная. Та и другая имеют с другими национальностями или индивидуальностями более или менее тесную родственную связь, которая может быть столь тесна, что свобода и честь этих сродных существ столь же близко до них касаются, как и их собственные, и совершенно между собою неразделимы. Такие группы образуют семейства лиц и народов; и народы, о2

==62

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

если имеют такие семейства, не могут оставаться в совершенной между собою отдельности. Как, однако же, ни тесна эта связь, она не может совершенно стереть границ ни народной, ни индивидуальной личности. Поэтому хотя бы народы были и очень близки между собою, но, если они сознают себя особыми политическими целыми, они в одно государство безнасильственно сложиться не могут; но для взаимной защиты, для возвеличения каждой отдельной народности и для укрепления их естественной связи должны составлять федерацию, которая в свою очередь (смотря по величине опасностей, среди которых предназначено ей жить и действовать) может представлять связь различной силы и крепости: может принять форму союзного государства, союза государств или просто политической системы. Первая будет иметь место, когда вся политическая деятельность союза сосредоточена в руках одной власти, а членам союза предоставлена самая обширная административная автономия. Вторая — когда, при политической самостоятельности частей, они связаны неразрывным договором общего внешнего действия, как оборонительного, так и наступательного. Третья — когда эта общность действия обусловлена лишь одним нравственным сознанием, без всякого определенного положительного обязательства. В первых двух случаях связь обеспечена не только общею законодательною властью, объемлющею более или менее обширную сферу деятельности членов союза, но и властью судебною, разрешающею вопросы, которые возникают от приложения этих законов к частным случаям, и властью исполнительною, имеющею приводить в исполнение судебные решения. Напротив того, в случае политической системы — ни судебной, ни исполнительной союзной власти не существует; само же союзное законодательство, выражающееся в международных договорах, относится лишь к частным случаям, имеет силу именно только относительно этих случаев во всей их частности, без всякой обязательности (даже нравственной) подчиняться проистекающим из них выводам, хотя бы и самым естественным, логически необходимым. Можно, конечно, сказать, что и в союзе государств фактически может не существовать принудительной власти, как мы недавно видели на примере Пруссии, не подчинившейся союзному решению. Но такой случай возможен и в государстве, если только ослушник имеет достаточно силы, дабы противиться государственному закону. Напротив того, в системе государств по самой сущности ее не существует имеющей обязательную силу судебной и исполнительной власти, что, в сущности, равнозначно

==63

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

совершенному отсутствию таковых, почему и всякое нарушение интересов одного или нескольких членов системы другими может быть не иначе восстановлено, как насилием, т. е. войною, или добровольным примирением.

Итак, формы политически централизованного государства, союзного государства, союза государств и политической системы обусловливаются, с одной стороны, отдельностью народных личностей, служащих их основанием, и степенью их сродства между собою, с другой стороны, степенью опасности, угрожающей национальной чести и свободе, которым государства должны служить защитою и обороною. Неверное понимание этих отношений никогда не остается безнаказанным и ведет к самым пагубным последствиям. Так, например, по степени национального сродства все греческие племена могли бы составлять одно государство, ибо имели один язык, одну религию, одни предания и т. д. Но, развиваясь в стране, весьма хорошо защищенной природою — морем и горами, удаленной от враждебных народностей, еще даже не образовавшихся, они долгое время находились вне всякой внешней опасности; поэтому без неудобства могли бы образовать из себя союзное государство или даже союз государств, чему и было положено начало в некоторых общих учреждениях: в амфиктионовом суде, в общем дельфийском казнохранилище, в общих играх и т. п. Но греческие государства тяготились всякою связью и составили из себя только политическую систему. Внешние опасности наступили, но и они не могли заставить их теснее соединиться между собою; и, когда рознь их зашла уже очень далеко, они отвергли якорь спасения, брошенный им великим македонским государем Филиппом. Только силою подчинились они спасительному единству и сохраняли его, только пока эта сила действовала. Поэтому греки погибли как нация гораздо ранее, чем живые народные эллинские силы совершенно иссякли. Греческая культура должна была доживать свой век, слоняясь по чужим углам — в Египте, в Пергаме, и, наконец, везде она должна была подчиниться уже чуждому ей Риму.

Ежели национальность составляет истинную основу государства, самую причину и главную цель его бытия, то, конечно, и происхождение государства обусловливается сознанием этой национальности как чего-то особого и самобытного, требующего соединения всех личных сил для своего утверждения и обезопасения; и поводом к образованию государства будет служить всякое событие, которое возбуждает это сознание, — всякое противоположение других нацио-

==64

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

нальностей, точно так, как ощущение противоположности внешнего мира с внутренним приводит к сознанию индивидуальной личности. Никто теперь не думает, чтобы какое-либо условие, договор, контракт служили основанием государства; так же, как никто не думает, чтобы подобное условие создало язык. Но таким основанием не может даже считаться прирожденный человеку инстинкт общественности, ведущий только к сожительству в обществе (родом, племенем, общиною), а не к государству. Для сего последнего нужно нечто большее, необходим внешний толчок, приводящий племена к ясному сознанию их народной личности, а следовательно, и к необходимости ее защиты и охранения. По крайней мере, мы не знаем примера, чтобы какое-либо государство образовалось без такого внешнего толчка — одного или нескольких, одновременно или последовательно возбудивших в племени народное сознание. Могло ли бы без него развиться государство — сказать трудно. Во всяком случае для такого образования государства (из одних внутренних побуждений) было бы потребно неосуществимое на практике стечение обстоятельств. Именно необходимо бы было отсутствие всяких внешних и внутренних возмущающих влияний в течение чрезвычайно долгого времени, чтобы присущая человеку усовершаемость, приводящая к усложнению его отношений к природе и к себе подобным, могла выказать, будучи совершенно предоставлена самой себе, всю заключающуюся в ней внутреннюю силу под влиянием одних природою противопоставляемых препятствий.

По всем вероятиям, государство, образующееся в таких идеальных условиях, приняло бы форму федерации, но федерации совершенно иного характера, нежели все те, которые мы знаем. Именно государственное верховенство должно бы в ней заключаться не в целом, а в самом элементарном общественном союзе — в деревенской или в волостной общине, и взаимная связь и зависимость должна бы быть тем слабее, чем выше порядок группы, этими общинами составляемой, т. е. связь окружная была бы сильнее и теснее уездной, уездная — областной, областная — краевой, краевая — государственной. (...)

Первый толчок, положивший начало тысячелетнему процессу образования Русского государства, был сообщен славянским племенам, рассеянным по пространству нынешней России, призванием варягов. Самый факт призвания, заменивший для России завоевание, существенно важный для психологической характеристики Славянства, в занимающем нас теперь отношении не имеет большого значения. И англосаксы были призваны британцами для защиты их от набегов

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

пиктов и скоттов; со всем тем, однако же, порядок вещей, введенный первыми в Англии, ничем существенным не отличается от того, который был введен в других европейских странах, и призвание в этом случае по своим последствиям было равносильно завоеванию. Это, конечно, могло бы случиться и с русскими славянами, если бы пришельцы, призванные для избавления от внутренних смут, были многочисленнее. Но, по счастью, призванное племя было малочисленно, как это доказывается уже тем, что до сих пор существует возможность спорить о том, кто такие были варяги. Если бы их численность была значительнее, то они не могли бы почти бесследно распуститься в массе славянского народонаселения. (...) Эта-то малочисленность варягов, даже помимо их призвания, не позволила им внести в Россию того порядка вещей, который в других местах был результатом преобладания народности господствующей над народностью подчиненною. Поэтому варяги послужили только закваскою, дрожжами, пробудившими государственное движение в массе славян, живших еще одной этнографическою, племенною жизнью; но не могли положить основания ни феодализму, ни другой какой-либо форме зависимости одного народа от другого. (...) Первобытная государственность России, лишенная помощи феодализма, или не могла бы сообщаться из Новгорода и Киева обширным странам, населенным славянскими и финскими народами, племенная воля которых находилась под охраною необозримого пространства лесов, болот и степей; или между обширными окраинами и небольшим ядром должно бы установиться отношение метрополии к колониям, род данничества, в котором исчезла бы равноправность всех частей России по отношению к правительственному центру. Этому недостатку пособила удельная система. Посредством ее, с одной стороны, распространилась государственность, с другой — каждой части сохранена была равноправность как особому самостоятельному княжеству. (...) Взаимные отношения членов княжеского дома сохранили связь частей государства; но с умножением княжеского рода, с ослаблением связи между его членами в последовательности поколений одного великокняжеского центра становилось недостаточно. Не только увеличивалось число княжений, но по мере этого увеличения образовывались и новые великокняжеские центры. (...)

Сверх призвания варягов, заменившего собою западное завоевание,— призвания, которое оказалось слишком слабым, дабы навсегда сообщить государственный характер русской жизни, — оказалась надобность в другой форме зависимости — в данничестве. Но и данничество это имело тот же

об

==66

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

слабый прививной характер, как и варяжское призвание. Когда читаем описания татарского нашествия, оно кажется нам ужасным, сокрушительным. Оно, без сомнения, и было таковым для огромного числа отдельных лиц, терявших от него жизнь, честь, имущество; но для целого народа как существа коллективного и татарское данничество должно почитаться очень легкою формою зависимости. Татарские набеги были тяжелы и опустошительны, но татарская власть была легка сравнительно с примерами данничества, которые представляет нам история (например, сравнительно с данничеством греков и славян в Турции). Степень культуры, образ жизни оседлых русских славян и татарских кочевников были столь различны, что не только смешение между ними, но даже всякая власть последних над первыми не могла глубоко проникать, должна была держаться одной поверхности. Этому способствовал характер местности, который дозволил нашим завоевателям сохранить свой привычный и любезный образ жизни в степях задонских и заволжских. Вся эта буря прошла бы даже, может быть, почти бесследно (как без постоянного вреда, так и без постоянной пользы), если бы гений зарождавшейся Москвы не умел приспособиться к обстоятельствам и извлечь всей выгоды из отношений между покорителями и покоренными. Видя невозможность противиться силе и сознавая необходимость предотвращать опустошительные набеги своевременною уплатою дани, покоренные должны были внести более строгие формы народной зависимости по отношению к государству. Дань, подать, составляет всегда для народа, не постигающего ее необходимости, эмблему наложенной на него зависимости, главную причину вражды его к государственной власти. Он противится ей сколько может; нужна сила, чтобы принудить его к уплате. Чтобы оградить себя от излишних поборов, народ требует представительства в той или другой форме, ожидая, что, разделяя его интересы, оно не разрешит никакого побора, который не оправдывался бы самою существенною необходимостью. Московские князья имели ту выгоду на своей стороне, что вся ненавистная сторона мытарства падала на Орду. Орда же составляла ту силу, которая одною угрозою заставляла народ платить дань. Москва являлась если не избавительницею, то облегчительницею той тягости, которую заставляло нести народ иноплеменное иго. Кроме самого понятия о государственной власти (коренящегося в духе славянских народов) в этом посредничестве Московских князей, избавлявших народ от прямого отношения к татарам, кроется, без сомнения, то полное доверенности и любви

з*

==67

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

чувство, которое русский народ сохраняет к своим государям. Таким образом, Московские князья, а потом цари совместили в себе всю полноту власти, которую завоевание вручило татарам, оставив на долю этих последних то, что всякая власть заключает в себе тягостного для народа — особенно для народа, не привыкшего еще к гражданскому порядку и сохранившего все предания племенной воли. Московские государи, так сказать, играли роль матери семейства, которая хотя и настаивает на исполнении воли строгого отца, но вместе с тем избавляет от его гнева и потому столько же пользуется авторитетом власти над своими детьми, сколько и нежною их любовью.

Но когда иноплеменное иго было свергнуто, страшилище, заставлявшее безропотно сносить всю тягость государственной власти, исчезло, а с ним исчезла и самая сила, посредством которой Московские государи проводили в русский народ государственное объединение. Ее надо было обрести в собственных средствах. Таких средств было очень мало, а препятствий, которые надлежало преодолеть, очень много. Главное препятствие опять-таки составляли пространство и природа русской области. Какая нужда подчиняться суровым требованиям государственного порядка, личной службы, денежным уплатам, когда леса представляли такие непроницаемые убежища, что даже в наши дни, от времени до времени, открываются целые поселения, успевшие скрыться в них от зоркого глаза исправников и становых, когда обширные степи, очищенные от могущественных хищников, представляли столько раздолья и столько свободы, когда реки и моря, с беспримерным обилием рыбы, доставляли легкое пропитание и даже прибыльный промысел? Какие же были средства у государства без постоянного войска, без многочисленной армии чиновников, без организованной феодальной иерархии и при малом развитии промышленности, при ничтожной городской деятельности, без денег на то, чтобы создать и содержать войско и администрацию? И действительно, государственность на Руси была еще так слаба, что, как только прекращение старинного царского дома разорвало ту связь любви и привычки, которая образовалась в течение веков, государство рухнуло под слабыми ударами поляков, — даже не государства Польского, а отдельных польских шаек. Его восстановил народный дух, никаким правительством не руководимый. 750 лет, протекших от основания Руси до времени Минина, создали единый цельный народный организм, связанный нравственно духовною связью, но не успели еще образовать плотного государственного тела. Очевидно, что такое обращение при всякой

==68

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

опасности к самым тайникам народной жизни было слишком рискованно и не могло считаться нормальным порядком вещей. Без этого народного духа всякая государственность есть тлен и прах; но ведь государство затем главнейше и существует, чтобы его охранять,— чтобы, будучи оживляемо им, придавать стройность и единство его проявлениям в защите народности. Без этой стройности и единства даже самый бодрый народный дух мог бы оказаться недостаточным для борьбы с силами более сосредоточенными и лучше направленными, нежели силы Польского государства. Но чем же было придать эту силу государству? При тогдашних обстоятельствах не было другого средства, как закрепление всего народа в крепость государству. Годунов предчувствовал его необходимость, Петр его довершил. Для упрочения Русского государства, — чего не могли довершить ни добровольное призвание иноплеменников, ни насильственно наложенное данничество, имевшие слишком легкий, прививной характер, — надо было прибегнуть к крепостной неволе, т. е. к форме феодализма, опять-таки отличающейся от настоящего самородного феодализма, как искусственно привитая болезнь — от болезни натуральной.

Что крепостное состояние есть форма феодализма в том обширном смысле, который выше был придан этому слову, — в этом едва ли можно сомневаться, так как оно заключало все существенные его признаки: почти безграничная власть лиц привилегированного сословия над частью народа под условием несения государственной службы. Хотя и не таково было начало крепостного права на Руси, но таков был характер его, когда оно достигло своего полного развития при Петре. Для нас, на глазах которых крепостное право было отменено и которые видели все неразлучное с ним зло, — тягость, налагаемая им на народ, кажется чрезмерною, и трудно даже решиться назвать его легкою формою зависимости. Но все в мире сравнительно, а сравнивать надо только явления однородные, и если сопоставить наше крепостное право с европейским феодализмом, смягченный образчик которого мы можем видеть на латышах и эстах Прибалтийских губерний, то, конечно, крепостная зависимость окажется легкою. Одноплеменность и единоверие господ с их крестьянами, а также свойственные русскому характеру мягкость и добродушие смягчали тягость крепостной зависимости во все периоды ее развития; но, кроме этого, каждый из периодов, в которых крепостное право имело особый характер, представлял и особые условия, смягчающие его тягость. Первым периодом можно считать установление крепостных отношений — до окончательного их

б5

==69

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

утверждения введенною Петром ревизией. В это время свободный переход крестьян от помещика к помещику еще не прекратился на деле; кроме того, слабость государственной власти, смуты, занимавшие начало этого периода, были обстоятельствами, не допускавшими развития всей тягости крепостного права. С ревизии, установленной Петром, это изменилось: крестьяне были отданы в полную зависимость помещикам, на которых лежала обязанность безнедоимочной поставки рекрут и уплаты податей; но это, собственно, была тягость, налагаемая государством, а не личным произволом, который почти вовсе не имел возможности проявляться, так как и дворянство было так же точно записано в крепость государству и всю жизнь свою обязано было проводить на службе. С грамоты о вольности дворянства начинается третий период крепостного права, в который оно, собственно, потеряло уже причину своего существования. В теории — обратилось оно в чистое злоупотребление, так как государство получило возможность платить своим слугам и содержать их иначе, нежели предоставляя им право на обязательный труд крестьян; на практике — тягость для крестьян также должна была значительно увеличиться после того, как дворяне получили право выходить в отставку и проживать в своих имениях. Но если мы обратим внимание на то, что тогда господствовало еще натуральное хозяйство, что помещики по большей части довольствовались произведениями своего имения. (...) Последний и самый тяжелый период крепостного права наступил с того времени, как понятия о роскоши и европейском комфорте проникли из столиц в губернии и уезды, а развивающаяся промышленность и торговля заменили натуральное хозяйство денежным. Для всякого продукта непосредственного потребления скоро достигается предел, далее которого в нем не чувствует уже надобности самый расточительный человек; для денег же предела насыщения не существует. Поэтому, несмотря на общее смягчение нравов, на уменьшение примеров дикого произвола, на многие законы, стеснявшие произвол помещиков над подвластными им людьми, самое последнее время существования крепостного права едва ли не было самым тяжелым, как это, впрочем, совершенно основательно указано в самом Манифесте, которым объявлялось прекращение крепостной зависимости в России. Потому, кажется мне, я имел право сказать, что и крепостное право — эта русская форма феодализма (точно так же, как призвание варягов — русская форма завоевания, как владычество татар —- русская форма данничества), употребленная Московскими государя-

--JQ

К оглавлению

==70

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

ми для политической централизации Руси, — имело сравнительно легкий характер.

Исчезло, наконец, и крепостное право — эти последние подмостки, употребленные при постройке нашей государственности. Русский народ перешел через различные формы зависимости, которые должны были сплотить его в единое тело, отучить от личного племенного эгоизма, приучить к подчинению своей воли высшим, общим целям — и цели эти достигнуты; государство основалось на незыблемой народной основе; и, однако же, в течение этого тысячелетнего процесса племенной эгоизм не заменился сословным, русский народ, не утратив своих нравственных достоинств, не утратил и вещественной основы для дальнейшего своего развития, ибо сохранил владение землею в несравненно большей степени, нежели какой бы то ни было европейский народ. И не только сохранил он это владение, но и обеспечил его себе на долгие веки общинною формою землевладения. Он вполне приготовлен к принятию гражданской свободы взамен племенной воли, которой (как всякий исторический народ) он должен был лишиться во время своего государственного роста. Доза свободы, которую он может вынести, с одной стороны, больше, чем для всякого другого народа, потому что, обладая землею, он одарен в высшей степени консервативными инстинктами, так как его собственное положение не находится в противоречии с его политической будущностью; с другой же стороны, сами политические требования или, лучше сказать, надежды его в высшей степени умеренны, так как за отсутствием (в течение всей его жизни) внутренней междоусобной исторической борьбы между различными слоями русского общества он не видит во власти врага (против которого чувство самосохранения заставляло бы его принимать всевозможные средства предосторожности), а относится к ней с полнейшею доверенностью.

Глава XI

ЕВРОПЕЙНИЧАНЬЕ — БОЛЕЗНЬ РУССКОЙ ЖИЗНИ

(...) Кроме трех фазисов развития государственности, которые перенес русский народ и которые, будучи в сущности легкими, вели к устройству и упрочению Русского государства, не лишив народа ни одного из условий, необходимых для пользования гражданскою свободою как

==71

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

полной заменой племенной воли, Россия должна была вынести еще тяжелую операцию, известную под именем Петровской реформы. В то время цивилизация Европы начала уже в значительной степени получать практический характер, вследствие которого различные открытия и изобретения, сделанные ею в области наук и промышленности, получили применение к ее государственному и гражданскому строю. (...) Следовательно, самая существенная цель государства (охрана народности от внешних врагов) требовала уже в известной степени технического образования, — степени, которая с тех пор, особливо со второй четверти XIX века, не переставала возрастать в сильной пропорции. (...)

(...) Необходимо было укрепить русскую государственность заимствованиями из культурных сокровищ, добытых западной наукой и промышленностью, — заимствованиями быстрыми, не терпящими отлагательства до того времени, когда Россия, следуя медленному естественному процессу просвещения, основанному на самородных началах, успела бы сама доработаться до необходимых государству практических результатов просвещения. Петр сознал ясно эту необходимость, но (как большая часть великих исторических деятелей) он действовал не по спокойно обдуманному плану, а со страстностью и увлечением. Познакомившись с Европою, он, так сказать, влюбился в нее и захотел во что бы то ни стало сделать Россию Европой. Видя плоды, которые приносило европейское дерево, он заключил о превосходстве самого растения, их приносившего, над русским еще бесплодным дичком (не приняв во внимание разности в возрасте, не подумав, что для дичка может быть еще не пришло время плодоношения), и потому захотел срубить его под самый корень и заменить другим. (...)

Если Европа внушала Петру страстную любовь, страстное увлечение, то к России относился он двояко. Он вместе и любил, и ненавидел ее. Любил он в ней собственно ее силу и мощь, которую не только предчувствовал, но уже сознавал, любил в ней орудие своей воли и своих планов, любил материал для здания, которое намеревался возвести по образу и подобию зародившейся в нем идеи, под влиянием европейского образца; ненавидел же самые начала русской жизни — самую жизнь эту как с ее недостатками, так и с ее достоинствами. Если бы он не ненавидел ее всей страстностью своей души, то обходился бы с нею осторожнее, бережнее, любовнее. Потому в деятельности Петра необходимо строго отличать две стороны: его деятельность государственную, все его военные, флотские, административные, про-

Ίΐ

==72

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

мышленные насаждения, и его деятельность реформативную в тесном смысле этого слова, т. е. изменения в быте, нравах, обычаях и понятиях, которые он старался произвести в русском народе. Первая деятельность заслуживает вечной признательной, благоговейной памяти и благословения потомства. Как ни тяжелы были для современников его рекрутские наборы (которыми он не только пополнял свои войска, но строил города и заселял страны), введенная им безжалостная финансовая система, монополии, усиление крепостного права — одним словом, запряжение всего народа в государственное тягло, всем этим заслужил он себе имя Великого —- имя основателя русского государственного величия. Но деятельностью второго рода он не только принес величайший вред будущности России (вред, который так глубоко пустил свои корни, что доселе еще разъедает русское народное тело), он даже совершенно бесполезно затруднил свое собственное дело: возбудил негодование своих подданных, смутил их совесть, усложнил свою задачу, сам устроил себе препятствия, на поборение которых должен был употреблять огромную долю той необыкновенной энергии, которою был одарен и которая, конечно, могла бы быть употреблена с большею пользою. К чему было брить бороды, надевать немецкие кафтаны, загонять в ассамблеи, заставлять курить табак, учреждать попойки (в которых даже пороки и распутство должны были принимать немецкую форму), искажать язык, вводить в жизнь придворную и высшего общества иностранный этикет, менять летосчисление, стеснять свободу духовенства? К чему ставить иностранные формы жизни на первое почетное место и тем накладывать на все русское печать низкого и подлого, как говорилось в то время? Неужели это могло укрепить народное сознание? Конечно, одних государственных нововведений (в тесном смысле этого слова) было недостаточно: надо было развить то, что всему дает крепость и силу, т. е. просвещение; но что же имели общего с истинным просвещением все эти искажения народного облика и характера? Просвещение к тому же не насаждается по произволу, как меняется форма одежды или вводится то или другое административное устройство. Его следовало не насаждать извне, а развивать изнутри. Ход его был бы медленнее, но зато вернее и плодотворнее.

Как бы то ни было, русская жизнь была насильственно перевернута на иностранный лад. Сначала это удалось только относительно верхних слоев общества, на которые действие правительства сильнее и прямее и которые вообще везде и всегда податливее на разные соблазны. Но малопомалу это искажение русской жизни стало распространяться

^————————————————

==73

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

и вширь и вглубь, т. е. расходиться от высших классов на занимающие более скромное место в общественной иерархии, и с наружности — проникать в самый строй чувств и мыслей, подвергшихся обезнародовающей реформе. После Петра наступили царствования, в которых правящие государством лица относились к России уже не с двойственным характером ненависти и любви, а с одною лишь ненавистью, с одним презрением, которым так богато одарены немцы ко всему славянскому, в особенности ко всему русскому. После этого тяжелого периода долго еще продолжались, да и до сих пор продолжаются еще колебания между предпочтением то русскому, как при Екатерине Великой, то иностранному, как при Петре III или Павле. Но под влиянием толчка, сообщенного Петром, самое понятие об истинно русском до того исказилось, что даже в счастливые периоды национальной политики (как внешней, так и внутренней) русским считалось нередко такое, что вовсе этого имени не заслуживало. Говоря это, я разумею вовсе не одно правительство, а все общественное настроение, которое, электризуясь от времени до времени русскими патриотическими чувствами, все более и более, однако же, обезнародовалось под влиянием европейских соблазнов и принимало какой-то общеевропейский колорит то с преобладанием французских, то немецких, то английских колеров, смотря по обстоятельствам времени и по слоям и кружкам, на которые разбивается общество.

Болезнь эту, вот уже полтора столетия заразившую Россию, все расширяющуюся и укореняющуюся и только в последнее время показавшую некоторые признаки облегчения, приличнее всего, кажется мне, назвать европейничаньем, и коренной вопрос, от решения которого зависит вся будущность, вся судьба не только России, но и всего Славянства, заключается в том, будет ли эта болезнь иметь такой доброкачественный характер, которым отличались и внесение государственности иноплеменниками русским славянам, и татарское данничество, и русская форма феодализма; окажется ли эта болезнь прививною, которая, подвергнув организм благодетельному перевороту, излечится, не оставив за собою вредных неизгладимых следов, подтачивающих самую основу народной жизненности. Сначала рассмотрим симптомы этой болезни, по крайней мере главнейшие из них; а потом уже оглянемся кругом, чтобы посмотреть — не приготовлено ли и для нее лекарства, не положена ли уже секира у корня ее.

Все формы европейничанья, которыми так богата русская жизнь, могут быть подведены под следующие три разряда:

==74

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

1. Искажение народного быта и замена форм его формами чуждыми, иностранными; искажение и замена, которые, начавшись с внешности, не могли не проникнуть в самый внутренний строй понятий и жизни высших слоев общества и не проникать все глубже и глубже.

2. Заимствование разных иностранных учреждений и пересадка их на русскую почву с мыслью, что хорошее в одном месте должно быть и везде хорошо.

3. Взгляд как на внутренние, так и на внешние отношения и вопросы русской жизни с иностранной, европейской, точки зрения; рассматривание их в европейские очки, так сказать, в стекла, поляризованные под европейским углом наклонения; причем нередко то, что должно бы нам казаться окруженным лучами самого блистательного света, является совершенным мраком и темнотою...(...)

Глава XV ВСЕСЛАВЯНСКИЙ СОЮЗ

Всеславянский союз есть единственная твердая почва, на которой может расти самобытная славянская культура, — условие sine gua non* ее развития. Таков общий смысл, главный вывод всего нашего исследования. Поэтому мы не станем проводить теперь доказательств значения, пользы и необходимости такого устройства Славянского мира с культурно-исторической точки зрения; в этой главе я имею в виду раскрыть важность, пользу и необходимость объединения славянской семьи в союзной федеративной форме лишь с более узкой, чисто политической точки зрения.

Мы видели выше, что с общей культурно-исторической точки зрения Россия не может считаться составною частью Европы ни по происхождению, ни по усыновлению, что ей предстоят только две возможности: или вместе с прочими славянами образовать особую, самостоятельную культурную единицу, или лишиться всякого культурно-исторического значения — быть ничем. (...)

Не надо себя обманывать. Враждебность Европы слишком очевидна: она лежит не в случайных комбинациях европейской политики, не в честолюбии того или другого государственного мужа, а в самых основных ее интересах. Внутренние счеты ее не покончены. Бывшие в ней зародыши внутренней борьбы развились именно в недавнее время; но

Непременное условие (лат.).

==75

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

весьма вероятно, что они из числа последних: с улажением их или даже с несколько продолжительным умиротворением их Европа опять обратится всеми своими силами и помыслами против России, почитаемой ею своим естественным прирожденным врагом. Если Россия не поймет своего назначения, ее неминуемо постигнет участь всего устарелого, лишнего, ненужного. Постепенно умаляясь в своей исторической роли, придется склонить голову перед требованиями Европы, которая не только не допустит ее до влияния на Восток, не только устроит (смотря по обстоятельствам, в той или другой форме) оплоты против связи ее с западными славянскими родичами, но, с одной стороны, при помощи турецких, немецких, мадьярских, итальянских, польских, греческих, может быть, румынских пособников своих, всегда готовых разъедать несплоченное славянское тело, с другой стороны, своими политическими и цивилизационными соблазнами до того выветрить самую душу Славянства, что оно распустится, растворится в европействе и только утучнит собою его почву. А России, не исполнившей своего предназначения и тем самым потерявшей причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею, ничего не останется, как бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения, или образовать безжизненную массу, так сказать, неодухотворенное тело, и в лучшем случае также распуститься в этнографический материал для новых неведомых исторических комбинаций, даже не оставив после себя живого следа.

Будучи чужда Европейскому миру по своему внутреннему складу, будучи, кроме того, слишком сильна и могущественна, чтобы занимать место одного из членов европейской семьи, быть одною из великих европейских держав, Россия не иначе может занять достойное себя и Славянства место в истории, как став главою особой, самостоятельной политической системы государств и служа противовесом Европе во всей ее общности и целости. Вот выгоды, польза, смысл Всеславянского союза по отношению к России. (...)

Но бороться с соединенной Европой может только соединенное Славянство. Итак, не всемирным владычеством угрожает Всеславянский союз, а, совершенно напротив, он представляет необходимое и вместе единственно возможное ручательство за сохранение всемирного равновесия, единственный оплот против всемирного владычества Европы. Союз этот был бы не угрозою кому бы то ни было, а мерою чисто оборонительною не только в частных интересах Славянства, но и всей Вселенной. Всеславянский союз имел бы

==76

ДАНИЛЕВСКИЙ НИКОЛАЙ ЯКОВЛЕВИЧ

своим результатом не всемирное владычество, а равный и справедливый раздел власти и влияния между теми народами или группами народов, которые в настоящем периоде всемирной истории могут считаться активными ее деятелями: Европой, Славянством и Америкой, которые сами находятся в различных возрастах развития. (...)

(...) Всемирная ли монархия, всемирная ли республика, всемирное ли господство одной системы государств, одного культурно-исторического типа одинаково вредны и опасны для прогрессивного хода истории в единственно справедливом смысле этого слова, ибо опасность заключается не в политическом господстве одного государства, а в культурном господстве одного культурно-исторического типа, каково бы ни было его внутреннее политическое устройство. Настоящая глубокая опасность заключается именно в осуществлении того порядка вещей, который составляет идеал наших западников: в воцарении не мнимой, а действительной, столь любезной им общечеловеческой цивилизации. Это было бы равнозначительно прекращению самой возможности всякого дальнейшего преуспеяния или прогресса в истории внесением нового миросозерцания, новых целей, новых стремлений, всегда коренящихся в особом психическом строе выступающих на деятельное поприще новых этнографических элементов. (...)

(...) Не в том дело, чтобы не было всемирного государства, республики или монархии, а в том, чтобы не было господства одной цивилизации, одной культуры, ибо это лишило бы человеческий род одного из необходимейших условий успеха и совершенствования — элемента разнообразия. Итак, мы можем сказать с полною уверенностью, что Всеславянский союз не только не угрожает всемирным владычеством, но есть единственное предохранение от него. (...)

Борьба с Западом — единственное спасительное средство как для излечения наших русских культурных недугов, так и для развития общеславянских симпатий, для поглощения ими мелких раздоров между разными славянскими племенами и направлениями. Уже назревший Восточный вопрос делает борьбу эту, помимо чьей бы то ни было воли, неизбежной в более или менее близком будущем. (...) Наше дело может состоять не в исчислении русских армий и флотов, оценке их устройства, вооружения и тому подобного, а только в рассмотрении кроющихся в России элементов силы, как они выказались в явлениях ее истории и в анализе того образа действий, которого она должна держаться для обеспечения себе вероятного успеха.

==77

00.htm - glava05

лавров петр лаврович

(1823—1900)—философ, социолог, публицист. Вся его жизнь, деятельность, творчество связаны с русским освободительным движением. Получил основательное домашнеее образование, затем учился в Артиллерийском училище и Артиллерийской академии. С 1861 г. начинается активная общественно-политическая деятельность Лаврова. Он сближается с Чернышевским, Михайловым. Вступает в тайное общество «Земля и воля». В 1866 г. его арестовывают и высылают в Вологодскую губернию. В ссылке он пишет свои «Исторические письма». В феврале 1870 г. бежал из ссылки за границу. Был членом I Интернационала, активным участником Парижской коммуны. Редактировал ряд журналов и изданий — «Вперед!», «Русская социально-революционная библиотека», «Вестник Народной воли», «Материалы для истории русского социальнореволюционного движения». В его трудах и природа, и социальная жизнь анализируются с точки зрения человеческой личности. Прогресс в историческом процессе он связывал прежде всего с развитием личности в физическом, умственном и нравственном отношениях; однако в дальнейшем под влиянием идей Маркса признал также влияние и экономических факторов.

П. Л. Лавров подчеркивал самобытность русских общественных отношений, социалистическую природу крестьянства, рассматривал общину как социально-экономическую основу будущего общества. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==79

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПИСЬМА

(1868—1869)

Письмо первое ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ И ИСТОРИЯ

(...) В интересах современной мысли лежит разработка вопросов истории, особенно тех из них, которые теснее связаны с задачами социологии. В этих письмах я рассмотрю общие вопросы истории; те элементы, которые обусловливают прогресс обществ; то значение, которое имеет слово прогресс для различных сторон общественной жизни. (...)

Письмо второе ПРОЦЕСС ИСТОРИИ

(...) Сознательные психические процессы, сознательная деятельность по убеждению или противно убеждению, сознательное участие в общественной жизни, сознательная борьба в рядах той или другой политической партии ввиду того или другого исторического переворота имеют и будут всегда иметь для человека совершенно иное значение, чем автоматическая деятельность при подобных обстоятельствах. Следовательно, в группировке исторических событий сознательные влияния должны занимать первое место, именно в той постепенности, которую они имеют в самом человеческом

сознании.

На основании этого сознания какие процессы имеют

преимущественное влияние на генезис событий? Человеческие потребности и влечения. Как группируются эти потребности и влечения по отношению к сознанию личности? Они могут быть разделены на три группы: одна группа потребностей и влечений вытекает бессознательно из физического и психического устройства человека как нечто неизбежное и сознается им лишь тогда, когда составляет готовый элемент его деятельности; другая группа получается личностью столь же бессознательно от общественной среды, ее окружающей, или от предков в виде привычек, преданий, обычаев, установившихся законов и политических распределений, вообще культурных форм; эти культурные потребности и влечения сознаются тоже готовыми: как нечто данное для лич-

К оглавлению

==80

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

ности, хотя не вполне неизбежное: в них предполагается некоторый смысл, существовавший при происхождении культурных форм; этот смысл отыскивают и угадывают исследователи; но для каждой личности, живущей в данную эпоху, в данных формах культуры, он есть нечто внешнее, независимое от ее сознания. Наконец, третья группа потребностей и влечений вполне сознательна и для каждой личности кажется происходящею в этой личности вне всякого постороннего принуждения, как свободный и самостоятельный продукт ее сознания: это, во-первых, область деятельности, опирающаяся на осознанный расчет интересов эгоистических и интересов личностей, близких человеку; это, во-вторых, еще более важная для исторического прогресса потребность лучшего, влечение к расширению знаний, к постановке себе высшей цели, потребность изменить все данное извне сообразно своему желанию, своему пониманию, своему нравственному идеалу, влечение перестроить мыслимый мир по требованиям истины, реальный мир — по требованиям справедливости. (...)

Итак, в процессе истории мы неизбежно видим прогресс. Если мы сторонники начала, торжествующего в наше время, то мы рассматриваем свою эпоху как венец всего предыдущего. Если наши симпатии принадлежат тому, что, очевидно, ослабело, то мы верим, что наша эпоха критическая, переходная, патологическая, за которою последует эпоха торжества нашего идеала или в реальном мире, или в мифическом будущем, или в сознании лучших представителей человечества. (...)

Письмо третье

ВЕЛИЧИНА ПРОГРЕССА В ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ

(...) Развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении; воплощение в общественных формах истины и справедливости — вот краткая формула, обнимающая, как мне кажется, все, что можно считать прогрессом; и прибавлю, что я в этой формуле не считаю ничего мне лично принадлежащим, более или менее ясно и полно высказанная, она лежит в сознании всех мыслителей последних веков, а в наше время становится ходячею истиною, повторяемою даже теми, кто действует несогласно с нею и желает совершенно иного. (...)

Развитие личности в физическом отношении лишь тогда возможно, когда она приобрела некоторый минимум гигиенических и материальных удобств, ниже которого ^

==81

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

вероятность страдания, болезней, постоянных забот далеко превосходит вероятность какого-либо развития, делает последнее долею лишь исключительных личностей, а все остальные обрекает на вырождение в ежеминутной борьбе за существование, без всякой надежды на улучшение своего положения.

Развитие личности в умственном отношении лишь тогда прочно, когда личность выработала в себе потребность критического взгляда на все, ей представляющееся, уверенность в неизменности законов, управляющих явлениями, и понимание, что справедливость в своих результатах тожественна с стремлением к личной пользе*.

Развитие личности в нравственном отношении лишь тогда вероятно, когда общественная среда дозволяет и поощ-

Нахожу необходимым, для предупреждения недоразумений, пояснить эти последние слова, надлежащее разъяснение которых в книге, издаваемой в пределах Российской империи, было невозможно.

В современном обществе, проникнутом всеобщею конкуренциею, отожествление справедливости с личною пользою кажется бессмысленным. Действительно, лица, которые теперь наслаждаются выгодами цивилизации, могут наслаждаться ими, лишь приобретя богатство и увеличивая его. Но капиталистический процесс обогащения есть по самой своей сущности процесс обсчитывания рабочего, процесс недобросовестной спекуляции на бирже, процесс рыночной торговли своими умственными способностями, своим политическим и общественным влиянием. Этот путь едва ли назовет справедливым самый завзятый софист, но он будет утверждать, что умственное развитие личности еще весьма слабо, когда личность ищет возможности согласить свою личную пользу со справедливостью. Он выставит иное положение: жизнь — борьба, и истинное умственное развитие заключается в том, чтобы быть достаточно хорошо вооруженным для постоянной победы в этой борьбе. Когда-то этому противопоставляли неудобства укоров совести; противопоставляли опасность при постоянной борьбе быть побежденным и тогда не иметь близ себя никого, кто поддержал бы в минуту несчастия; противопоставляли общественное презрение и общественную ненависть и т. п. Все эти аргументы легко разбиваются современными теоретиками житейских наслаждений: укоры совести — дело привычки, и от них очень легко закалить себя, когда убедишься, что приобретаешь богатство путем законным и что ни один судья не может подвести наш поступок под статью Уложения о преступлениях и наказаниях; если огромное большинство конкурирует на законном основании за обогащение, за увеличение наслаждений, то это большинство чувствует не презрение, не ненависть к ловкому победителю в борьбе, а удивляется ему и преклоняется пред ним, стараясь подражать ему и выучиться у него; что касается до шансов поражения в постоянной борьбе, то, во-первых, богатство достаточных размеров в значительной степени обеспечивает от этих шансов, а, во-вторых, жизнь личности коротка и дело лишь в том, чтобы обеспечить себе наслаждение жизнью на срок этой жизни.

==82

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

ряет в личностях развитие самостоятельного убеждения; когда личности имеют возможность отстаивать свои различные убеждения и тем самым принуждены уважать свободу чужого убеждения; когда личность сознала, что ее достоинство лежит в ее убеждении и что уважение достоинства чужой личности есть уважение собственного достоинства.

Воплощение в общественных формах истины и справедливости предполагает прежде всего для ученого и мыслителя возможность высказать положения, считаемые- им за выражения истины и справедливости; затем оно предполагает в обществе некоторый минимум общего образования, дозволяющий большинству понять эти положения и оценить аргументы, приводимые в их пользу; наконец, оно предполагает

Итак, следует согласиться, что при настоящем строе общества личная польза не только не тожественна с справедливостью, но прямо противоречит ей. Чтобы иметь наибольшее количество наслаждений в настоящее время, личность должна заглушить в себе самое понятие о справедливости; должна обратить всю свою критическую способность на то, чтобы эксплуатировать все и всех ее окружающих для доставления себе наибольшей доли наслаждений на их счет, и должна помнить, что если она на минуту поддастся соображениям о справедливости или даже эффекту искренней привязанности, то она сама станет объектом эксплуатации от тех, которые ее окружают. Патрону приходится прижимать рабочего, или рабочий будет его обкрадывать. Семьянину приходится подозрительно надзирать за женою и детьми, или жена и дети будут его надувать. Правительству приходится иметь тысячеглазую полицию, или власть его захватят другие. Накопляй богатство, но держи ухо востро, потому что друг приносит тебе жертву, лишь рассчитывая на большие проценты; поцелуй, который дает тебе любовница, есть поцелуй покупной. Война всюду, и оружие должно быть готово против всех и в каждую минуту. Итак, или положение о тожестве справедливости с личною пользою бессмысленно, или настоящий строй общества — строй патологический. Если читатель находит, что последнее неверно и все — как быть должно, то пусть закроет эту книгу: она писана не для него. Но тогда являются вопросы: развил ли в себе он, читатель, потребность критического взгляда на все окружающее? Проникся ли он уверенностью в неизменности закона, что общество, основанное на войне всех против всех, есть общество, которого не скрепит никакая законность, никакая полиция; что это общество разлагающееся и требующее радикальной реформы? Если же читатель инстинктивно и сознательно возмущен против этого общественного строя, фатально обреченного на взаимное недоверие, на взаимную эксплуатацию, если он признал под блеском современной культуры существование патологических процессов, которые не могут оставить этот строй при его нынешних основаниях, то потребность критического взгляда на все окружающее должна его привести к иному ряду вопросов. Приходится ли лечить болезненные симптомы этого общественного строя или искать источник этой болезни и действовать против него? Если источник этой болезни лежит в самых основах современного общежи-

==83

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

такие общественные формы, которые допускали бы изменение, лишь только окажется, что эти формы перестали служить воплощением истины и справедливости. (...)

Тем не менее все снова и снова пред всяким обществом возникает вопрос о необходимости, для прочности цивилизации, установить солидарность интересов и убеждений, установить связь между господствующими классами и большинством. Если этой связи не существует между массою неимущих и цивилизованным меньшинством, то цивилизация его всегда не прочна. (...)

Минимум гигиенических и материальных удобств — это необходимое условие прогресса; обеспеченный труд, при общедоступности удобств жизни, — это конечная цель, соответствующая этому условию. Потребность критического взгляда, уверенность в неизменности законов природы, понимание тожества справедливости с личной пользой — это условия умственного развития; систематическая наука и справедливый общественный строй — это конечная цель его. (...)

Письмо пятое

ДЕЙСТВИЕ ЛИЧНОСТЕЙ

(...) Следовательно, как ни мал прогресс человечества, но и то, что есть, лежит исключительно на критически мыслящих личностях: без них он, безусловно, невозможен; без их стремления распространить его он крайне непрочен. Так как эти личности полагают обыкновенно себя вправе считаться развитыми и так как за их-то именно развитие и заплачена та страшная цена, о которой говорено в по-

тия, то радикальное изменение экономических, политических, общежительных отношений между людьми не требует ли и для самого принципа этих отношений иной формулировки? Не придется ли при перестройке патологического общественного строя в здоровый принять в основание не борьбу всех против всех, не всеобщую конкуренцию, но возможно тесную и возможно обширную солидарность между личностями? Может ли быть здорово и прочно общество вне существования солидарности между его членами? А что такое общественная солидарность, как не сознание того, что личный интерес совпадает с интересом общественным, что личное достоинство поддерживается лишь путем поддержки достоинства всех солидарных с нами людей? А если это результат, к которому должна привести потребность критического взгляда на все окружающее, то чем этот результат разнится от поставленного в тексте: в здоровом общежитии справедливость в своих результатах тожественна со стремлением к личной пользе? (1889).

Î4

==84

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

следнем письме, то нравственная обязанность расплачиваться за прогресс лежит на них же. Эта уплата, как мы видели, заключается в посильном распространении удобств жизни, умственного и нравственного развития на большинство, во внесении научного понимания и справедливости в общественные формы. (...)

Если личность, говорящая о своей любви к прогрессу, не хочет критически пораздумать об условиях его осуществления, то она в сущности прогресса никогда, не желала, да и не была даже никогда в состоянии искренно желать его. Если личность, сознающая условия прогресса, ждет сложа руки, чтобы он осуществился сам собою, без всяких усилий с ее стороны, то она есть худший враг прогресса, самое гадкое препятствие на пути к нему. (...)

Ни литература, ни искусство, ни наука не спасают от безнравственного индифферентизма. Они не заключают и не обусловливают сами по себе прогресса. Они доставляют лишь для него орудия. Они накопляют для него силы. Но лишь тот литератор, художник или ученый действительно служит прогрессу, который сделал все, что мог, для приложения сил, им приобретенных, к распространению и укреплению цивилизации своего· времени; кто боролся со злом, воплощал свои художественные идеалы, научные истины, философские идеи, публицистические стремления в произведения, жившие полной жизнью его времени, и в действия, строго соответственные количеству его сил. (...)

Письмо восьмое РАСТУЩАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ СИЛА

(...) Итак, организация партии для победы необходима, но, для того чтобы партия была живым организмом, одинаково необходимо подчинение органов целому и жизненность органов. Партии образовались из мыслящих, убежденных и энергических союзников; они ясно понимают, для чего они сошлись; они крепко дорожат своими самостоятельными убеждениями; они твердо решились сделать все, что можно, для торжества этих убеждений. Только при этих условиях они могут надеяться избежать обеих опасностей, им грозящих: не разойтись и не впасть в застой.

Положим, что условия выполнены. Критически мыслящие и энергически желающие личности сошлись и организовали партию. Но уже по самым условиям, при которых

==85

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

подобная организация могла произойти, очевидно, что людей, вполне удовлетворяющих требованиям, которые приходится ставить организаторам партии, будет крайне мало даже между критически мыслящими личностями. Но у них есть, во-первых, союзники возможные между такими же критически мыслящими личностями, во-вторых, союзники неизбежные в массах, недорабатывавшихся до критической мысли, но страждущих от того самого общественного неустройства, для устранения которого организуется партия. (...)

Итак, партия организовалась. Зерно ее — небольшое число выработанных, обдуманных энергических людей, для которых критическая мысль нераздельна от дела. Около них — люди интеллигенции, менее выработанные. Реальная же почва партии — в неизбежных союзниках, в общественных группах, страждущих от зла, для борьбы с которым организовалась партия. Установившееся различие существенного от несущественного в личных мнениях определяет как свободу действий внутри партии, так и ее терпимость извне. Как ни расходились бы члены в ее пунктах, признанных несущественными, они все-таки полезные и неизбежные союзники ее в будущем. Все члены партии, действительные и возможные, находятся под ее охраной. Каждый мыслящий человек, вошедший в организм партии, становится естественным адвокатом не только того, кто уже теперь к ней принадлежит, но и того, кто завтра может войти в нее. Адвокат не должен извращать дело своего клиента; он только выставляет на вид, что действительно говорит в пользу клиента, и умалчивает обо всем, что может повредить ему. Это умолчание не есть ложь, потому что и противные партии имеют своих адвокатов, которые не щадят и не должны щадить противников. (...)

Письмо десятое

ИДЕАЛИЗАЦИЯ

(...) Социализм ставит перед рабочим другой идеал. Это — борьба производительного полезного труда против незаработанного капитала; это — труд, обеспечивающий работника, завоевывающий ему человеческое развитие, политическое значение; это — труд, пользующийся всеми удобствами и даже роскошью жизни, не имея нужды прибегать к средству дикарей, к монополизации имущества личностью, потому что удобства и роскошь жизни становятся доступны всем. (...)

Ϊ6

==86

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

Письмо одиннадцатое НАЦИОНАЛЬНОСТИ В ИСТОРИИ

(...) Таким образом, кажется, можно признать за национальною идеею лишь значение временной обобщающей формулы для цивилизации некоторой народности или некоторого государства. На основании общих психических наклонностей и событий истории данная национальность в некоторую эпоху своего существования может сделаться, по характеру своей цивилизации, заметным представителем той или другой идеи и, следовательно, во имя этой идеи может занять определенное место в ряду прогрессивных или реакционных деятелей в некоторый период истории человечества.

Разрушив ложную идеализацию отожествления идей с национальностями, критика должна перейти к истинной идеализации этого начала. Именно, мы видели, что национальность не есть по самой сущности своей представитель прогрессивной идеи, орган прогресса, но может лишь им сделаться. В таком случае истинная идеализация принципа национальности должна заключаться в указании, каким путем эта возможность осуществима. (...)

Консерватизм и революция в сфере мысли одинаково не представляют еще сами по себе ручательства в прогрессе. Чтобы остаться в истории с ролью прогрессивного деятеля, национальность, однажды получившая подобное значение, должна держаться своей руководящей идеи до поры до времени, постоянно подвергая поверке новых обстоятельств, новых требований, новой мысли вопрос, насколько ее идея остается прогрессивною. Меняя руководящую идею с тою же целью, национальность должна опять-таки лишь из критики современных требований человечества, современной его мысли черпать начала, которые должна во имя прогресса написать на своем знамени как обещающие наилучшее развитие для личностей, наиполнейшее расширение справедливости в общественных формах.

Отсюда же следует, что всякая национальность может при счастливых обстоятельствах сделаться историческим прогрессивным двигателем. Чем лучше она поймет современные требования человечества, чем полнее воплотит их в формы своей культуры и в заявления своей мысли, тем вероятнее будет для нее достижение этого исторического положения. (...)

==87

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

Письмо двенадцатое ДОГОВОР И ЗАКОН

(...) Еще более договор выходит из пределов условий прогрессивного развития — именно из условий справедливости, — когда он требует от обеих договаривающихся сторон или от одной из них таких услуг, которые не подлежат вовсе оценке или невознаградимы никакою ценностью. Первый случай представляется всюду, где экономический элемент не охватывает всей сферы деятельности, входящей в договор, или даже вовсе не касается этой деятельности. Все поступки, которые обусловливаются при нормальных отношениях между людьми любовью, дружбою, доверием, уважением, не могут иметь места по обязательству среди людей, сохраняющих человеческое достоинство, следовательно, не могут быть предметом договора. Второй случай имеет место, когда договор распространяется на всю жизнь договаривающегося или на такую значительную часть ее, относительно которой никакой расчет рассудка не может предсказать все возможные комбинации обстоятельств. (...)

Договор освящается убеждением личности в минуту его заключения, точно так же как искренностью ее в минуту его исполнения. Закон освящается убеждением личности, что он есть благо, в том ли смысле, что он ограждает честный договор и преследует бесчестный, или в том, что большее зло произойдет от сопротивления закону, чем от его исполнения. В присутствии договора, требующего действий искренних в далеком будущем, личность находится в присутствии возможности нравственного преступления. Кто принял подобное обязательство, о том можно лишь жалеть, потому что дилемма нарушения обязательства или продажи непродажного для него почти неизбежна. В присутствии закона, противного личному убеждению, положение личности нравственно легче. Во многих государствах сам закон указывает личности пути для критики закона и для влияния на устранение отживающих юридических форм: этот исход легальный. Если это не имеет места, то личности приходится стать в ряды борцов против не признаваемого ею закона и против строя, не дозволяющего его критики; каковы ни были бы последствия, убежденная личность может при этом всегда сказать себе: я поступаю по убеждению; пусть закон карает меня: это исход нравственный. Есть еще исход, так называемый утилитарный, когда личность ввиду наибольшей пользы подчиняет свое убеждение не оправдываемому этим

==88

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

убеждением закону; но тут всегда останется трудноразрешимым вопрос: есть ли зло нравственно худшее, чем поступок, противный убеждению? Прогресс общества зависит несравненно более от силы и ясности убеждений личностей, составляющих общество, чем от сохранения каких бы то ни было культурных форм. (...)

Письмо тринадцатое

«ГОСУДАРСТВО»

(...) Очевидно, что идеал государственного строя есть такое общество, в котором все члены смотрят на закон как на взаимный договор, сознательно принятый всеми, допускающий изменение по общему согласию договаривающихся и принудительный лишь для тех, которые на него согласились, именно потому, что они на него согласились и за нарушение подлежат неустойке.

Но читатель сейчас заметит, что идеал, таким образом полученный из самой сущности государственного принципа, стремится к отрицанию того же самого принципа. Государство тем и отличается от других общественных форм, что в нем договор принят меньшим числом лиц и ими поддерживается как обязательный для большего числа. Два источника государственной связи — естественное начало принудительности и обдуманное начало договора — вступают в столкновение, потому что последнее во имя справедливости стремится уменьшить принудительность. Отсюда неизбежное следствие, что политический прогресс должен был заключаться в уменьшении государственного принципа в общественной жизни. Оно так в действительности и есть.

Политическая эволюция выражается в двух стремлениях. Во-первых, государственный элемент выделяется из всех общественных форм, вызванных наличными общественными потребностями, чтобы создать себе специальные органы. Во-вторых, насильственное подчинение большинства личностей государственному договору ограничивается все меньшим числом личностей, причем фиктивный договор государства получает более действительности, государственная связь скрепляется, но в то же время сближается со связью просто общественною. Оба эти стремления можно назвать прогрессивными, потому что первое имеет в виду теоретическую истину государства, второе — внесение справедливости в государственные формы. Тем не менее оба

==89

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

стремления, в процессе своего осуществления, должны привести государственный элемент в жизни человечества к его минимуму. (...)

Это второе политическое стремление встречает несравненно значительнейшие препятствия; тем не менее оно тесно связано с первым. Все предыдущее развитие общественных идеалов точно так же, как охранительная роль государства, опирается на предположение, что закон соответствует жизненным потребностям общества. Но это есть одна из форм ложной идеализации этого великого принципа. Закон сам по себе, как мы видели, не только не заключает в себе причины развиваться с развитием общества, но скорее склонен заковать общество в формы культуры и привести его к застою. Лишь в других, дополнительных началах заключается возможность развития для законодательства, именно в альтруистических аффектах, в лучше понятых интересах личностей и групп, в нравственных убеждениях. Закон можно развивать, а сам он развиваться не может. Справедливость требует, чтобы он, в своем происхождении, существовании и отмене, все более и более терял начало принудительности. Это совершается увеличением участия общества в законодательстве. По мере того как последнее переходит к обществу и к его свободно выбранным представителям, сам закон дает средство исправлять законы. Вполне деморализирующая общество форма правительства, власть которого ограничена лишь обычаем, переходит в разнообразные формы сословного и полицейского государства, где уже некоторая доля населения по праву влияет на ход дел; затем проникается задачами правового государства, где лишь экономические условия классовой борьбы ограничивают для масс это влияние. Государственный союз все более приближается к общественному. Государство все более принимает характер союза лиц, заключивших свободный договор и свободно его изменяющих. Принудительность государственного договора уменьшается и стремится еще уменьшиться. Идеал государства, как я уже говорил, обращается в представление о таком союзе, где лишь тот подчинен договору, кто имел средства и возможность обсудить договор, обсудил и признал его свободно, может отказаться столь же свободно от его исполнения, отказываясь и от всех его последствий. (...)

Таким образом, мы имеем пред собою дилемму. Чем государство меньше, следовательно, слабее для внешней борьбы, тем более ему грозит внешняя опасность потери самостоятельности; оно может оградить свою самостоятель-

5о

К оглавлению

==90

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

ность, лишь делаясь сильнее в этом отношении и увеличиваясь. Но с тем вместе растет различие в интересах его частей, различие политического влияния центров и остальной страны; растет недовольство, и, следовательно, государство, ослабляемое сепаратизмом, подвергается большим внутренним опасностям.

Прогресс в государственном строе заключается, конечно, в стремлении к разрешению этой дилеммы, т. е. к постепенному устранению обоих неудобств, ею выказанных. Это достижимо теоретически лишь таким образом, чтобы государство сохраняло свое внешнее значение при возможно меньшем стеснении личностей внутри его и при допущении возможно широкой политической жизни в мелких центрах населения. (...)

Ослабление государственного элемента, конечно, зависит от уменьшения необходимости защищать слабого, охранять свободу мысли и т. п. государственными силами. (...) Меру употребления государственных сил в борьбе за прогресс в каждом частном случае определить трудно, но, кажется, всего вернее допустить, что эти силы могут с пользою быть употреблены лишь отрицательно, т. е. для подавления препятствий, противопоставляемых свободному развитию общества существующими культурными формами. Впрочем, это — вопрос крайне спорный. Пока государственный союз есть могущественная функция в борьбе за прогресс и за регресс, до тех пор критически мыслящая личность имеет право употреблять ее как орудие для охранения слабых; для расширения истины и справедливости, для доставления личностям средства развиться физически, умственно и нравственно, для доставления большинству минимума удобств, необходимого для вступления на путь прогресса; для доставления мыслителю средств высказать свою мысль, а обществу возможность оценить ее; для сообщения общественным формам той гибкости, которая мешала бы им окоченеть и делала бы их доступными изменениям, благоприятным для расширения понимания истины и справедливости. Это справедливо не только для государства так, как оно есть в данную эпоху, но и для всех общественных форм, встречаемых личностью в культурной среде, как было сказано выше в письме восьмом. Но, работая при пособии государственного элемента для научного реализирования человеческих потребностей в других общественных формах, прогрессивный деятель должен помнить, что сама форма государственности не соответствует какой-либо особой реальной потребности; что она, следовательно, не может быть никогда

9Ί

==91

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

целью прогрессивной деятельности, остается для нее во всех случаях лишь средством и потому должна изменяться сообразно другим руководящим целям. (...)

Письмо шестнадцатое ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ПРОГРЕССА *

1. ДВОЙСТВЕННОСТЬ ВОПРОСА О ПРОГРЕССЕ

(...)Важнее всего при этом помнить, что задача прогресса неизбежно двойная — теоретическая и практическая; что нельзя бороться за прогресс, не стараясь как можно яснее понять его задачу, как нельзя усвоить себе ее понимание, сторонясь от борьбы за нее теми силами, которые в нас существуют, и теми средствами, которые мы около себя находим. Бросаясь в борьбу за лучшее инстинктивно, без попытки критически понять это лучшее, мы постоянно рискуем повторить многочисленные ошибки предшествующих периодов и, может быть, биться за торжество реакции или застоя, когда нам казалось, что мы боремся за прогресс: история представляет слишком много примеров в этом роде. Ограничиваясь теоретическим пониманием и отказываясь от реальной борьбы за прогресс, мы или не поняли сущности этого процесса, или сознательно действуем против того, что мы сами признавали как лучшее. В понимание прогресса входит как существенный элемент сознание, что он никогда не совершался и не мог совершиться сам собою, бессознательно; что вне усилий личностей понять и осуществить

Это письмо не входило в состав «Исторических писем» ни в «Неделе», ни в первом издании этой книги. Оно было помещено в 1881 г. в одном из больших легальных русских журналов с незначительными исключениями и изменениями, вызванными цензурными условиями. Я присоединяю его теперь к письмам конца 60-х годов, так как оно имеет в виду те же самые вопросы с несколько иной точки зрения и может несколько указать читателю, в каком направлении я перестроил бы все целое «Исторических писем», если бы я принялся за них в начале 80-х годов, а не в конце 60-х. Небольшие повторения были неизбежны, но их немного, и я не счел нужным устранить их. Противоречий с предыдущим читатель, я полагаю, не встретит, но некоторые пункты моего взгляда на вещи, может быть недостаточно ясные в прежней работе, здесь могут сделаться для него определеннее. Никаких значительных изменений против 1881 г. здесь не сделано, исправлено все то, что по неизбежным условиям русской легальной печати было прежде сказано намеренно не вполне ясно (1891).

==92

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

лучшее могло совершаться лишь повторение прежнего, могли господствовать лишь рутина и привычка, мог установиться лишь застой; что лишь энергическая работа личной мысли могла снова и снова вносить критику в общественные миросозерцания, которые сами собой естественным путем обращаются без этого в кристаллизованное предание; что лишь непрестанные и хотя бы в малой доле удачные усилия убежденных личностей могли сгруппировать около них борцов за прогресс в организованную общественную силу, способную отстоять свое знамя в борьбе с другими общественными тенденциями, побороть эти тенденции и отвоевать себе у застоя и у индифферентизма хотя бы весьма небольшую долю почвы для дальнейшего прогресса. (...)

Поэтому для борца за прогресс возникает долг скреплять свою связь со своими единомышленниками, войти элементом в организованную коллективность людей, действующих в определенном направлении словом и делом. Рядом с этим возникает и другая нравственно обязательная отрасль деятельности: борец за прогресс выработал в себе сознание необходимости прогресса в. определенном направлении, следовательно, необходимости определенного изменения в общественном строе или в общественной мысли; он выработал это сознание лишь благодаря каким-либо благоприятным обстоятельствам, которые позволили ему критически и здраво отнестись к недостаткам той среды, в которой он развился и в которой живет; но он не должен себя обманывать иллюзией, что, усвоив это сознание, он разом выделился из среды, его окружающей; нет, он связан с нею тысячами привычек жизни и мысли, и все эти привычки срослись с теми самыми недостатками общественного строя или общественной мысли, которые он имеет в виду устранить в своем стремлении к прогрессу. Таким образом, в себе самом он находит те самые элементы, против которых борется вообще как прогрессивный деятель. Чтобы их победить в их разнообразных общественных проявлениях, ему приходится бороться с ними и в самом себе, перевоспитывать и перерабатывать себя в своих привычках мысли и жизни. Распространитель понимания прогресса в области мысли, член коллективного организма и организатор общественной силы для борьбы за прогресс в среде общества, борец за прогресс должен быть еще, хотя до известной степени, в собственной личной мысли и в собственной личной жизни практическим примером того, как прогресс в определенном направлении должен влиять на мысль и на жизнь личностей вообще. (...)

==93

ЛАВРОВ ПЕТР ЛАВРОВИЧ

4. ОЧЕРК СОДЕРЖАНИЯ ТЕОРИИ ПРОГРЕССА

(...) Лишь тогда прогресс возможен, когда в убеждение развитого меньшинства вошло сознание, что интересы его тожественны с интересами большинства во имя прочности общественного строя; когда стремление сплотить общество в более солидарное целое во имя собственных интересов выработалось в развитых личностях в нравственное убеждение; когда личность может войти в организующуюся общественную силу во имя единства интересов всех элементов, составляющих эту силу; когда, входя в эту силу, личность вносит в нее более ясное сознание общности связующих общество интересов и в этом самом процессе перерабатывает их в нравственное убеждение. Тогда задача прогресса устанавливается определенным образом. Прогресс есть рост общественного сознания, насколько оно ведет к усилению и расширению общественной солидарности; он есть усиление и расширение общественной солидарности, насколько она опирается на растущее в обществе сознание. Органом прогресса является развивающаяся личность, вне деятельности которой прогресс невозможен, которая в процессе развития своей мысли открывает законы общественной солидарности, законы социологии, прилагает эти законы к современности, ее окружающей, и в процессе развития своей энергии находит пути практической деятельности, именно перестройки окружающей его современности согласно идеалам своего убеждения и данным своего знания. (...)

Печатается по: Лавров П. Л. Философия и социология. Избр. произв. В 2 т. Т. 2. M, 1965. С. 27, 39—40, 45, 54—57, 68, 74, 87—88, 92, 126—129, 171—172, 178—179, 189, 196, 200, 208, 212—214, 245—248, 273—274.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Лавров П. Л. Собр. соч. Пг., 1917— 1920 (не закончено); Он же. Этюды о западной литературе. Пг., 1923; Он же. Избр. соч. на социально-политические темы. В 4 т. М., 1934—1935.

==94

00.htm - glava06

шелгунов николай васильевич

(1824—1891)—публицист, литературный критик, общественный деятель. В 1841 г. окончил Лесной институт, работал в Лесном департаменте. В 1851 г. возвратился в Петербург, сблизился с Н. Г. Чернышевским, Н. Л. Михайловым. Вскоре уехал за границу для подготовки к профессорской деятельности. Во время поездки познакомился со многими европейскими революционными деятелями, изучал сочинения А. И. Герцена, окончательно определился как один из видных участников революционно-демократического движения 60-х годов. Во время второй поездки в Европу (1858—1859гг.) познакомился с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым, которые напечатали написанное Шелгуновым совместно с Михайловым обращение «К молодому поколению». Весной 1862 г. появились прокламации «К народу» (автор Чернышевский) и «К солдатам» (автор Шелгунов). В 1862 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость за сношения с «государственными преступниками» — Михайловым и Чернышевским. Публицистическая деятельность Шелгунова началась в 50-х годах. Он сотрудничал в «Современнике», возглавляемом Добролюбовым и Чернышевским, в «Русском слове», «Деле» и «Русской мысли». Характерной особенностью его публицистики была просветительская направленность, вера в силу знания, его прогрессивную роль в истории и политике.

Политические симпатии Шелгунова формировались под влиянием идей революционного демократизма 60-х гг. (Чернышевского, Добролюбова, братьев Серно-Соловьевичей), многие идеи которого он трактовал в духе либерализма. Известный след в его творчестве оставили идеи марксизма, следуя которым он пытался социологически толковать явления общественной жизни (статья «Социально-экономический фанатизм»), оценить роль

==95

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

рабочего класса в перспективах революционного переустройства общества. Социализм Шелгунов рассматривал как прирожденное свойство человека. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

СТАТЬИ ИСТОРИЧЕСКИЕ

ЕВРОПЕЙСКИЙ ЗАПАД

(...) Историческое величие греко-римлян в том, что они были политическим народом; их мир мог погибнуть, но они не могли закостенеть. Две противоположные силы, два основных фактора политического прогресса постоянно боролись в этом замечательном историческом народе, соединявшем в себе всю интеллектуальную силу и весь политический смысл тогдашнего человечества.

Внутренней и внешней борьбой народ этот выработал ряд опытов и неудач, ряд ошибок и заблуждений, ряд характеров, замечательных по своему политическому достоинству и по своему политическому унижению. Ряд положительных и отрицательных приобретений, добытых человечеством этим путем, служит до сих пор спасительным предостережением для народов, стремящихся к политической зрелости.

Как бы ни было сильно юридическое начало грекоримского государства, но противоположное ему начало было не слабее. В самые трудные моменты жизни оно не давало сломить себя окончательно, никогда не исчезало, никогда не глохло. В Египте, например, мы видим народ, оставивший поразительные памятники своего искусства, подавляющие своим размером и непостижимостью средств, употребленных для их сооружения. Но эти памятники прошедшего величия служат вместе с тем памятниками рабства человеческого духа, ничтожества его нравственной энергии и отсутствия чувства нравственного самосохранения. Египетский царь не был для народа существом смертным: он был само солнце, действительное солнце. Ни один подданный не смел приблизиться к фараону, не повергшись во прах. И всемогущий фараон был волен над жизнью, смертью, над собственностью, над семьею, над всем домом каждого своего подданного. Во всю многовековую историю Египта ни одному

==96

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

египтянину не пришла ни разу мысль усомниться в непогрешимости государственного принципа и поднять голос в защиту своих человеческих прав и своего личного достоинства.

Поэтому все памятники египетского искусства, все грандиозные развалины Мемфиса и Фив, если бы эти города могли быть и еще роскошнее, чем они были, для нас не больше, как могильные памятники над прахом народа, не оставившего нам никакого политического наследия, никакой положительной полезной мысли, никакого руководящего идеала, никаких стремлений, которые бы стоило продолжать. Если бы Египет и вовсе не существовал, то последующая европейская история ничего бы не проиграла, ибо из Египта могла идти только идея рабства, а не идея свободы, не прогрессивная сила самопознающего духа, творящего общественный прогресс. Вот почему можно относиться с резким порицанием к социальным учреждениям греко-римского мира, проникаться негодованием к его злодействам, но в то же время нельзя не проникаться и чувством неудержимого восторга и гордости, нельзя не чувствовать ободряющей свежести и крепнущей энергии, когда в той же мрачной истории и в непрочной, неудавшейся гражданственности находишь непрерывный ряд фактов, выказывающих благородную сторону стремлений человечества, его неудержимый порыв к свободе, к восстановлению попираемых прав и угнетаемого человеческого достоинства. Даже римские рабы, заклейменные каленым железом, закованные в цепи и доведенные до состояния скотов, оказывались нравственнее и свободнее египтян, как это показал Спартак. (...)

(...) Государственная идея евреев была идея религиозная, а не светско-политическая; их государство было религиозным братством, союзом равных и равноправных людей, судьбами которых руководил и управлял Бог. Бог был для них единственной всемогущей силой, которую они признавали над собою, и единственной внешней волей, которой они подчинялись. Это был уже совсем не тот идеал, под влиянием которого сложились аристократические учреждения греко-римлян. (...)

Римский принцип если и не дал человечеству спокойствия и счастья, если он и не устроил на земле царства Божия,

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

то, тем не менее, все-таки разработал известный порядок идей, сообщил им логическую последовательность и создал такие привычки мысли, которые мог осилить лишь другой, более стройный и убедительный порядок мыслей. Рим выработал семейное, гражданское и государственное право; он создал формы власти и известные учреждения, в которых в течение целого ряда веков воспитывались сменявшие друг друга поколения и подвластные Риму варвары. (...)

Древний мир был гораздо гуманнее и терпимее. Римляне принимали к себе всяких богов — и халдейских, и египетских, — и все принятые боги уживались у них рядом в полном согласии. Но представители средних веков, фанатизированные своим исключительным положением, не хотели терпеть с христианским Богом никакого другого бога и рядом со своими воззрениями никаких других воззрений. Вместе с этой нетерпимостью творцы средневековой доктрины совершенно разъединили мысль с жизнью или, вернее, для активного проявления мысли придумали совершенно неизвестную древнему миру деятельность. Мысль перестала быть гражданской. То, что в греко-римском мире создавало Демосфенов, Сократов, Ксенофонтов, философов, патриотов, бойцов за гражданскую свободу и за целость отечества, в новом средневековом обществе создавало творцов теории и практики отвлеченной морали и проповедников аскетизма. (...)

ПРОШЕДШЕЕ И БУДУЩЕЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

(...) Варвары обрушились на Римскую империю как раз в то время, когда она утратила свое республиканское мужество, когда гражданские учреждения падали и общественный быт расстраивался. Общественная школа, в которой приходилось воспитываться варварам, не имела уже тех знаменитых наставников, которые представлялись в древних обычаях, учреждениях и правах. Мудрость нового Рима не была уже той мудростью, какой он отличался в пору силы и процветания, и Европе приходилось не выбирать между хорошим лучшее, а только брать то, что ей давали, потому что выбрать было не из чего.

Варвары получили от древнего Рима два вполне выработанных учреждения: королевскую власть и католическую

==98

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

церковь с ее иерархией. К этому можно присоединить еще и римское право, игравшее чрезвычайно важную роль в судьбе европейских государств.

Королевская власть, в первоначальном ее виде, была военной диктатурой. Король и предводитель военной шайки, жившей грабежом и разбоями, сливались в одном лице. Император Юстиниан, составляя свое собрание законов, приказал юристам выпускать все, что хотя несколько напоминало основы древней римской свободы. Поэтому в кодексе сохранилось только то, что соответствовало новым понятиям о правах цезаря и об отношениях его к народу. Кодекс, очищенный таким образом от всего, что могло внушить хотя бы тень сомнения в авторитете власти и ее священных правах, имел весьма сильное влияние на характер последующих взаимных отношений между властью и народом. Людям предлагается только один ряд понятий; идеи же республиканского Рима и Греции Юстиниану хотелось вычеркнуть совсем из истории, вроде того, как в наши времена иезуиты пропускали в истории Франции царствование Наполеона I. Юстиниан, разумеется, имел добрые намерения; он ошибался только в том, что считал свои мысли безошибочными. Благодаря такому пропуску, Европа почти десять веков не знала ничего о древнем мире, но зато тем сильнее действовало на молодых людей знакомство с Римскими республиканскими идеями, когда в XV столетии появились в Италии греческие ученые, и когда занятие древней литературой возбудило в итальянской молодежи стремление к республиканской свободе. Римское право, очищенное Юстинианом, было введено во все европейские государства; только одна Англия осталась при своем прежнем германском праве. (...)

Европейские юристы, проникнувшись римским правом, явились самыми сильными сторонниками феодальной власти. Их теоретическое увлечение идеалом правомерной державности шло так далеко, что всякий недостойный поступок короля находил у них оправдание, подкрепляемое, если было нужно, ссылками на римские постановления. Юристы являлись всюду самыми покорными слугами власти и служили своей ученостью всякому недостойному делу. Они придавали вид законности всякому насилию и успокаивали совесть людей, поступавших бесчеловечно, юридическими софизмами и цитатами из римского права. Выражение «юридическое убийство», явившееся, благодаря изворотливости этих людей, умевших оправдывать и обвинять все то, что нужно было оправдать и обвинить, лучше всего объясняет характер

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

деятельности юристов того времени. Лишним примером угодливости этих людей может служить парламент времен Генриха VIII. Со времен Нерона Европа не видела подобного правителя; кровожадность и необузданный произвол не знали в этом человеке никаких границ, и, несмотря на то, что Генрих далеко не удовлетворял идеалу королевской власти, ученые юристы умели находить в римском праве оправдание самым гнуснейшим его поступкам.

Идеал королевской власти, как представляла его себе церковь VII века, был следующим: «Король зовется королем оттого, что он управляет справедливо. Действуя справедливо, он законно обладает именем короля; но, действуя несправедливо, он презренно теряет его. Поэтому предки наши, не без причины, говорили: действуя справедливо — будешь королем страны; действуя несправедливо — не будешь. Две главные королевские доблести — справедливость

и истина».

«Бог, создатель всего мира, располагая устройство человеческого тела, вверху его поставил голову и оттуда провел нервы во все части тела. Он поместил в голове и светильник очей с тем, чтобы она могла различать все вредное. Он установил силу разума, возложив на него управление всеми частями тела и мудрое распоряжение их действиями. Поэтому нужно прежде всего определить то, что касается государей, озаботиться о безопасности их, оградить их жизнь и потом устроить все то, что относится к их народам, таким образом, чтобы, обеспечивая как следует безопасность королей, обеспечить вместе с тем и более безопасность народов».

Этот документ любопытен тем, что показывает, как под влиянием католицизма и римского права изменилось понятие о королевской власти. Он указывает на предков, которые, как видно, отличались весьма положительными требованиями: действуй справедливо — будешь королем, —вот их условие. Но клерикальное влияние придало королевской власти иной характер.

Новый теологический взгляд на королевскую власть, подкрепленный учением юристов, был принят и всей массой населения, несмотря на то что многие факты убеждали, что действительно историческое значение королевской власти далеко не соответствовало ее теологическому идеалу.

Исторические факты говорят, что в жизни европейских народов совершался тот процесс, который натуралисты зовут борьбой за существование. Борьба была общая, беспрестанная: враждовали отдельные люди друг против друга, враждовали сословия, враждовали народы, враждовали госу-

too

К оглавлению

==100

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

дарства. Вражда была во всем; везде материальная сила стремилась к господству, и если она не всегда брала верх, то всегда приносила много несчастья и мешала прогрессу. Представители власти, воспитываясь в этой борьбе разнородных стремлений, усваивали взгляды той или другой из враждующих партий. Король, как и всякий человек, воспитываясь в своей стране, делался и человеком своей страны. Он вырастал в тех или других понятиях, смотря по тому, какие люди и наставники его окружали. Хотя, по идеалу власти, король и должен был стоять выше мелочных личных интересов, выше партий; хотя он, как высший разум, и должен был олицетворять безусловную истину и справедливость, но в практике это оказалось совершенно невозможным. И между королями, как и вообще между людьми, исключительные способности весьма редки. Возьмем хотя бы Францию: в течение 15 веков в ней было всего два короля, Людовик IX и Генрих IV, которые больше других соединяли в себе способность сделать страну счастливой и доставить народу благополучие. Все остальные занимались или исключительно своими личными династическими интересами, или интересами своих придворных или олицетворяли интересы рыцарства и дворянства. Таким образом действия власти были постоянно односторонни.

Смотря по тому, какой партии держался король и что он считал полезным и спасительным, — так он и действовал. Будучи представителем одного из мнений, существующих в стране, король, при своей внешней силе и по нравственному влиянию на массы, давал этому мнению огромный перевес и господствующее значение. Если королем являлся человек энергичный, то влияние его на ход истории могло быть громадно, и мнение самого незначительного меньшинства получало огромное значение и надолго впредь давало особенное направление народной жизни. Так, Филипп II испанский, считая главной королевской обязанностью спасение человеческих душ, был в этом отношении представителем весьма небольшого числа фанатиков; но, пользуясь огромными материальными средствами, он при помощи военной силы и других подобных же пособий сумел дать огромный перевес сторонникам своего взгляда. На житейские .вопросы и интересы Филипп не обращал никакого внимания; он хотел уподобить Испанию обширному монастырю, полагая, что в этом-то именно заключается цель жизни.

Совсем противоположное значение имели короли, приближавшиеся по возможности к идеалу власти. Они олицетворяли благороднейшие стремления людей своего времени.

10Î

==101

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

К сожалению, общая обстановка средних веков была такова, что число людей хорошей умственной организации не могло быть значительно. (...)

НОВЫЙ ОТВЕТ НА СТАРЫЙ ВОПРОС

Ломоносов начал собой новый период интеллектуальной русской жизни. Из образования и просвещения он хотел создать общерусское дело, а не аристократическую забаву

одних знатных, богатых и праздных.

Со времени Ломоносова начинаются исследования русского языка, русской истории, русского быта. Прошедшее столетие, не считая немецких ученых, оказавших нам в этом отношении большую услугу, выставило и своих русских деятелей. Но отношение этих русских деятелей к русской жизни было почти исключительно аристократически-платоническое. Исследователи являлись если и не всегда из высшего слоя, то всегда из людей, не имеющих с народом ничего общего. От этого русские вопросы, которые хотели разрешать, не были вопросами народными. Кто были эти деятели? Какие-нибудь Татищевы да Щербатовы; разве изредка прорывался человек, вроде Радищева, да и у того в основе лежал принцип христианского пассивного смиренномудрия, отнимающего силу у человека, желающего быть народным

деятелем. (...)

Славянофилы первые подняли знамя народности и выступили партией; но они не поняли народной жизни. Они отнеслись к ней со смутною мыслью, с мутным чувством и потому не могли создать ни доктрины, ни программы. Чего хотели славянофилы и к чему стремились? На этот вопрос никто не даст вам, читатель, ответа и, конечно, меньше всего сами славянофилы. Славянофилы горели весьма похвальной любовью к своей родине; но они были не больше, как патриотические мистики. У них было русское сердце, сердце горячее, пылкое, но патриотизм их жил вовсе не в голове. Преисполненные философского сенсуализма, входящего таким сильным элементом в наше общественное мировоззрение, когда дело касается счастья народной массы, славянофилы возбуждали в себе искусственное, отвлеченное чувство и, проповедуя безграничную любовь к своему родному и отрешение от гнилого Запада, хотели не только

Î-

==102

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

обновить русскую жизнь, но и спасти новым, неведомым до того, русским словом все народы. Какое же это было слово? В чем заключалась обновляющая сила русского человека? Славянофилы не знали ни того, ни другого. Они веровали и смутно чувствовали; они сотворили искусственную русскую душу из открытых ими элементов и хотели этой искусственной душой спасти мир как новым откровением. Живя исключительно мистическим воодушевлением, славянофилы были чужды всякой реальности, всякого действительного знания своей страны и своего народа. От этого, провозгласив принцип народности и теорию сближения с народом, они ни себе, ни другим не могли объяснить, что значит народность и как можно сблизиться с народом. Они придавали словам: православие, самодержавие, народность какой-то каббалистический смысл, не взяв на себя труда разложить на составные элементы эти три магических слова и объяснить толковым и понятным образом, какую роль в исторической жизни народа играли эти три магические понятия. (...)

При всех своих гуманных и патриотических стремлениях, при всем своем желании излить на свою страну потоки благополучия, славянофилы, в сущности, были силой не прогрессивной, а ретроградной. Они не были людьми будущего, людьми отдаленного идеала, а, напротив, людьми старой московско-византийской Руси. Их смутные стремления были направлены не вперед, а назад.

Славянофильское направление, несмотря на свою нелепость, не пропало бесследно. С одной стороны, оно вызвало целую массу людей, занявшихся исследованиями народного быта; с другой — оно возбудило много толков, способствовавших большему уяснению понятий об истинном патриотизме, и создало новое движение мысли, уже более положительной и менее мистической.

Во главе этого нового движения стали так называемые почвенники. Они — те же славянофилы, но несколько измененные. Их сердечные порывы слабее, а мысль как будто бы серьезнее. Почвенники уже поняли, что одной поддевкой нельзя устроить сближения с народом. Они поняли, что три магических слова славянофилов не заключают в себе волшебной силы, и, отказавшись от них и от поддевки, начали вести речи, по-видимому, хотя и более благоразумные, по крайней мере более спокойные, но в сущности такие же темные и непонятные.

Они рассуждали очень много о почве, о народности в науке, о необходимости органического развития, о вреде увлечения западными теориями и старались доказать, что

==103

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

для нас, русских, существует только один единственно правильный путь развития — саморазвитие или прогрессивный рост не сверху вниз, а снизу вверх.

Проповедуя это новое учение, почвенники точно так же, как и славянофилы, витали в сфере общих соображений и, чувствуя свое сродство с народом, все-таки не знали, каким средством можно вытащить клин, вколоченный Петром I.

В период деятельности почвенников голос их был слаб, ибо против них стояла целая партия западников, подавлявших их смутную мысль и темные, неясные стремления вполне законченными западными теориями. Какую русскую мысль, какую русскую теорию, какое русское слово, созданное русской жизнью, могли сказать почвенники в ответ на разносторонне разработанные Западом социально-экономические учения? И почвенники чувствовали свое бессилие и ограждались, как щитом, своею любовью к народу, думая, что только они одни и есть настоящие русские люди и истинные патриоты.

И почвенники сошли со сцены, как сошли славянофилы. Современное общество, забыв, по-видимому, почвенников, но и усомнившись в спасительности теорий, выработанных умом западного человека, повернуло как бы на новый путь. Западники притихли, и забытые славянофилы и почвенники как бы воскресают снова в том новом патриотическом настроении, которое явилось после последних польских событий.

Общество снова, хотя и не с тем энтузиазмом, обратило свои взоры на народную жизнь и в почвенности и органическом развитии из самого себя видит верный путь своего прогресса. Национальное чувство, бывшее прежде уделом немногих, охватило теперь большее число лиц, и в стремлении к национальному развитию, явившемуся снова, они думают видеть новый период русской истории. (...)

III

(...) Наша ненависть к иностранному создалась исключительно влиянием Византии. Она была тем более непоследовательной, что мы заимствовали от иностранцев не одни их иноземные хитрости. Иностранцы явились первыми нашими наставниками в религиозном рационализме, и под их влиянием создались секты, которые зовутся тайными. Стригольничество, хлыстовщина, молоканство, духоборство явились к нам от западных учителей и занесены иностранцами. Положительно известно, что первыми нашими наставниками в этом отношении явились англичане. Немцы, про-

Î-

==104

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

живавшие в России, точно так же способствовали развитию в народе религиозных понятий протестантского характера.

Если читатель обратит внимание на все факты, приведенные в настоящей главе, и если он обратит внимание на все, нами заимствованное с эпохи Петра Великого, то он увидит, что первобытное славянское мировоззрение совершенно переродилось и видоизменилось под влиянием новых знаний и идей, вошедших в Россию и с Востока, и с Юга, и с Запада, и даже с Севера от народов финского племени. Отыскивать в этом усложнившемся мировоззрении органическое, непосредственно созданное самим славянином, становится невозможным. Славянская вера исчезла и заменилась греческой. Греческое суеверие если и не сменило вполне суеверие славянское, то придало ему новые существенные черты. Прежняя славянская незлобивость переродилась в ненависть ко всему иностранному; кроткие семейные отношения добродушных славян переродились в подавляющий семейный деспотизм. Домашний быт народа изменился точно так же; под византийским влиянием внутренняя и внешняя жизнь русской семьи сделалась совершенно непохожей на патриархальный быт древней славянской семьи. Общественные отношения и формы общественной жизни сложились точно так же под историческим влиянием чуждых нам народностей. Даже сама порода славянина изменилась смешением с чуждыми народностями и племенами. Таким образом, если бы мы вздумали искать теперь чистого славянина по крови, по органически развившемуся мировоззрению, то его найти невозможно. Древний славянин давно исчез, и на смену ему явился новый тип, называемый русским. Русский — это конгломерат всего пережитого, перечувствованного и заимствованного древним славянином в длинный период его исторической жизни. Поэтому попытка славянофилов создать идеал русского из присущих будто бы ему коренных славянских элементов есть не больше, как наивное неведение условий интеллектуального развития России. Такого русского нет и быть не может. Точно так же ошибочны фантазии почвенников, мечтавших об органическом развитии. Почвенникам хотелось, чтобы мы развивались сами из себя; но в чем и где наше свое, когда с первых шагов исторической жизни мы находились под чуждыми нам влияниями и развивались под влиянием закона исторической солидарности? С какого момента почва, которой они искали, делается почвой русской, когда подобного момента мы в своей исторической жизни не находим? Если почвенники полагают, что только допетровская Русь шла

loi

==105

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

органическим порядком, то, после приведенных мною фактов, читателю нужно будет согласиться, что органического в допетровской Руси так же мало, как и в послепетровской. Разница между той и другой лишь в том, что до Петра мы развивались под мрачным византийским влиянием, а после Петра обратились к западному свету, ибо византийский мрак завел нас в неисходное болото. Уж не в византийском ли воззрении славянофилы и почвенники усматривали источник живой струи, которая должна была обновить нас? Сами почвенники соглашались, что из прежнего мрака нужно идти к новому свету, и сами же они, по непоследовательности, усиливались в этом мраке отыскать прогрессивную, светлую силу.

Попытка создать теорию органического развития есть не больше как заблуждение людей, не знакомых ни с историей человечества, ни с историей своего отечества. Того органического, которого искали славянофилы и почвенники, переродившиеся в современных русофилов, в природе нет и в жизни народов не существует. Даже Китай, оградившийся стеною и кажущийся многим страной самого чистого, беспримесного органического развития, не избегнул закона исторической солидарности. (...)

Наши почвенники и русофилы не то. Они и до сих пор полны ненависти ко всему западно-иностранному, в которой их воспитали еще до Петра моралисты византийского закала. Они считают органическим только греческое, только допетровское, а не то, что входит к нам другим путем. И на этом воззрении основывают свое учение о почве.

Конечно, все чужеземное и вообще всякое внешнее влияние, тяготеющее над народом, составляет помеху в его естественном развитии только при том условии, когда оно отклоняет деятельность народа в сторону, неблагоприятную этому развитию. В этом направлении и проявилось именно византийское влияние. Но если подобного влияния мы не замечаем; если народ, не возбуждаемый враждебно к иностранцам, берет без стеснения то, что ему полезно; если власть, не задавшись мыслью об опеке, дает народной мысли простор, то толковать об органическом или неорганическом становится просто глупо. Вот почему нашим почвенникам и русофилам... не мешает еще взять урок мудрости у Бокля, который основой естественного развития народов считает отсутствие правительственного покровительства и опеки и невмешательство господствующей церкви.

В этом смысле органическим развитием будет не почвенность, которой не существует и которую отыскать невозможно, а поверка цивилизации, проникавшей к нам из Византии и заведшей нас в болото, новыми мыслями, приходя-

too

==106

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

щими к нам с Запада. Чтобы быть органическими в своем развитии, нам нужно развивать не греко-византийское, допетровское мировоззрение, а, напротив, стать лицом к лицу с Западом и его умом излечивать народы и язвы, занесенные к нам с Востока. Хорош был бы тот доктор, который не принимал бы никаких мер против золотухи и считал бы ее органическим явлением, достойным развития только потому, что человек с нею родился или страдает ею давно. А разве не так смотрят на органическое развитие России наши славянофилы, почвенники и нынешние русофилы, ожидающие исцеления от нашего прошлого. Нам нужно идти от него, а они хотят тянуть к нему.

Из фактов, сообщенных мною читателю, мне кажется совершенно ясно, что органическое в том смысле, как оно понимается у нас большинством, есть в действительности неорганическое и что стремление славянофилов, почвенников и русофилов есть не больше, как смутное стремление к национальному обособлению. Этим путем не достигнуть нам ни общественного благополучия, ни сближения с народом. А потому и нужно избрать другую дорогу. Какую же?

(...) В чем же, в самом деле, заключается сущность органического развития и сближения с народом? Сущность этого заключается в объединении образованных с необразованными, в объединении интересов моральных и материальных тех и других, в дружных соединениях общих усилий к достижению одной общей цели, заключающейся в общем благополучии. Западники не меньше славянофилов тяготеют к народу. Но дело в том, что славянофилы и видоизменившиеся их последователи видят спасение России в чем-то для них непостижимом и смутно-идеальном, а западники, напротив, чувствуя свое родство с массой, чувствуя, что ее страдание есть вместе с тем и их страдание, что ее жизнь есть и их жизнь, хотят устроить объединение не переменой фрака на поддевку, а более прочным и сознательным, общим соцально-экономическим развитием и согласованием мировоззрения официальной юридической Руси с мировоззрением Руси бытовой.

Народная Русь живет своею жизнью, совершенно несогласною с жизнью России официальной. У народной Руси свое естествознание, и до сих пор покоящееся на кудесничестве, шаманстве и мистицизме; по народным понятиям еще и до сих пор земля стоит на трех китах, гром производит Ильяпророк, а молния есть каленая стрела. Понятия эти такого

10"?

==107

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

рода, что, конечно, и славянофилы не захотят черпать из них свою естественно-познавателную мудрость. Нас тут не спасает ни старая Русь, ни Византия. Научная истина, добытая Западом, есть единственная истина. Поэтому европейское естествознание — как, напр., химия со своими разветвлениями, физика, механика, математика, астрономия, все промышленные изобретения, все исследования в области науки — можем мы взять только целиком от Запада, а не из «Сивиллиных книг», «Аристотелевых Врат» и «Рафлей», составлявших и составляющих единственный источник народных знаний о природе. Сближение с народом на этом пути возможно только сверху вниз, от образованных к необразованным. Народное мировоззрение должно здесь уступить внешнему натиску и внешнему влиянию, и Россия покроется школами с наукой западноевропейской, пересечется железными дорогами, устроенными по западному образцу, и обзаведется фабриками и мануфактурами с машинами западного изобретения. Другого выхода нет. Под этим влиянием Запада наше сближение с народом совершится не тем путем, что образованные люди наденут мужицкий кафтан, поддевку и сапоги, смазанные дегтем, построят свои дома по крестьянскому образцу и заведут крестьянскую утварь, а, напротив, крестьянин облачится в пальто и заживет с теми же западноевропейскими удобствами, с которыми живут наши образованные люди. Задача сближения в этом направлении не в том, чтобы господину сделаться мужиком, а, напротив, чтобы каждый мужик сделался господином. Достигнуть этого помогут нам лишь социально-экономические теории, выработанные Западом, и западноевропейские положительные знания. (...)

Экономическая своеобразность народного воззрения выражается еще в общинном начале, применяемом нашим народом, за немногими исключениями, лишь к земле. Общинное землевладение возбуждало у нас много толков за и против. Люди, недостаточно знакомые с экономической наукой в современном ее развитии и воспитанные в принципе индивидуализма, восстают еще и до сих пор против общинного землевладения. Нет никакого сомнения, что люди этого воззрения системой попечительства и вмешательства могут воспитать народ в своем экономическом принципе и привить народу ошибочный взгляд на сущность обширного экономического устройства; но, в таком случае, народ пойдет не вперед, а назад, не за наукой, а от науки. Не стесняемый же искусственным вмешательством, народ направится к рациональному развитию своего экономического общинного воз-

Î-

==108

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

зрения, т. е. к тем же самым выводам, к которым приближается теперь и западноевропейское население. (...)

Слияние верхов с низами, интеллигенции с народом не есть пустая мечта. Слияние это есть неустранимый исторический закон; оно есть путь нашего прогресса, основа того «русского слова», с которым мы как культурный народ должны занять свое место среди других культурных народов и работать вместе с ними в интересах общечеловеческого прогресса. И слияние это может совершиться только путем соглашения основных принципов, руководящих жизнью народа, с принципами жизни интеллигенции.

Мы, интеллигенция, — представители индивидуализма; народ — представитель .коллективизма. Мы изображаем собою личное я, народ — я общественное.

В сущности это два полюса противоположных мировоззрений, которые должны быть исследованы, изучены, установлены и затем соглашены как общий, основной и единый руководящий общественный принцип.

Интеллигенция стоит пока еще в недоразумении даже перед своим бытовым и общественно-политическим мировоззрением, не уведовав еще, где лежит ее собственная интеллигентно-общественная правда. Понятно, что о народной правде интеллигенции и сам Бог велел не знать ничего.

То, что славянофилы, почвенники и их продолжатели толковали о народной душе, народной правде и русском всечеловеке, — несомненно очень благородный идеал, на котором стоит построить русскую общественную жизнь; но подробности этого идеала создадутся не смутными сердечными порывами, не чувством, а исследованием выработанных народом и интеллигенцией общественных и бытовых понятий и тех равноправных и именно всечеловеческих основ народного коллективизма, который чужд еще интеллигенции, вырабатывающей пока достоинство личности.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КЛАССИЦИЗМ

(Идея юридической власти)

I. РУСЬ И РИМСКАЯ ИДЕЯ

Между началом русской исторической жизни и началом исторической жизни Западной Европы лежит резкое различие.

==109

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Европу сформировали варвары, давно, под влиянием Рима, воспитавшиеся в римском праве, в римском обычае, в римских нравах, на римских учреждениях, на римском искусстве. Европейские государства являются прямым, непосредственным продолжением римского государства, потерявшего свой центр тяжести и распавшегося на отдельные государства, из которых каждое обзавелось затем своею собственною центральною властью. Европа поэтому является прямо в готовом виде, как организованная часть распавшегося целого, со всеми началами готовой гражданственности и выработанного юридического права.

Совсем не то наблюдается в начальном историческом моменте России. Когда Европа сформировалась в государства, на обширных болотистых и лесных пространствах будущей России жили отдельно разбросанные славянские племена в форме первоначального родового быта, не имея никакого понятия ни о гражданственности, ни о государственных формах жизни. Карл Великий уже создает свою мировую монархию, придерживаясь римского образца; он дает подвластным ему народам вполне разработанное государственное право, написанное на латинском языке, когда новгородские славяне еще и не думают приглашать князей. (...)

II. ОТСУТСТВИЕ ЮРИДИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ

(...) С формированием Московского княжества, поглотившего в себе другие, жизнь оседает и успокаивается, хищничество перестает быть средством существования для князя и источником вознаграждения его дружинников. (...) Боярству раздаются сначала земли, с крестьянами и без крестьян, а потом постепенно крестьян делают крепкими земле, и рабство наконец охватывает всю Россию.

Крепостное право исходит, таким образом, логически из идеи власти, прикрепившей к себе сначала дружину, а затем прикрепившей к дружине сельскую общину, превратившуюся в общую кормилицу всей деловой и правящей России. Россия распалась на две половины: на боярству ющую, сложившуюся в несвободное государственное сословие, обязанное нести вечную службу, и на Россию рабочую, тоже вечно несвободную, обязанную служить боярству. Выше всех этих несвободных сословий и совершенно выделяясь из них, стоит особняком московский князь, а потом и царь. (...)

По

К оглавлению

==110

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

III. ГОСУДАРСТВЕННАЯ НЕУРЯДИЦА

(...) Власть царя, всесильная и всемогущая, была еще недостаточной, чтобы создать стройный государственный организм. Она поражала своей силой и безграничностью, своею возможностью беспредельного личного произвола, но произвол этот не обуздывался никаким сознательным представлением организационных средств. У московского государства, кроме идеи власти, которую можно поддерживать одними средствами насилия, не было никаких других идей, никаких других выясненных целей, которые бы связывали все в одно гармоническое целое, придавали бы московскому государству характер стройного органического единства. Московское государство, желая ограждать свои интересы, не знало, как их ограждать. (...)

Вместо того чтобы вносить в государственную жизнь элемент стройности, боярство внесло анархию и борьбу частных, единоличных произволов. Иван Грозный решился сломить этот элемент и передать его дело другим людям — не потомкам дружинников, а людям худородным, выделившимся благодаря своим личным заслугам. Таким образом Иван IV, вместо наследственной власти и начала местничества, вводит начало личной даровитости и личных заслуг; вместо частного, родового интереса и интереса семьи, ставившего себя выше интереса государственного, — интерес общественный, поглощающий в себе лицо. Практика такого нововведения не могла быть удачной, и созданная Иваном Грозным «опричина» скоро показала, чего можно ожидать от людей худородных, интерес которых поглощается интересами личной царской власти. (...)

Учреждение опричины не уничтожало прежнего боярского служилого сословия. Боярство стало только осторожнее и еще менее надежным, отживая свой век и утратив то значение, какое оно, например, имело при Дмитрии Донском, когда без совета с ним не вершились никакие дела и когда оно отличалось преданностью (...)

IV. БЕЗВЫХОДНОСТЬ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

(...) Петр, взятый в его отвлечении, как идея, есть, с одной стороны, органический продукт своей страны, с другой — совершенно посторонняя сила, стоящая вне родной почвы. Как органический продукт, он есть сознающее себя отрицание всего предыдущего; это — критическая мысль, положительная деятельность которой заключается в сличении, m

==111

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

оценке и выводе. Невежество, грубость, хаотическое состояние московского царства бросаются резко в глаза Петру в сравнении с стройным порядком Европы, которая, точно часовой механизм, повинуется двигающей его идее. Другого вывода и не мог сделать Петр, кроме того, который он сделал. Восемь веков работает Россия над собой, и единственный результат, к которому она приходит, есть сознание, что она не выработала никаких прочных форм ни для государственной, ни для социальной жизни. (...)

До Петра московское царство знало только личное начало: все служило Царю, все зависело от его воли, все концентрировалось в его произволе. В поведении Ивана IV олицетворяется высшее единоличное самовластие, совершенно заслоняющее идеи, им руководившие. Это — частный человек, работающий для своей семьи, для своих детей и смотрящий на Россию как на свое родовое достояние. В Петре, напротив, идея заслоняет совершенно лицо. Петр — чистый классик, теоретически проникнутый идеей государства, в его суровом римском величии. Благо и сила государства — вот его идеал, в котором поглощается его собственное лицо. Под Прутом он велит избрать вместо себя достойнейшего; он казнит своего собственного сына, спасая государственную идею. Такая высота для Ивана Грозного была недоступна. (...)

Классицизм римского государства, опираясь на право, может существовать только силой. Военное могущество есть его неизбежный атрибут, основной нерв его существования. России, вводимой в Европу, нельзя было встать на иную точку, ибо вся Европа признавала только военно-римский классицизм. Вводит его к себе и Россия и только благодаря ему становится могучей извне и приобретает первый голос в европейской политике. (...)

Устройство армии и флота отнимало от России весь ее гражданский элемент, необходимый для внутреннего управления. (...)

Меньший успех гражданских реформ Петра зависел еще и от другой причины. Гражданские элементы России Петр принял от своих предшественников в хаотическом разброде и в зачаточной форме. Их нельзя было сложить в одно стройное целое теми простыми средствами, какими формировалась стройная армия. Петр уже через двадцать лет бил шведов, а гражданские реформы и через полтораста лет не уподобили Россию Швеции. Причина этого в том, что, верный классическому принципу, Петр не только отринул земский элемент, но и совершенно подавил его. На этом пункте западно-римский классицизм и идея римского государства

Π 2

==112

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

взяли окончательный перевес над бытовой и социальной стороной русской жизни.

До Петра между народом и царем существовали патриархальные отношения. (...) С Петром эти отношения, основанные на чувстве, кончаются; выступает в отношениях элемент головной, государственный, юридический. Государь есть уже олицетворение отвлеченного принципа, представитель государства, государственного интереса, правосудия, общего блага. (...)

Петр разорвал русскую традицию, а создав чиновничество, он ввел совершенно новое учреждение, имевшее не органическую, а чисто механическую связь с государственным интересом. Немедленно с появлением этого нового начала возникает борьба с ним центральной власти. Уже Петр тратил половину своих сил на контроль, на преследование злоупотреблений, нерадивости и чиновной неспособности. (...)

V. ПЕРЕХОДНОЕ ВРЕМЯ

(...) При Петре русская мысль прибегала к помощи европейской мысли, чувствуя, однако, под собою свою родную почву; при Екатерине же русская передовая мысль была совершенно подавлена европейским влиянием и авторитетом и безразлично растворялась в европейском космополитизме. Царствуя над Россией, Екатерина управляла ею точно из Европы. (...)

Екатерина провозглашает абсолютистский принцип как начало историческое, сознательное, а не вытекающее, как у Петра, из практических причин его времени. Петр — абсолютист потому, что он один, и в этом смысле он больше диктатор, уполномоченный самим фактом русского разброда и неустройства охватить всю государственную жизнь своей железной рукой. Екатерина возводит абсолютистский принцип в сознательное теоретическое представление и стягивает все к себе, хотя и мягкой, но тоже железной рукой, не потому, чтобы не было людей, а потому, что для России не признает возможной какую-либо иную форму. (...)

VI. ВЫСШАЯ ТОЧКА ГОСУДАРСТВЕННОГО КЛАССИЦИЗМА

(...) Во всю русскую историю истинными представителями царственного классицизма являются только Иван III, Петр Великий и Николай I; но ничей образ не

==113

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

обрисовывается в таком строгом очертании, как образ Николая. Иван III и Петр Великий, олицетворяя собою классическую идею власти в ее отвлечении, должны бороться с окружающим их неустройством и, так сказать, создать и осуществить идеал, еще смутный, неясный в общем представлении. Император Николай пользуется уже прочно организованными средствами власти и своего царственного права; ему не нужно создавать ничего, ему остается только идти проложенным путем дальше — и Николай идет этим путем. Как ни сильно, по-видимому, при нем личное начало, но оно поглощается совершенно личным началом самого царя. Все как в фокусе сосредоточивается в идее власти и права, которое оно собой олицетворяет. Лицо монарха сливается окончательно с принципом, отождествляясь в нем и обратно доходя до полной с ним нераздельности. То было высшее проявление классического идеализма, который когда-либо видела Россия. (...)

VII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(...) Начиная с первого появления на русской земле князей, Россия переживала бесконечный ряд переходных эпох, в которых выражалась постоянно борьба предыдущего момента с новым, наступающим. Трудным, медленным путем, начав хаотическим, бессознательным процессом, росла русская мысль, вырабатывая формы общественной жизни и затем проверяя их самой практикой слагавшегося уклада.

Первоначально мы находим только земскую Русь и значительный разброд единоличных произволов; затем бессилие общественной мысли заставляет Русь за отсутствием внутренних руководящих сил искать руководящей силы извне, и тогда является земская Русь, и во главе ее — правящий князь. С этих пор русская историческая жизнь распадается на два русла и слагается из деятельности двух элементов — идеи власти, постепенно развивавшейся в идею государственного классицизма, и земского начала, постепенно поглощаемого государством и служащего целям отвлеченного представления об идеале государственного блага. Земская идея, предоставленная себе и исключенная из участия во внешнем ходе внутренних событий, зреет под давлением своих собственных интересов и под влиянием развивающихся экономических сношений, сознающих только свою экономическую логику.

Новые факты, явившиеся в новейшее время проверкой теоретических начал, до сих пор руководивших русской об-

Tl4

==114

ШЕЛГУНОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

щественной идеей, показали, что в теперешний исторический момент отвлеченный принцип петровского начала ведет только к односторонним результатам и что идеал государственного блага, государственной силы и государственного процветания достижим только при участии земского элемента. (...)

Классицизм есть первая попытка человеческой мысли найти твердое начало общественному благу. Добытая древним миром абстрактным путем, она выразилась в отвлеченном представлении идеи государства, его права и его власти. Строгая и последовательная логика классицизма стремится постоянно поглотить все в себе и сообщить всей жизни строгий, одноформенный порядок. (...) Прямолинейная рассудочная сухость классицизма исключает все неточное, неясное, смутное, неопределенное, что не находит себе точки отправления в юридическом праве и не может быть поддержано логическими доказательствами. Считая непогрешимым только свою идею, классицизм относится отрицательно ко всем критическим попыткам мысли проверить его основание или предложить основание другое; поэтому классицизм строго консервативен, туг на уступки и признает юридическое право на существование только за такими идеями и стремлениями, пред которыми собственные средства классицизма оказываются уже бессильными. (...) Классицизм, как идея права и власти, если иногда и меняет, по-видимому, свое знамя, но в сущности и в цезаризме Наполеона III, и в республике Тьера он остается всегда одним и тем же — он всегда та же лргика права, то же холодное рассудочное движение, развитие той же основной идеи, строгой, последовательной, национально-замкнутой, стремящейся к отвлеченному идеалу государственной силы и могущества, ко всепоглощенью в самом себе всех функций общественной жизни, к воплощению всех частных, единоличных интересов в одном государственном. Такой идеальной высоты классицизм достигал только в отдельные и весьма редкие в истории моменты; обыкновенно же параллельно с ним замечалось другое течение мыслей, исходивших из другого источника, искавших не рассудочного, а иного основания. Борьба этих двух течений составляет содержание всей мировой истории.

Печатается по: Шелгунов Н. В. Соч. Т. I. СПб.: Издательство О. Н. Поповой, б/г. С. 3—4, 6—10, 61—64, 250—252, 264—270, 277—280, 283,

==115

00.htm - glava07

стронин александр иванович

(1826—1889) — философ, социолог, просветитель. Родился в семье образованного крепостного крестьянина, работавшего казначеем, затем управляющим в имении князя Юсупова и сумевшего добиться вольной для своих детей. Учился на юридическом и словесном факультетах Киевского университета, который закончил в 1848 г. Работал учителем истории, создавал воскресные школы для народа. Составил «Азбуку для Полтавской воскресной школы», программу и «Народную энциклопедию» для «низшей интеллигенции». Был полтавским представителем общества «Земля и воля». В Лондоне встречался с А. И. Герценом. Пропагандировал его работы в России. В 1862 г. был арестован за распространение запрещенной литературы и обвинен в деятельности по организации кружков с целью возбуждения «не довольствия народа» и отделения Малороссии. Был сослан в Архангельскую губернию, где начал свои философско-социологические исследования. После ссылки (1869 г.) служил в Петербурге при Государственном контроле, состоял присяжным поверенным, был председателем съезда мировых судей в Люблинской губернии. В январе 1887 г. его назначили членом совета Министерства путей сообщения в должности юрисконсульта. Много публиковался в периодических изданиях. Свою систему социальной философии изложил в четырех книгах: «История и метод», «Политика как наука», «История общественности», «Теория личности». А. И. Стронин предложил свою классификацию общественных наук, исследовал социальную структуру и законы функционирования общества, создал оригинальную органическую теорию его развития. Одним из первых способствовал становлению в России «политики как науки» в ее философском, социологическом и методологическом обосновании. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

II"?

==117

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

ПОЛИТИКА

ОБЩИЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАКОН

(...) Чем нелепее политический проект, чем оторваннее от прошедшего и настоящего, чем более весь он в будущем, тем он пленительнее, тем привлекательнее, тем популярнее, потому что тем он действительно более может совместить в себе розовых мечтаний. Со своей стороны, чем либерал искреннее, самоотверженнее, героичнее, тем он более расположен именно к таким проектам, потому что в них тем более места его богатым инстинктам, не освещенным сознанием. Отсюда все наши фаланстеры, икарии, выметания аристократий, все революции, заговоры, политические преступления, фанатизмы и т. п. И современному либералу ни за что уже не втолкуешь, что все это великие болезни, великие несчастия, великие невежества, великие истощения даром, но никак не великие события, что все это, наконец, великие, пожалуй, события в регрессивном смысле, потому что великая растрата сил общества, но никак не в прогрессивном. Современный либерал и умрет уже со своей конспираторской верою, потому что для нового вина нужны и мехи новые. С другой стороны, то же презрение к органичности, к постепенности движения обществ имеют, как это ни парадоксально, и сами правительства. Разница только в том, что эти презирают ее во имя ее самой. В самом деле, постоянно исповедуя ее принцип, постоянно держа на устах в готовности: еще рано, еще не созрело, они то и дело, вследствие той же неосвещенности принципа сознанием, подвергают себя опасности убеждаться, что уже поздно, что уже перезрело. В грандиозных размерах, в таких как то, которое произвело французскую революцию, это презрение и это невежество случается редко в истории; но в миниатюрных, в таких как то, которое производит заговоры, манифестации, демонстрации, оно рассыпано по истории сплошь и рядом. Реформаторы, так же как и революционеры, имеют страсть к великим делам и великим царствованиям, т. е. также к тем, где больше ломки, трескотни и шума. (...) Все это происходит единственно от цельности и грандиозности идеалов реформ; во всем этом постоянно предполагается, что такое требование должно быть удовлетворено какою-нибудь радикальною перестройкою, а так как большинство для нее действительно не созрело, то и считается основательным заставить молчать и меньшинство. Отсюда — конспирация этого меньшинства, Γΐ8

==118

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

которому прогнать свою, так называемую, несвоевременную потребность не так легко, как правительству заставить ее подождать. Между тем нет такой минуты и нет такого спроса в обществе, который бы не мог быть удовлетворен в ту же минуту и в том же самом размере, в каком он обнаруживается, если только это принято за правило с самого начала. Для этого стоит только каждым двум-трем первым голосам в ту самую минуту, как они сделались известны, дать такое или иное законное существование в обществе то в виде участия во власти, то в виде участия в советах страны, то в виде, наконец, участия в простом общественном мнении ее. (...) Но так еще велика детскость наших взглядов на историю, что, где побольше огня, яркости и треска, туда тянутся и ручонки; и так мала еще политическая мудрость наша, что действительная постепенность развития, развития без заговоров, экспортаций, политических процессов и вообще без личных страданий меньшинства, равно как и без великих дней и реформативных праздников, представляется чем-то превосходящим всякий человеческий разум. Вот этито детские представления о величии власти и эти-то ненаучные воззрения на потребности общественные производят потом и те теории, по которым без революции и заговоров движение невозможно и которые приходится потом казнить тем же, кто сам их и вызвал к бытию. Таким образом, правительства своим легкомысленным отношением к потребностям меньшинства так же точно отрицают исповедуемый ими принцип постепенности, как революционеры своим легкомысленным отношением к потребностям большинства отрицают неисповедуемый ими. А взаимное неведение оплачивается и взаимным страданием: одни гибнут под рукой палача, другие — под рукой фанатика. В подобном положении нет больше спасения ниоткуда, как только от большей научности взглядов; а потому к ней только и простираем мы все наши чаяния. (...)

ОБЩИЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ЗАКОН

(...) Выражением политических инстинктов служат политические партии. Элементарных, неразложимых более общественных инстинктов только два; отсюда и две коренные партии: прогрессисты и регрессисты. Но, во-первых, между тем и другим инстинктом помещается средний, заимствующий свои свойства то от того, то от другого: это — инстинкт консервативный, охранительный; а отсюда и третья партия, ll5

==119

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

партия консерваторов. Если первые две соответствуют стадиям прогресса и регресса, то эта соответствует стадии застоя. (...)

ОБЩИЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАКОН

(...) Всю духовную жизнь, как в обществе, так и в человеке, составляют три великие функции: созерцательная жизнь, эстетическая и деятельная.

(...) Предмет нашей науки, жизнь деятельная, имеет оттенок и созерцательный, и эстетический. Отсюда и три политики: политика теоретической деятельности, политика эстетической деятельности и политика практической деятельности. (...)

Сообразно... специально-политической жизни имеются и такие же специальные политические органы. Эти органы суть: для отправлений созерцательной политической жизни — интеллигенция общества, для эстетической — правительство (т. е. вообще аристократия), а для деятельной — гражданство (т. е. тимократия и демократия). (...) Интеллигенция есть проводник внешнего мира во внутренний; гражданство — проводник внутреннего мира во внешний; правительство — регулятор, устанавливающий гармонию между обоими мирами, примиряющий и уравновешивающий их. Интеллигенция есть класс активный, инициативный и, следовательно, по преимуществу политический, так что экономическая жизнь в нем есть нечто второстепенное; гражданство есть класс пассивный, по преимуществу воспринимающий и, следовательно, гораздо больше экономический, так что атрибуты политические суть у него второстепенные; правительство же есть класс обоюдный, гармонический, равно творящий и воспринимающий, творящий в сравнении с гражданством, воспринимающий в сравнении с интеллигенцией, активный для первого и пассивный для второй, одним словом класс социологический. (...)

Сообразно этим трем органам имеются и три отправления политические. Общее всех их отправление есть политическое творчество в обширном смысле слова. Общее же отправление каждого есть: у интеллигенции — творчество в тесном смысле, у правительства — претворение, у гражданства — воплощение. (...)

В результате этих отправлений получаются продукты политические. Продукты эти, или творения, говоря вообще, суть все блага невещественные. Частные же эти блага суть: у интеллигенции и творчества — идеи, у правительства —

Î-

К оглавлению

==120

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

права, у гражданства — нравы. Цель первых есть общественная истина, цель вторых — общественная красота, гармония, равновесие, цель третьих — благо общественное. Выработанные интеллигенциею идеи у правительства обращаются в права, а выработанные правительством права обращаются у гражданства в нравы. Беспрестанная смена этих-то идей, прав и нравов и составляет то, что названо выше беспрестанной инкорпорацией и экскорпорацией. Одни идеи, права, нравы беспрестанно инкорпорируются обществу, а другие беспрестанно экскорпорируются из него; и в этом состоит ежедневная, ежечасная жизнь общества. (...)

ЧАСТНЫЙ ЗАКОН ПРАВИТЕЛЬСТВА

(...) Как знание начинается с богатства, так власть начинается от знания. Если превосходство в силе есть единственный первоначальный источник богатства, если превосходство в богатстве есть единственный первоначальный источник знания, то единственно первоначальным источником власти бывает только превосходство в знании. Но так как это последнее превосходство предполагает и два первые, то отсюда и выходит, что власть есть соединение силы, богатства и знания, а всякое соединение силы, богатства и знания есть власть. Тезис этот подтверждается и исторически, и социологически. Исторически, потому что каждый раз, как появлялись эти три условия соединенными, каждый раз возникала и власть. В восточных деспотиях богатство и знание совмещались в жрецах — отсюда и власть была у них, а не у воинов. В классическом мире богатство и знание сосредоточено у аристократий — оттого у них и власть. То же и в средние века. В новейшей Европе знание и богатство — в среднем сословии, у буржуазии, а потому у нее же и власть политическая. (...)

Коль скоро место для власти нашлось, органом ее является правительство. По сравнению с теоретическим органом (интеллигенциею) и практическим (гражданством) это есть чисто эстетический общественный орган. (...)

Первая из функций правительства в обширном смысле слова, т. е. функция прежде всего законодательного органа, есть правоопределение. Это есть возведение продуктов интеллигенции в право, в закон. Метаморфоза эта, как бы ни были развиты органы законодательной власти или в каком бы зачаточном состоянии они ни находились, всегда совершается следующим образом. Идеалы интеллигенции, перешедшие в проекты ее, уже теряют нечто в обыкновенной широте

12Î

==121

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

своей и обыкновенной неопределенности. Теперь же, когда они поступили в руки законодательной власти, их надобно формулировать еще точнее, надобно подогнать еще больше ко всем подробностям окружающей среды. Это необходимо для того, чтобы приспособить их к непосредственному удовлетворению потребностей, к непосредственному поступлению их в общественный организм и отождествлению с ним. А чтобы из теоретического сделать нечто практическое, надо провести его сквозь горнило эстетики, обработки, претворения, и претворения именно такого, после которого продукт наиболее подходил бы по своему составу к телу общества, наиболее уподоблялся бы ему. Эта-то форма и дается продукту интеллигенции законодательством, а именно в виде

нового права. (...)

Продукты правительства различаются, смотря по органам и их отправлениям. Продукт законодательства есть право; продукт суда — справедливость; продукт администрации — правда. Право есть теоретическое представление того, что должно быть в жизни и что желательно в ней; справедливость есть соглашение того, что есть, с тем, что должно быть; правда есть практическое осуществление того, что должно быть, есть постоянное пребывание «у права», есть право-правие. Другими словами, право есть идеализированный, абстрактный факт жизни; правда есть реализованное, конкретное право; а справедливость есть образное, наглядное представление и права, и правды. Сумма же всех этих продуктов вместе или весь вообще правительственный продукт составляет то, что можно называть культурою. Если цивилизация больше всего относится к деятельности интеллигенции как деятельности просветительной, то культура не может относиться ни к чему, кроме деятельности правительственной, как возделывающей продукты интеллигенции и приспособляющей их к потребностям действительной жизни. (...)

ЧАСТНЫЙ ЗАКОН ГРАЖДАНСТВА

(...) Ничто в обществе не обладает такой полновесностью и такой устойчивостью, как нравы. Нравов нельзя брать напрокат, как берутся идеи; под них нельзя подделываться, как подделываются под образы мыслей; их можно только нажить, выработать всей жизнью. Нравы суть окончательный итог, заключительный вывод всей деятельности; это самый сложный продукт ее, заключающий в себе все другие; это степень, требующая действительного

Î-

==122

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

предварительного переживания всех степеней предыдущих: и идей, и идеалов, и проектов, и прав, и справедливостей, и правд. Оттого-то и для лица, и для общества единственное действительное мерило суть нравы его; это единственно действительный показатель прогресса и человечности. (...) Не говорите мне, о чем говорит индивидуум или народ, а скажите только, что он делает, как он поступает, и я скажу вам, кто он такой. Поступки, а тем более поступки инстинктивные, непредобдуманные, без непосредственного участия идей, т. е. вошедшие в сноровку, сделавшиеся рутиной,—вот весь аттестат общества и человека. Но эта уплотненность нравов ведет за собой и неподвижность их. Ничто не меняется так туго и трудно, как нравы. А чем долговременнее практиковались они, чем больше перешли в обычай и в предание, тем еще труднее. Незнание этой истины опять служит источником множества бесплодных попыток и несчастных усилий в истории. Так, Франция во время своих революций каждый раз рассчитывала на то, что нравы можно переделывать в 24 часа, и вот не успела сделать этого и до сих пор. Так рассчитывала и монархическая Англия, когда еще в XVII веке учреждала у себя республику, и вот осталась монархией и до сего дня, хотя республика теперь готова у нее и на самом деле. Правда, иногда кажется, что некоторые, хотя и не столь существенные, нравы меняются легко и удобно. В особенности может это показаться нам, русским, у которых произошла история великого Петра. Но с другой стороны, нам же, русским, легче убедиться в том, как строго надо различать обычаи от нравов. Одним-двумя указами да собственным примером своим Петр действительно мог завести ассамблеи, табакокурение, танцы, мог обрить бороды, надеть европейские камзолы, вложить в них носовые платки; но разве все это была перемена в нравах? При Екатерине исчезли и последние следы большинства старорусских обычаев, исчез самый русский язык; но нравы не только остались, но дожили и гораздо дальше, так что стоило только поскоблить вельможу, чтобы открыть под ним татарина. Этикет, формы общежития, самая перемена языка, как бы они изящны ни были, не делают еще перемены в нравах: на новом языке, в новых и изящных формах можно все еще выражать старые и грубые нравы. Самая перемена религии и национальности все еще не есть перемена нравов: первая потому, что это больше всего касается идей, а вторая потому, что она долго еще может выражаться только новыми формами, а не новым духом. Итак, нравы, и даже

==123

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

вообще гражданственность, действительно всего неподвижнее в политическом обществе. Середину в этом отношении между идеями и нравами занимают права. Они действительно изменяются легче, чем нравы, и труднее, чем идеи. Если для перемены идеи довольно одного дня, одного разговора, одной книги, и если для перемены нравов необходимы поколения, необходима хоть один раз наследственная передача их, то для перемены прав нужны во всяком случае годы или хоть месяцы. (...)

(...) Самый летучий материал политики, идеи, помещается в меньшинстве общества, и притом в наибольшем своем количестве. По ответу на вопрос: как? оказывается, что там же, в том же меньшинстве, не только идеи, по их собственному свойству, но также и права, и нравы, по свойству их местопребывания, имеют также наибольшую подвижность в сравнении со всеми другими правами и нравами. Наконец по ответу на вопрос: когда? обнаруживается, что там же, т. е. в том же меньшинстве, и самое обращение вокруг себя имеет наибольшую скорость. Словом, все сошлось к тому, чтобы меньшинству сообщить такую способность к движению и такую стремительность, что оно всегда имеет наклонность оторваться от большинства как несовместимого с ним.(...) Между тем ни в одном обществе и ни одного раза такого разрыва в истории не случалось, как бы он ни казался естественным; ни однажды меньшинство не выделялось из своего большинства^..)

ПОСЛЕСЛОВИЕ. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ДИАГНОСТИКА И ПРОГНОСТИКА РОССИИ

(...) Так Россия ни молода в сравнении с романцами и германцами, но не вечный же она и младенец, в котором все еще ничто не определилось, все еще ничто не предрешено и все еще может быть перестроено сверху донизу. Забывают они, что этому младенцу уже готовятся на смену новые, еще позднейшие общества, новый, гораздо более молодой мир, новое и совсем противоположное полушарие земли. Первобытным и невежественным, подлежащим исчезанию по мере соприкосновения с просвещением есть, напротив, наш аристократизм, а не демократизм. Только аристократизма мы долго не знали в иных формах как невежественных. Держание шутов, травля людей медведями, битье слуг по щекам.

Г-

==124

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

чванство пред низшими, обжорство и распутство, праздность телесная и душевная, равнодушие к науке, к свободе, к достоинству — вот древнеисторические черты нашего аристократизма. И каждый раз, как просвещение касалось его, он исчезал как дым. Демократизму же просвещение приносит, напротив, только силу, сознательность, достоинство, изящество. Нет, не бросать на будущей дороге придется нам наш демократизм, а только понести его развитие дальше и дальше, сделать его из невежественного просвещенным, из инстинктивного и нечаянного — сознательным и намеренным, из первобытного — всемирно-историческим. (...)

(...) Непостепенность развития обратилась для нас в рок, в хроническую эпидемию. Однажды задержанные на ходу своем, однажды выведенные из постепенности развития нашею тяжбою с татарами и на целых четыре столетия отвлеченные от прямой дороги, мы волей-неволей принуждены были к тому геркулесовскому скачку, какой совершили потом под предводительством Петра. А раз совершивши, после такого присеста, такой скачок, мы волей-неволей должны были обратить их себе в норму, в естественный порядок вещей. Движение это и без того волнообразно, каждое же усиленное напряжение для скачка неминуемо требует потом такого же усиленного отдыха, а отдых усиленный опять обусловливает собою новый скачок, и таким образом без конца. Волны таким образом возрастают, и вместо простого течения является буря. И каждый раз при этом, чем усерднее желание вознаградить потерянное время, чем действительнее намерение исправить свое прошедшее, тем только больше портится будущее и тем только вернее увековечивается волнение как органический порок общества. Единственное возможное здесь, по крайней мере в отдаленном будущем, исправление состоит в том, чтоб умерять каждый новый прыжок и каждый новый роздых так, чтоб волны их мельчали все больше и больше и чтоб измельчали, наконец, до простой зыби, до той, какую мы видим теперь в Англии. Нужен, поэтому, постоянно необыкновенный такт, чрезвычайный правительственный инстинкт, для того чтобы каждую волну не передержать по крайней мере больше, чем следует, а еще больше для того, чтобы не поставить вместо одной волны, очередной, другую, неочередную, что составило бы самую большую общественную ошибку. Нужен еще больший правительственный инстинкт для того, чтобы постепенно все более и более умерять высоту и грандиозность каждой из этих волн. А потому нет ничего для нас теперь менее вожделенного, как будущие великие царствования или великие реакции

12'i

==125

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

будущие. Понимающий патриот и либерал наш должен всячески воздерживаться от всяких великих идеалов политических, а понимающий консерватор, ради своих собственных польз, должен всячески противодействовать всякому разгару реакций, потому что иначе каждая из них грозит ему потом бурей прогресса.

(...) Как только Рюрик ступил ногой на нашу почву, всемирная миссия наша была уже предрешена. Предрешено уже было, что, при системе государственной жизни, какая одна только до сих пор человечеству и известна, такая главная равнина, как восточная Европа, не может вмещать в себе дюжины самобытных обществ без всяких естественных границ этой самобытности. Было предрешено уже, что из Новгорода ли, из Киева ли, из Москвы ли, из Вильны ли, из Кракова ли, из Сарая ли, но должно рано или поздно выйти объединение их. Оказалось, что из всех этих пробовавшихся центров наиболее действительным центром равнины есть Москва, а потому отсюда только и вышло предрешенное соединение. (...) Таким образом вырос небывалый в мире колосс — колосс, который, с одной стороны, физической силой, с другой — сравнительным недостатком гражданственности мог только возбудить всеобщий страх и всеобщую ненависть в Европе, чего она и не перестает заявлять нам до сих пор, как в войне, так даже и в мире...(...)

(...) И если до сих пор во всей истории нашей мы знали только тщеславие, а не достоинство, только высокомерие, а не гордость, только гордость вниз, но никогда гордость вверх, то теперь уже поздно наживать нам качества обратные; и слава Богу будет и за то, если мы успеем несколько умерить, несколько ослабить и стушевать исторические пороки свои. (...) А коль скоро высокое развитие личности для нас уже действительно недоступно, то вместе с тем недоступен и английский парламентаризм. Конечно, может у нас повториться боярская и земская дума, могут они принять формы верхней и нижней палаты, но из этого не возникнет еще парламент. Парламентаризм есть гордая, настойчивая, непреклонная и систематическая борьба с сильной, окрепшей и могущественной властью. Довольно, кажется, произнести эти слова, для того чтоб иметь основание махнуть рукою на всякий парламентаризм в России. Правда, здесь предстоит возражение, что в наши времена и именно в России власть может быть, как и действительно бывает, расположена к уступкам и без тех отчаянных усилий борьбы, какие знаменуют эти уступки в средние века или в западной Европе. Да, все это может быть; но разве этим усилится парламентаризм, а не

Г2б

==126

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

самая власть? Напротив, политика соревнования со стороны власти есть самая отличная политика для того, чтоб поразить парламентаризм в самом корне его, не дать ему поводов развиться до популярности в обществе, отнять у него честь и достоинство инициативы и победы. Словом, сколько бы мы ни обходили этот рок наш, а он уже не обойдет нас; и за наше равновесие общественное мы заплатим многим человеческим... (...) В Англии объединение ее разнообразия и даже самого индивидуализма ее поддерживается и круговым, и пирамидальным путем. Оно поддерживается, с одной стороны, прочностью и популярностью центрального правительства, а с другой и больше всего — единством и тождественностью национальности...(...) У нас одна из этих связей, внешняя, правительственная, не может позавидовать никакой ни в прочности, ни в популярности. Единство государственное до того инкорпорировано, до того проникло в умы, в права и в нравы, что никакими последующими автономиями и разделениями не разорвать уже его. Напротив, все эти разделения могут только укрепить его, отымая у него то, что есть у него тяжелого и невыгодного. Сознание же безопасности, спокойствие могущества так обаятельны для обществ, что только безумное общество могло бы от них отказаться, когда они не противоречат другим столь же священным потребностям общественным. Только теперь, в текущий переходный момент, когда соединение сделало уже все, а разделение почти ничего, теперь только либерализм наш и наши национальности могут брезгать и самым могуществом и единством нашим: привыкши к его выгодам и начиная чувствовать лишь его невыгоды, они относительно текущей минуты правы. Но когда невыгоды начнут осязательно устраняться, а выгоды все-таки останутся, тогда и либерализм, и национальности запоют о нем иную песню. (...) Гораздо безнадежнее, по-видимому, наша связь другого рода, связь внутренняя, целость национальная, единство социальное, а не правительственное. Такая тьма племен, наций, языков, наречий хоть кого приведет в тупик и смутит: стоит, кажется, только попустить им вожжи, стоит только дать поблажку малейшим сепаративным поползновениям — и все расползется в стороны. На этом-то грубом заблуждении и основаны все наши патриотические страхи, все ратования за то, чего потерять нельзя. А самое заблуждение основано на сравнении с западом, на этой единственной для нас мерке, и притом же рассматриваемой до сих пор как обязательный пример подражания. На западе единство и связь частей основаны на отождествлении победителя с побежденным —

12~?

==127

СТРОНИН АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ

следовательно иначе и быть не может, иначе не должно быть и у нас. И вот, пропустивши целую тысячу лет бесплодно для этой цели, мы спохватились сегодня, и к завтрашнему дню хотим наверстать потраченное, и подряжаемся поставить национальное единство. И куда же мы для того обратились: на тунгусов? на камчадалов? на вотяков? нет, на немцев и на поляков! Вчера еще доводя признание национальностей и санкцию автономий до степени, действительно беспримерной в истории и действительно обличающей в нас способности повелителя мира, доводя их до открытий варшавского и гельсингфорсского сеймов, сегодня мы не только не хотим сеймов, но не хотим знать ни поляков, ни финляндцев. Мудрено ли, что такая политика непоследовательности не может повести ни к чему и что она должна рано или поздно возвратиться к последовательной, к своей собственной, к русской, а не западной политике, имеющей для себя прошедшее. вошедшей в наше правительственное предание. Мы устыдились этого возвышения своими руками других над собою, мы увидели в этом принижение самих себя; между тем это есть самое лучшее из наших смирении, потому что смирение над подвластными — это та сторона порока, где он восходит до добродетели, та сторона слабости, где она является силой. Кто же заслуживает большего уважения и кто обнаруживает больше достоинства: тот ли, кто, не зная цены ни себе, ни другим, считает себя всех лучше, как китайцы, или тот, кто. познав себя несколько, начинает уважать других? В уважении этом и есть первый залог самоуважения; в этом признании чужого достоинства и есть первый признак достоинства своего. (...)

Печатается по: Стронин А. И. Политика как наука. СПб., 1872. С. 129— 133, 169, 205—208, 248—250, 255. 256, 273, 314—316, 324, 354, 355. 366—368, 384, 385, 400—403.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Стронин А. И. История и метод. СПб., 1865; Он же. История общественности. СПб., 1885.

==128

00.htm - glava08

чичерин борис николаевич

(1828—1904) — философ, историк, публицист и общественный деятель. Окончил юридический факультет Московского университета. В 1853 г. защитил магистерскую диссертацию и оставлен при университете. С 1861г.—профессор кафедры русского права. В 1866 г. защитил в качестве докторской диссертации книгу «О народном представительстве». В 1868 г. вместе с группой профессоров вышел в отставку в знак протеста против нарушения университетского устава. С середины 1850-х гг.— один из лидеров либерально-западнического крыла в русском общественном движении. Сформулированный Чичериным политический принцип — «либеральные меры и сильная власть» — встретил поддержку в правительственных кругах. В своих сочинениях Чичерин развивал идею постепенного перехода путем реформ от самодержавия к конституционной монархии, которую он считал идеальной для России формой государства. Чичерин ·— виднейший теоретик так называемой государственной школы в русской историографии, создатель теории «закрепощения и раскрепощения сословий». В последние годы жизни написал ряд работ по естественным наукам (химии, зоологии, начертательной геометрии). Он разработал свою политическую платформу, которую можно охарактеризовать как классический либерализм. Исходил из понимания свободы личности как основного принципа общественного развития. Отстаивал необходимость публичности всех правительственных действий, публичности и гласности судопроизводства. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

О НАРОДНОМ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВЕ

Книга первая

СУЩЕСТВО И СВОЙСТВА НАРОДНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА

Глава ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО И ПОЛНОМОЧИЕ

(...) Масса граждан, пользующихся политической свободой, имеющих право голоса, ограничивается выбором представителей, которым поручается ведение дел, охранение прав и интересов избирателей. (...)

Однако, этим не исчерпывается существо представительства. Если одною стороной, независимостью представителя от избирателей, приобщением его к власти, оно совпадает с выбором в общественные должности, то оно имеет и другую сторону, которой существенно отличается от последнего. Представитель не только лицо, служащее государству, но на этой службе он заступает место самих граждан, насколько они призваны к участию в государственных делах. В нем выражается их право; через него проводятся их мнения. Считаясь представителем всего народа, действуя во имя общих государственных целей, он вместе с тем является органом большинства, его избравшего. При выборе лица избиратели руководствуются не столько его способностями, сколько соответствием его образа мыслей и направления с их мнениями и интересами, и хотя юридически он становится независимым, общение мыслей должно сохраняться постоянно; остается зависимость нравственная. Если же связь исчезла, если представитель или сами избиратели отклонились от прежних убеждений, новые выборы дают гражданам возможность восстановить согласие, заменив прежнего представителя другим. Кратковременные выборы имеют в виду постоянное возобновление этой нравственной связи представителя с избирателями, тогда как цель долгих сроков состоит в большем ограждении общих государственных интересов посредством большей независимости представителей от случайных перемен и колебаний общественного мнения.

Эта тесная духовная связь представителя с избирателями необходима для того, чтобы представительное собрание

К оглавлению

==130

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

являлось верным выражением страны. Различные направления общественного мнения, разнообразные интересы народа должны проявляться в нем приблизительно в том же отношении, в каком они существуют в обществе. (...)

Таким образом, в самом существе представительства лежит двойственный характер, который необходимо иметь в виду при обсуждении всех вопросов, до него касающихся. Оно является вместе и выражением свободы, и органом власти. Свобода возводится здесь на степень государственной власти. Поэтому мы должны рассмотреть взаимное отношение этих двух существенных элементов политической жизни.

Глава II

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СВОБОДА И ЕЕ РАЗВИТИЕ

Двойственность начал, лежащая в народном представительстве, является и в самом его источнике — в политической свободе. Последняя призывает граждан к участию в государственных делах. В представительном устройстве это участие выражается, главным образом, в выборном праве. Что же такое выборное право, на котором основано представительство? в чем состоит его существо? Насчет этого вопроса мнения публицистов расходятся.

Демократическая школа обыкновенно рассматривает выборное начало как право каждого свободного лица на участие в общих делах. Производя общество из личной воли человека, она видит в последней основание всякой власти, а потому утверждает, что участие в выборах не может быть отнято у гражданина без нарушения справедливости. Напротив, писатели, которые держатся более охранительного направления, видят в выборном начале не столько право, сколько обязанность, возлагаемую на граждан во имя общественной пользы. Права отдельного лица, говорят они, ограничиваются свободою и не простираются на господство над другими. Поэтому всякая общественная власть непременно имеет характер должности. Выборное право дает человеку власть над другими; следовательно, и здесь мы можем видеть только обязанность, исполняемую гражданином для общественной пользы. (...)

Таким образом, политическая свобода является высшим развитием свободы личной. Свобода есть источник политического права, как и всякого другого. Однако,

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

с другой стороны, нет сомнения, что, получая такое развитие, становясь на эту степень, она приобретает совершенно иной характер, нежели в частной жизни. Из личной она превращается в общественную, решает судьбу всех, становится органом целого. Поэтому, здесь к началу права присоединяется начало обязанности. Гражданин, имеющий долю власти, должен действовать не для личных выгод, а во имя общего блага; он должен носить в себе сознание не только своих частных целей, но и общих начал, господствующих в общественной жизни. А для этого требуется высшая способность. Невозможно дать участие в управлении человеку, не понимающему государственных интересов. Это значило бы принести высшие начала, общее благо в жертву личной свободе, тогда как вся общественная жизнь держится подчинением личного начала общественному. Поэтому, неспособные должны быть устранены от участия в политических правах. Это признается во всех государствах в мире, даже самых демократических, где свобода лежит в основании всего государственного устройства. (...)

(...) Народное представительство должно служить выражением целого общества, а не какой-либо части, ибо здесь дело идет об общей для всех свободе, об общественной власти, о решении судьбы всех. Если низшие классы, по недостатку способности и развития, исключаются из политических прав, то высшие должны представлять собою все разнообразие существенных интересов и элементов народной жизни. Поэтому для водворения политической свободы необходимо, чтобы способность к ней глубоко проникла в общество, чтобы она была распространена в различных общественных слоях, призываемых к совокупному участию в общем деле. В них должна быть развита не только политическая мысль, но и привычка к согласной деятельности, ибо иначе не установится единство направления, невозможно правильное решение общих вопросов. Там, где различные классы имеют противоположные интересы, возбуждающие в них взаимную вражду, свобода становится знаменем раздора. Можно сказать, что политическая способность граждан состоит, главным образом, в умении соглашать разнообразные стремления свободы с высшими требованиями государства. Но для этого необходимо, чтобы она сделалась достоянием целых классов, связывая различные элементы народа сознанием общих государственных нужд.

При таких требованиях политическая свобода может, очевидно, иметь большее или меньшее развитие. Для разных отраслей государственной деятельности нужна неодинаковая

1 'П

==132

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

способность в гражданах, призываемых к участию в делах. Степень способности, достаточная для низших сфер, может быть совершенно недостаточна для высших; ибо легче понимать ближайшие интересы, нежели более общие и отдаленные, легче действовать в окружающей среде, нежели на более широком поприще. Вследствие этого, политическое право граждан может ограничиваться участием в суде, в местном управлении или же простираться до участия в верховной государственной власти. Точно так же и представительное начало, вытекающее из политического права, может существовать в центре и в областях, для общих государственных дел и для интересов местных и сословных — одним словом, везде, где личный голос гражданина всецело заменяется голосом выборного человека. Везде оно служит выражением права граждан участвовать в решении общих дел, а потому вручает им долю общественной власти; но в разных сферах это право имеет различное значение. Главные виды суть представительство областное и центральное. (...)

Глава III

УЧЕНИЕ О ПОЛНОВЛАСТИИ НАРОДА

(...) В политической науке давно высказывалась мысль, что, при первоначальном соединении людей в государство, народ имеет право установлять тот или другой образ правления, перенося, естественно, принадлежащую ему верховную власть на избранные им лица. Эта теория исчезла вместе с понятиями о состоянии природы и о первоначальном договоре людей. Но в настоящее время утверждают, что всякий народ имеет постоянное право установлять у себя тот образ правления, который соответствует его потребностям. В этом воззрении выражается старание согласовать демократические начала с возможностью и правомерностью различных образов правления, которые иначе, с демократической точки зрения, лишаются всякого юридического основания. (...)

Гораздо последовательнее писатели, которые признают за народом не одно только мнимое право установлять у себя тот или другой образ правления, а всю полноту верховной власти, считая самоуправление народа естественною, неотъемлемою его принадлежностью. Это учение имеет богатую литературу, оно основывается на весьма сильных доказательствах, на нем зиждутся действительные государства. (...)

==133

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

(...) Умственное и нравственное состояние общества, взаимные отношения разнообразных его элементов — сословий, партий, областей, наконец, внешнее положение государства и обстоятельства, в которых оно находится, — все это рождает различные нужды и имеет различное влияние на государственное устройство.

Из этого следует, что степень развития свободы, место, которое она занимает в общественном организме, верховное или подчиненное ее значение определяются не абсолютными требованиями разума, а относительными требованиями жизни. Политическая свобода не составляет неотъемлемого права народа; в ней нельзя видеть непременного условия всякого государственного порядка. Народное представительство установится там, где оно требуется общим благом, где оно отвечает настоящим нуждам государства, где оно способно действовать в согласии с другими элементами, где оно содействует достижению известных целей. Поэтому, основной вопрос состоит здесь в пользе, которую оно приносит, и в условиях, которые для него требуются.

Глава IV

СВОЙСТВА НАРОДНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА

(...) Приобщая к себе народное представительство, власть приобретает новые силы и новые опоры. Она яснее видит состояние общества, глубже вникает в его потребности, получает новые элементы суждения и может действовать решительнее, опираясь на доверие народа и на общую готовность поддерживать меры, одобренные выборными людьми.

Но польза, приносимая государству народным представительством, не ограничивается свободным проявлением общественной мысли. Для этого были бы достаточны и другие пути. Гораздо важнее то, что мысль здесь прямо переходит в дело, что общественное мнение становится выражением воли народной, участия граждан в общих делах государства. Правительство не только выслушивает мнение, когда ему угодно, но и должно с ним сообразоваться. Этим только способом установляется действительный контроль общества над государственным управлением, а такой контроль бывает весьма полезен. С человеческою природой неразрывно соединены личные взгляды, стремления и страсти, которые тем

==134

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

легче проявляются в управлении общественными делами, чем меньше власть встречает задержек. Лучшим противодействием этому неизбежному злу служат права собрания, контролирующего правителей и представляющего интересы всех, — собрания, в котором частные виды принуждены скрываться за общею пользой, и каждый член находится под надзором общества. Взаимный контроль воздерживающих друг друга властей составляет самое надежное обеспечение хорошего управления. Лица, которым вверяется власть, подлежат здесь ответственности не перед одним монархом, на которого личные влияния всегда могут быть сильны, как доказывают бесчисленные примеры, а перед независимым собранием, представляющим самый народ, который ощущает на себе выгоды или невыгоды управления.

Контролем представительного собрания устраняются и те произвольные и необдуманные решения, которые нередко навлекают бедствия на страну. Правительство, облеченное неограниченною властью, легко вовлекается в войны, истощающие казну и не находящие ни малейшего сочувствия в народе. (...)

Представительные учреждения сами в значительной степени доставляют элементы для хорошего правительства. Это опять одна из важных услуг, которые они оказывают государству. Здесь выделываются люди, развиваются и выказываются способности. Одна из существенных невыгод неограниченного правления состоит в том, что высшие государственные должности достигаются в нем единственно бюрократическим путем. Но бюрократия — далеко не лучшая среда для развития политических способностей. В ней приобретаются чиновничья опытность, знание бумажного дела, но вовсе не высшие государственные взгляды. Напротив, имея дело не столько с живыми силами, сколько с мертвыми формами, вращаясь постоянно в узкой канцелярской сфере, бюрократия, естественно, впадает в рутину и формализм. Только необыкновенно даровитые люди в состоянии выбиться из этой колеи, выйти на более широкую дорогу; посредственные способности не только не развиваются, а суживаются и слабеют, чем долее они вращаются в этой сфере, чем выше поднимается лицо по чиновничьей лестнице. Нужно в монархе гениальное умение распознавать людей, притягивать их к себе, возвышать их, пока они не утратили своей свежести и не закоснели в формализме, чтобы восполнить этот недостаток. Иначе последствием такого порядка вещей бывает совершенное оскудение политической мысли и государственных способностей, и когда, наконец, правительство, i-î^

==135

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

побуждаемое обстоятельствами, ищет даровитых людей для поправления дел, оно повсюду встречает приводящую в отчаяние бедность. Чиновников оказывается несметное множество, но государственных людей вовсе нет.

Представительные учреждения устраняют это зло. Чтобы действовать на этом поприще, нужно выйти из бюрократической колеи. Здесь надобно иметь дело с живыми общественными силами, обхватывать вопросы с разных точек зрения, напрягать все свои способности в постоянной борьбе. Здесь общество и правительство соединяются в общей деятельности, а потому нет лучшей среды для близкого и всестороннего знакомства с государственными вопросами. Приобретаемые здесь опытность и знание дела, ширина взглядов, умение ладить с людьми составляют лучшие свойства государственного человека. Парламент дает государству способнейших деятелей. (...)

Представительные учреждения служат лучшей политической школой и для народа. Приобретая долю влияния на государственные дела, избиратели, естественно, принимают в них живое участие. Гласное обсуждение вопросов развивает в народе политическую мысль, необходимость совокупной деятельности, изощряет практические способности граждан. Можно сказать, что только с помощью представительных учреждений общественное мнение может достигнуть надлежащей зрелости. (...)

Таковы весьма значительные выгоды, которые может принести государству народное представительство. Твердые гарантии права, возбуждение общественной самодеятельности, новые мысли, новые силы, — все это может дать свобода, входящая в государственную жизнь, как один из существенных ее элементов. На помощь правительству приходит здесь целое общество, а это должно возводить государство на высшую ступень развития. Если бы этими выгодами исчерпывалась вся сущность дела, если бы свобода всегда приносила подобные плоды, едва ли на свете существовали бы иные государства, кроме представительных. Подавление свободы было бы делом не внутренней необходимости, а внешнего насилия, которое временно может взять перевес, но на котором долго не держится ни одно государство. История не представляла бы нам картины жаркой борьбы за свободу, медленного ее развития, насильственного водворения, горьких разочарований и частых падений. Все обходилось бы мирно и дружелюбно. Но, как всякое человеческое установление, политическая свобода, кроме выгодных сторон, имеет и другие, которые иногда уравновешивают, Пй

==136

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

а иногда перевешивают первые. Слишком часто она оказывается неспособной водворить прочное устройство и служить государственным целям; нередко она приходит в столкновение с другими, самыми коренными элементами государства, без которых ни одно общество не может обойтись, — с властью и порядком, а в таких случаях народ, естественно, держится высших начал, ухватывается за основы общества, жертвуя другими, меньшими выгодами. Свобода в государстве должна подчиняться обществу и благу целого; она может достигать полного развития только там, где она способна действовать в согласии с другими элементами. Но это соглашение составляет одну из самых трудных задач политической жизни — идеал — которого достижение часто оказывается невозможным.

Государственное управление требует от правительства двух существенных качеств: высшего сознания и единства воли. И то, и другое далеко не всегда обеспечивается политической свободой. (...)

Можно сказать, что представительное собрание менее всего способно к обдуманному, зрелому, стройному законодательству. Огромное большинство -представителей состоит из людей, которые знакомы с практикой, но не изучали теории законов и не вращались в государственных делах. (...)

Каков бы ни был, впрочем, состав представительства, при самых благоприятных условиях, оно движется и действует не иначе как борьбою партий. Здесь опять открывается один из коренных недостатков представительного устройства. В борьбе и господстве партий, которое имеет, впрочем, и свои выгоды, лежит величайшая опасность политической свободы. Партии составляют естественную и непременную ее принадлежность. Можно мечтать об идеальном порядке, в котором все дружно работают для общей пользы, в котором общественные интересы не разделяют народа на части, не представляют поприща для борьбы, происков и страстей; в действительности, все это неизбежно везде, где существует свобода мнений и действий. Противоположность интересов, различие воззрений на общее дело производят различие политических направлений; люди с одинаковыми убеждениями и интересами, естественно, соединяются для достижения общей цели совокупными силами, и когда при этом они принуждены опровергать мнения противоположные, бороться с противниками, то по свойству человеческой природы здесь разгораются страсти, нередко исчезает справедливость и употребляются средства, которые не могут быть оправданы нравственностью.

13?

==137

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Источник политических партий лежит как в самом существе государственного организма, так и в составе общества, и, наконец, в свойствах человеческого развития. (...)

(...) Но как скоро в государственный организм вводится представительное начало, так необходимым орудием деятельности становятся партии. Правительство образуется из людей известного направления, а потому само становится главою партии, которая должна бороться с оппозицией.

Невозможно отрицать тех выгодных последствий, которые истекают из такого порядка вещей. Подвергаясь постоянной критике, правительство всегда стоит настороже и старается устранить всякие поводы к справедливым нареканиям. Оно может успешно вести борьбу, только призывая в среду свою самых даровитых людей. Злоупотребления уменьшаются, господство рутины, неспособности, посредственности становится менее вероятным. Но с другой стороны, правители принуждены истощать значительную часть своих сил и своей энергии на борьбу с противниками. Они обращают свою деятельность на односторонние цели, на поддержание своей партии, на сохранение власти. Спокойное занятие делом, единственно ввиду общего блага, беспристрастное решение государственных вопросов становятся невозможными. Общие интересы, в особенности выгоды меньшинства, страдают от систематически одностороннего направления. Наконец, нет сомнения, что постоянные нападки и в собраниях, и в печати, обыкновенно со значительной примесью несправедливости и лжи, ослабляют власть и могут даже вести к ее незаслуженному падению. (...)

Книга вторая

ВИДЫ НАРОДНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА

Глава I

НАРОДНОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО В РЕСПУБЛИКАХ

Республики бывают аристократические, демократические и смешанные. В первых владычествует высшее сословие. которое принимает непосредственное участие в управлении; Γ-Ϊ8

==138

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

поэтому здесь нет представительного устройства. Вторые разделяются на непосредственные демократии, пример которых мы видим в древних республиках, где народ, собираясь на площади, сам решал дела, и на представительные, принадлежащие новому времени. К последним относятся Соединенные Штаты, Швейцария, Франция и южноамериканские республики; о них-то преимущественно и будет речь. Однако, говоря в особенности о смешанных формах, мы должны будем коснуться и древних государств, ибо в новое время подобное устройство составляет весьма редкое явление.

Греческие республики показали, какой высокой степени развития может достигнуть демократия, но, вместе с тем, как быстро она склоняется к упадку. (...)

Только в новых государствах демократия развилась во всей своей полноте; только здесь она могла принести все свои плоды. Пример Соединенных Штатов показывает, что результаты могут быть громадны, и дает этой форме почетное место в истории человеческих учреждений. Все, что в состоянии произвести свобода, сознающая потребности государства и умеющая установить прочный порядок, находится здесь в полном развитии. Изумительная энергия и деятельность народа, умение практически приняться за всякое дело, горячая привязанность граждан к своим учреждениям, благосостояние и образованность, разлитые в массах, громадные силы, которые делают Соединенные Штаты одним из могущественнейших государств в мире, — вот и причины, и последствия развивающейся на широком просторе демократии. (...)

Глава II

НАРОДНОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО В МОНАРХИЯХ

В республиках верховная власть признается исходящею из народа; в монархиях установляется власть, независимая от народной воли. В первых основное начало есть свобода, в последних — подчинение высшему порядку, господствующему над людьми. И свобода, и порядок, в котором живут люди, вытекают из существа человека. Но свобода коренится в личности, в отдельной воле каждого, в разнообразных, изменяющихся стремлениях, определяющих характер и деятельность лица; в высшем же порядке воплощаются вечные

==139

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

элементы человеческой природы, постоянные интересы обществ, неизменные законы жизни, — одним словом, все, что связывает и лица, и поколения в одно духовное целое. Государство, как союз поколений, образующих единую духовную личность, является видимым, внешним выражением этого высшего порядка, который должен господствовать в мире и которому поэтому принадлежит верховная власть. Человек, с одной стороны, сам носит в себе сознание высших начал; отсюда возможность устройства, основанного на свободе. Но с другой стороны, порядок, основанный на вечных идеях, создан не им. Он не в силах изменить нравственные законы; он может отклониться от необходимых требований общественной жизни не иначе, как посягнувши на собственное свое духовное естество; он повинуется власти не потому только, что хочет, а потому, что должен повиноваться как нравственное существо и как член общего тела. Эта вечная сущность государственного организма, эта независимость высшего порядка от случайной воли человека выражаются в монархическом начале. Здесь власть идет сверху, а не снизу. Здесь господствует постоянный закон, в силу которого власть передается от поколения поколению помимо воли отдельных лиц. Здесь, наконец, является видимое воплощение государственного единства не только в данную минуту, но и во все времена. Таковы по крайней мере свойства наследственной монархии, которая одна соответствует существу монархического начала, ибо она одна ставит власть выше всех случайностей. (...)

Возвышаясь таким образом над народом, по самому своему положению имея в виду общее благо, а не пользу одного сословия или класса, монарх является независимым от партий. Одно только монархическое правительство в состоянии отрешиться от односторонних целей и собирать вокруг себя способных людей различных направлений, соединяя их в дружной деятельности для общего блага. В самодержавии партии не обозначаются так резко, не организуются для достижения власти, не вступают в управление с систематической, но односторонней программой. Огромное большинство граждан состоит из людей средних мнений. всегда готовых примкнуть к правительству, которое искренно хочет народного блага. Монархическая власть одна в состоянии спокойно и беспристрастно обсуждать государственные вопросы. Она не принуждена жертвовать большинству интересами меньшинства. Стоя над ними как высший судья. непричастный спору, она имеет в виду справедливое соглашение выгод обеих сторон. Меньшинство находит здесь rapai,-

НО

К оглавлению

==140

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

тии, каких не могут дать ему учреждения, предающие его на жертву противникам. Поэтому, даже при народном представительстве, в парламентском правлении, где партии сменяют друг друга в обладании властью, необходимо монархическое начало, умеряющее их борьбу, сдерживающее увлечения, охраняющее интересы меньшинства. (...)

Цель представительной монархии состоит в сочетании порядка и свободы. Монархическое начало, как мы видели, представляет идею высшего порядка. Но в чистой своей форме оно, если не исключает свободы, то не дает ей полного развития и лишает ее всяких гарантий. В этом состоит слабая сторона абсолютизма. (...)

Представительная монархия имеет в виду устранение этих недостатков. Здесь воля монарха сдерживается правами народного представительства; взаимные отношения властей определяются законом. Произвол устраняется, свобода получает надлежащее обеспечение, способнейшие люди выдвигаются вперед и приобретают преобладающее влияние на дела. Можно сказать, что представительная монархия, по своей идее, наиболее приближается к совершенному образу правления. Если идеал государственного устройства состоит в полном и гармоническом развитии тех разнообразных сил и стремлений, из которых слагается общество, то здесь именно представляется такое сочетание, при котором каждый член получает должное место в общем организме. Все существенные элементы государства: монархический, аристократический и демократический — соединяются в общем устройстве для совокупной деятельности, во имя общей цели. Каждый приносит свою долю сил и охраняет те начала, которые в нем преимущественно выражаются. Государственная власть, единая и верховная, воплощается в монархе, стоящем на вершине здания; свобода находит себе орган и гарантию в народном представительстве; высшая политическая способность получает самостоятельный вес в отдельном аристократическом собрании, и над всем царствует закон, определяя взаимные отношения властей, которые могут побуждать друг друга к деятельности и воздерживаться взаимно при одностороннем направлении. (...)

(...) Представительная монархия, как и все другие образы правления, страдает присущим ее форме недостатком: разделением власти. Сосредоточенная власть рождает произвол, разделенная власть ведет к борьбе. Между этими двумя источниками зла вращается всякое государственное устройство; выйти из этой дилеммы нет возможности. (...)

==141

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Глава III СОВЕЩАТЕЛЬНЫЕ СОБРАНИЯ

Низшую форму народного представительства составляют совещательные собрания. Они подают правительству советы, когда оно их спрашивает, но постановления их не имеют обязательной силы. Правительство может решить дело, как ему заблагорассудится; мнение собрания служит только материалом для решения наравне с другими способами изучения вопросов. Подобные собрания встречаются в истории, но не в виде постоянных учреждений, а как временные пособия правительству, особенно в трудных обстоятельствах. Они принадлежат к младенческим эпохам государственной жизни, когда власть имеет мало средств, а голос народа лишен возможности проявиться другим путем. В то время, когда не было ни печати, ни удобных путей сообщения, ни сколько-нибудь установившегося общественного мнения, ни даже местных собраний, могущих служить органами народных нужд, правительство прибегало иногда к созванию чинов для решения важных и затруднительных вопросов. Обладая скудными средствами, плохо зная силы страны, оно искало в них света и опоры. Так, в случае войны, когда дворянство поставляло людей, а города давали деньги, нужно было призывать тех и других к совещанию, чтобы знать,, на что можно рассчитывать.

Эти временные потребности исчезли при высшем развитии политической жизни. Правительства снабжены всеми средствами, какие может дать государство; они могут полагаться на свои орудия, действовать на общество всеми путями. Им всегда более или менее известны силы страны; они знают, в какой мере возможно напрягать их. Наконец, общественный голос всегда может подняться в критические минуты. Поэтому в трудных обстоятельствах не нужно прибегать к чрезвычайным собраниям. Прежние генеральные штаты и земские соборы исчезли вместе с прежним бытом. В настоящее время может быть речь не о собраниях, созываемых в случае нужды, а о представительстве как постоянном государственном учреждении. Новый политический быт, основанный на твердом порядке, на прочных уставах, требует постоянных органов. (...)

==142

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Глава IV СОСЛОВНЫЕ СОБРАНИЯ

(...) Сословное разделение, вытекшее из средневековой жизни, сделалось принадлежностью и нового государственного порядка до тех пор, пока начала свободы не достигли полного развития. Различное историческое назначение сословий развило в них различную политическую способность, с которой надобно было сообразоваться. Нашедши перед собою общество, сложившееся таким образом, государство присвоило себе это устройство, ввело его в свой состав, приноровило к своим целям, видоизменяя его только малопомалу, по мере практических потребностей. Оно находило в нем и готовую форму для общественного порядка, и готовое орудие для своей деятельности, орудие необходимое, пока собственные средства, постоянное войско и администрация были мало развиты. Поэтому мы видим, что возникающее государство иногда усиливает даже сословное разделение. (...)

Разделение народа на сословия имеет значение особенно при самодержавном правлении. Повсеместное водворение неограниченной монархии в Европе было вызвано, главным образом, раздробленным состоянием общества, в котором различные, ничем не сдержанные силы, приходя в столкновение друг с другом, производили постоянную анархию. Для установления порядка нужна была единая власть, господствующая над всеми. Она одна могла оградить слабых от притеснения, подчинить сильных общему закону, уничтожить несовместимые с государственными интересами права и привилегии, дать каждому надлежащее место в общем организме. Чем глубже было сословное разделение, тем сильнее была потребность в подобной власти для установления государственного единства. Поэтому там, где сословия разделялись менее резкими чертами, где различные слои народонаселения сливались и действовали сообща, там мы видим меньшее развитие самодержавной власти. (...)

Глава V КОНСТИТУЦИОННАЯ МОНАРХИЯ

Конституционная монархия является плодом развития представительных начал в новое время. В некоторых государствах она выработалась исторически, постепенным

Ϊ-

==143

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

приспособлением средневековых учреждений к новой государственной жизни; в других она водворилась разом, как полная, обдуманная система гарантий, ограничивающих монархическую власть. Но, несмотря на различие происхождения и элементов, несмотря на частные отклонения от принятых начал, у западноевропейских народов установилась общая конституционная теория, которая более яли менее прилагается во всех свободных государствах и получает все большее распространение. В частностях писатели и законодательства расходятся: одни дают перевес одному элементу, другие другому, но существенные черты учреждений остаются те же.

Идею конституционной монархии, как высшей формы

представительного устройства, мы обозначили в одной из предыдущих глав. Она состоит в гармоническом сочетании разнообразных элементов государства: монархического, аристократического и демократического. Основной закон дает каждому из них известные права, известное участие в верховной власти, и все должны действовать согласно для достижения общей цели. Демократическое начало, народная свобода, воплощается в выборном собрании, но оно не одно противопоставляется монарху, как представителю высшей власти и постоянных интересов государства. Во всяком обществе существуют в большей или меньшей степени аристократические элементы, которые должны служить посредствующим звеном между двумя противоположными началами: между властью, опирающейся на собственное право, и властью, истекающей из свободы, точно так же, как с своей стороны монарх является посредником между двумя общественными силами, между аристократией и демократией. Поэтому конституционное правление всегда слагается из трех властей: из короля и двух палат, верхней и нижней. (...)

Глава VI

ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО В СЛОЖНЫХ ГОСУДАРСТВАХ

Отдельные государства могут соединяться в более обширные союзы, сохраняя в большей или меньшей степени свою самостоятельность. Отсюда возникают сложные тела, в которых деятельность свободных учреждений представляет особенные задачи и затруднения. Устройство этих союзов может быть разнообразно. Главных форм две: республикан-

Г-

==144

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

екая и монархическая. Каждая из них имеет свой характер и свои последствия.

Союзное устройство особенно прилично республикам. Большое, единичное государство представляет слишком много опасностей для республиканских учреждений. Оно требует сильного правительства, многочисленного войска, обширной администрации. Все это ослабляет начало свободы и возвышает значение власти. В руках правителя сосредоточиваются громадные средства, которые дают ему возможность располагать судьбою страны. При таких условиях, возникновение диктатуры тем естественнее, что искушения здесь сильнее, нежели в малом государстве; положение правителя выше, роль более видная, больше причин, призывающих его к энергической деятельности. Сознавая эту опасность, республики обыкновенно стремятся к ослаблению правительственной власти, разделяя ее и подчиняя народному представительству. Но это не соответствует требованиям большого государства, которое должно исполнить свое историческое назначение. На этом противоречии пала французская республика 1848 г. К этому присоединяются и другие затруднения. Внутреннее согласие в народном представительстве возможно только при единстве общественных интересов; между тем, в большом государстве, вследствие обширности пространства и разнообразия условий и элементов, интересы разрозненнее, нежели в малом, соглашение их гораздо труднее, поводы к борьбе многочисленнее. Здесь нередко нужна сильная, независимая власть, чтобы связать все стихии в одно целое. Но это опять противоречит существу республики, где свобода составляет основу всего политического здания. При разрозненности целей, свобода ведет к раздельности устройства и управления; каждая область, имеющая свои частные интересы, хочет управлять ими самостоятельно, а потому стремится к обособлению. Свойства политической свободы действуют здесь заодно с естественными наклонностями человека. (...)

(...) Обыкновенно республиканская форма упрочивается в небольших государствах; последние же, для внешней защиты и для управления общими делами, образуют более или менее крепкие союзы. Федеративное устройство соединяет в себе выгоды больших и малых государств: легкость самоуправления с обширностью интересов и внешним могуществом. Поэтому оно представляется иногда идеалом человеческого общежития. (...)

==145

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Книга третья

ИСТОРИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ В ЕВРОПЕ

Глава V ЗЕМСКИЕ СОБОРЫ В РОССИИ

(...) И те [собрания выборных.— Сост.], и другие [земские соборы.— Сост.] указывают на чрезмерную слабость представительного начала в русском государстве,—слабость, которая вполне объясняется исторически, устройством нашего общественного быта. При крепостном состоянии всех сословий о представительстве не могло быть речи. Царь совещался с подданными, как помещик со своими крепостными, но государственного учреждения из этого не могло образоваться. Политическая свобода основывается на свободе личной, а последняя исчезла в России с возникновением Московского государства. До второй половины XVIII столетия Россия знала либо избыток личной независимости без государственного порядка, либо государственный порядок, подавляющий свободу. Только с раскреплением высших сословий начинается заря новой жизни. Жалованные Грамоты дворянству внесли в русское государство начала свободы и права. За ними последовала Жалованная Грамота городам. Однако, эти новые элементы не могли развиться, пока огромное большинство народонаселения оставалось крепостным. Только в настоящее время, с освобождением крестьян, Россия совершенно стала на новую почву. Теперь она устраивает свой гражданский быт на началах всеобщей свободы и права. Это — та почва, на которой стоят все европейские народы; она только может дать настоящие элементы для представительных учреждений. Но политическая свобода не прямо вытекает из свободы личной. Менее всего она доступна народу, только что выходящему из подчинения, едва начинающему становиться на собственные ноги. Политическая свобода требует общественных условий, которые вырабатываются медленно, трудным жизненным путем, и без которых введение представительного устройства может породить только смуту. (...)

Мб

==146

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Книга четвертая

УСЛОВИЯ НАРОДНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА

Глава ГОСУДАРСТВО И ОБЩЕСТВО

Условия, необходимые для представительного порядка, заключаются в характере и состоянии того общества, в котором он водворяется. История убеждает нас, что политическая свобода тогда только прочна, когда она опирается на общественные силы. (...)

(...) Под именем общества разумеется вообще совокупность частных сил и элементов, входящих в состав народа. Тот же самый народ, который, будучи устроен в единое, цельное тело, образует государство, с другой стороны, как состоящий из разнообразных элементов, является обществом. Отношение государства к обществу представляет, следовательно, отношение единства к множеству. Это две формы быта, которые существуют вместе и имеют непосредственное влияние друг на друга. Строение целого находится в прямой зависимости от тех частных сил, которые в нем движутся и действуют.

Эта связь проявляется особенно ярко в представительном порядке, когда свобода становится участницей государственной власти. Политическая деятельность граждан, как членов целого, определяется понятиями, привычками, нравами, которые они приобретают в частной жизни как члены общества. В народном представительстве государство и общество проникают друг друга; общественные силы призываются к политической деятельности; многообразие вводится в единство. (...)

Глава V ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

Политическая зрелость общества, от которой зависит возможность представительных учреждений, определяется суммой политических идей, в нем разлитых, и способностью его приложить эти идеи к действительности. Плодом и выражением созревшей политической мысли является

14Ϊ

==147

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

общественное мнение — главный двигатель государственной жизни в представительном порядке.

Всякое правление, основанное не на внешней силе, держится известным настроением общества. Власть должна находить опору в мыслях и чувствах народа. Чувство составляет достояние массы; мысль сосредоточивается в высших слоях, которые поэтому являются представителями общественного мнения. И тот, и другой элементы равно необходимы в государстве. Великие инстинкты народа составляют основу всей его жизни, но управляет и руководит ими разумное сознание. В свободных учреждениях оно играет главную роль. (...)

Представительные учреждения находятся в самой тесной связи с общественным мнением. От него они заимствуют и силу, и жизнь; оно определяет их состав и направление. Представительное устройство может держаться только там, где общественное мнение дает ему постоянную опору, где общество всегда готово стоять за свои права. (...)

(...) В настоящее время одной правительственной деятельности недостаточно для удовлетворения государственных нужд. Высшее развитие требует большого напряжения сил, а это возможно только при самодеятельности народа. Правительство, имеющее в руках одни административные средства. не в состоянии тягаться с тем, которое призывает на помощь всю энергию, лежащую в недрах общества. С другой стороны. самые общественные силы с развитием мысли и свободы сделались менее податливы, нежели прежде. Правительства не всегда могут рассчитывать на их содействие; нередко за оказанную помощь требуется вознаграждение в расширении прав. Таким образом, самый ход жизни ведет к господству общественного мнения, и если оно не всегда является непогрешимым, то, во всяком случае, оно служит признаком высшего развития и духовной крепости народа. Это — сила неосязаемая, неуловимая, не поддающаяся произволу. Рассеянные и раздробленные суждения соединяются здесь в нечто общее и единое, становятся двигателями государственной жизни. (...)

Глава VI

ПАРТИИ

Мы уже говорили о необходимости партий в представительном порядке, о выгодах и невыгодах, проистекающих из их борьбы. Политическая свобода призывает общественные силы к участию в государственных делах; поэтому дви^

==148

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

жение происходит здесь не иначе, как взаимодействием тех разнообразных направлений, на которые разделяется общество. Здесь лежит главный источник политической жизни в конституционных государствах.

Партии, естественно, возникают на почве общественного мнения. Необходимость дисциплины и организации для совокупного действия превращает неустроенную массу свободных и случайных мыслей в более или менее крепкие и прочные силы, способные быть политическими деятелями. При организованных партиях есть возможность рассчитывать, действовать, направлять разрозненные стремления к общей цели. Чем партии устойчивее, чем более они срослись с историей народа, чем более определилась их программа, тем правильнее течет политическая жизнь, основанная на свободе. Наоборот, там, где партии представляют только смутное брожение бесконечно разнообразных направлений, там из политической свободы рождается один хаос. С другой стороны, только при политической свободе могут образоваться настоящие партии, ибо здесь только являются возможность и необходимость действовать сообща на политическом поприще, достигать известных целей постоянными и совокупными усилиями многих. Но одной свободы для этого недостаточно; необходимо, чтобы в обществе существовали нужные для партий элементы, чтобы в нем развит был политический смысл, чтобы определились направления, чтобы люди группировались около некоторых общих, сознанных ими начал, наконец, чтобы выработались политические нравы, которые создаются всякой общественной деятельностью, требующей совокупных усилий. Одним словом, только созревшее общественное мнение рождает настоящие политические партии. И при этих условиях они возникают не вдруг, а слагаются медленно, в политической борьбе. Они должны пройти через многие испытания прежде, нежели получат надлежащую крепость и силу. Поэтому не надо думать, что с установлением представительного порядка немедленно водворяется парламентское правление. Оно невозможно, пока партии не выработались и не доказали свою способность управлять государством. (...)

Глава VIII

МЕСТНОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ

Мы говорили уже о том, что местное самоуправление служит школой для самодеятельности народа и лучшим

ÏÎ9

==149

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

практическим приготовлением к представительному порядку. Многие публицисты идут гораздо далее: они видят в местном самоуправлении не только непременное условие, но и основание народного представительства. Утверждают, что общая свобода должна вытекать из местной, как из естественного корня, что представительные учреждения, имеющие опору лишь в атомистически раздробленном обществе и в неорганизованном общественном мнении, всегда остаются шаткими, и что одна корпоративная связь, образующая крепкие союзы из самостоятельных общин и областей, в состоянии дать им прочность и силу. Защитники этих теорий считают централизацию главным врагом политической свободы. По их мнению, она делает народ неспособным к правильной конституционной жизни и порождает лишь деспотизм и революции. (...)

Таким образом, вникая в смысл исторических фактов, невозможно утверждать, что централизация губит политическую свободу. Напротив, во многих отношениях она способствует ее развитию. Конституционный порядок держится не самостоятельностью местного управления, а общим духом, господствующим в народе. Местная жизнь вращается в слишком тесном круге, в слишком мелочных интересах. Создавая отдельные, мелкие центры, она становится препятствием объединению мыслей и целей, необходимому для представительного устройства. Централизация исправляет этот недостаток, указывая людям на общие интересы, во имя которых она действует. Она выводит их из тесной сферы и заставляет самую свободу искать гарантий в общих учреждениях и в совокупной деятельности граждан. Местное самоуправление дает простор свободе частной, но для политической нужно более широкое основание. Общественное мнение, на котором зиждется представительный порядок, образуется не из местных воззрений и интересов. Партии, которые играют здесь главную роль, имеют также значение общее, а не местное. Они ведут борьбу на основании общей программы, одинаково повсюду. Поэтому для политической жизни весьма важно существование центра, где мысли перерабатываются и объединяются, где сосредоточиваются главные силы партий и происходит политическая борьба. (...)

К оглавлению

==150

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Глава Χ

СПОСОБЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ КОНСТИТУЦИЙ

(...) Новые конституции водворяются также различными путями. Они могут быть либо дарованные законною властью, либо происшедшие из революции. Середину между теми и другими занимают конституции, установленные соглашением народных представителей с монархом. Это различие происхождения имеет также весьма существенное влияние на развитие конституционного порядка, хотя и ему нельзя придавать безусловного значения. (...)

Печатается по: Чичерин Б. О народном представительстве. М., 1899. С. 3, 5—6, 9—10, 13, 17—19, 26—27, 30, 46—47, 56—58, 61—63, 66—68, 73, 81—82, 90—91, 95, 97, 116—118, 122—123, 126—128, 135—136, 165— 167, 180—181, 256—259, 562—566, 644—645, 647—648, 680—681, 750, 768—769, 798.

ВОПРОСЫ ПОЛИТИКИ

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ О СОВРЕМЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ РУССКОГО ДВОРЯНСТВА

(Ответ князю П. Н. Трубецкому)

(...) Не в обособлении, а в живом единении с другими классами общества заключается настоящее призвание русского дворянства. На почве общегражданской свободы искусственное воздвигание сословных перегородок есть предприятие, не имеющее ни малейших шансов на успех. Это хорошо понимают те здоровые элементы русского дворянства, которые обращаются не к прошлому, а к будущему. Не отрекаясь от себя, а, напротив, сознавая истинное свое назначение в развитии русской государственной жизни, они ищут спасения не в устарелых привилегиях и не в правительственных пособиях, а в собственной деятельности, общественной и частной. (...)

15"1

==151

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

Стремление к единению с другими классами на почве общих интересов не означает, однако, отказа дворянства от собственной организации и от всех сословных связей. Я по крайней мере считаю возбуждение такого вопроса совершенно преждевременным. Оно не вызывается никакими действительными потребностями. Консервативное направление, к которому я принадлежу и которое я считаю самым крепким оплотом государственного порядка, воспрещав всякую бесполезную, а тем более вредную ломку. Оно равно отдалено и от узкой реакции, пытающейся остановить естественный ход вещей, и от стремления вперед. отрывающегося от почвы в преследовании теоретических целей. Ему одинаково противны упорное старание удержать то, что потеряло жизненную силу, и посягательство на то. что еще заключает в себе внутреннюю крепость и може! служить полезным элементом общественного строя. Его задача состоит в том, чтобы внимательно следить за ходом жизни и делать только те изменения, которые вызываются насущными ее потребностями. Завещанная прошлым корпоративная организация дворянства, если она не обращается в орудие борьбы и в средство для получения разных выгод, никому не мешает, а приносит, напротив, существенную пользу. В течение четверти века, как сказано, дворянство на земских выборах и в земских собраниях сливалось с остальными землевладельцами и действовало с ними заодно, не поступаясь своими корпоративными правами. а оставаясь тем, чем его сделала история. В нашей сословной организации есть, в особенности, одно учреждение. которое оказало и оказывает немало услуг и к которому нельзя относиться иначе, как с величайшим сочувствием и уважением. Это — учреждение уездных и губернских предводителей. Безвозмездная общественная служба в различных ее формах составляет принадлежность необходимого во всяком обществе аристократического элемента и самое надежное средство местного влияния. Исчезновение этой должности при настоящих условиях повело бы только к вовсе не желательному господству бюрократии.

Нет ни малейшей причины, почему бы эти две организации — старая и новая, дворянская и земская — не могли уживаться рядом, как они уживались при прежнем типе земских учреждений, как уживаются старое и новое поколения, которые при нормальных отношениях не враждуют друг с другом, а действуют вместе на общую пользу. (...)

==152

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

БЮРОКРАТИЯ И ЗЕМСТВО

(...) Бюрократия, или чиновничество, составляет естественную и необходимую принадлежность всякого государственного быта, в котором потребности управления получают более или менее значительное развитие. Она существует не только в Европе, но и в Азии. (...)

(...) По самому своему устройству, бюрократия представляет весьма сложную организацию, идущую сверху донизу в иерархическом порядке. Тут требуется не личная инициатива, а дисциплина и исполнительность. В ней господствует механический строй, а не общественный дух. Каждое лицо, на каждой ступени иерархии, является колесом громадной машины, подавляющей в нем всякую самодеятельность, но развивающей в высшей мере властолюбие книзу и угодливость кверху. И так как для совокупного действия все должно идти однообразным, заведенным порядком и самые мелкие подробности восходят до самой вершины, которая всем руководит и все контролирует, то отсюда рождается бесконечное бумажное делопроизводство, в котором исчезают всякая самостоятельная мысль и всякое живое дело. (...)

(...) Бюрократии ненавистны независимые силы, полагающие пределы ее властолюбию и ее произволу. Отсюда вражда к земству, составляющая постоянную черту бюрократии, покоящейся на своем величии и не знающей границ своей власти. Умаление самоуправления и подчинение его бюрократическому контролю — таково стремление всякого истого чиновника во всех странах мира. Это составляет естественное последствие его положения и окружающей его среды.

А между тем только существование земства способно ввести бюрократию в должные границы, уменьшить присущие ей недостатки и сделать ее полезным учреждением в государстве. Всякие другие сдержки совершенно несостоятельны. Бумажный контроль высших властей есть не более как призрак; об этом свидетельствует опыт всех бюрократических стран. Всякое дело можно представить в выгодном для себя свете, и самый интерес стоящих наверху лиц состоит в том, чтобы все казалось хорошо. Столь же мало значения имеет контроль суда там, где бюрократическая машина не встречает иного отпора. При таком порядке сам суд превращается в бюрократическую машину и становится покорным орудием власти. А бюрократы всегда будут действовать заодно. «Рука руку моет», гласит русская пословица. Только присутствие независимых общественных сил, облеченных

15^

==153

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

правом голоса, в состоянии внести семена жизни в этот мертвящий механизм. Встречаясь с ними, приходится поневоле выйти из тесных рамок канцелярского производства. Тут недостаточно отписываться, составлять протоколы, постановлять решения, тут приходится иметь дело с живыми людьми и с насущными потребностями, которыми нельзя пренебрегать, ибо они вопиют о себе. И чем громче их голос, чем более он имеет возможности заявлять об истинных нуждах общества, тем это полезнее для народа и государства. Только согласным действием правительственных и общественных сил государство может достигнуть высшего развития. (...)

Устройство этих сдержек может быть разное. В конституционных правлениях этой цели служат представительные собрания. Они в некоторой степени могут восполнить даже недостаток местных учреждений, ибо тут общество имеет голос и может влиять на правительство. Но где их нет, там широкое развитие местного самоуправления одно в состоянии обуздать бюрократический произвол и поддержать в государстве живой общественный дух, без которого оно превращается в мертвую машину. Поэтому в самодержавных государствах выборные местные учреждения, облеченные обширными правами, вдвойне необходимы. Только давая широкий простор общественным силам, этот образ правления может стоять на высоте своей задачи и отвечать потребностям государственного благоустройства и народного развития. (...)

ГОСУДАРСТВО И ЗЕМСТВО

(...) Государство есть союз народа, как единое целое, управляемое верховною властью. Ему, поэтому, подчинены все частичные сферы деятельности и все частичные отношения, существующие в его пределах. Но это не значит, что оно поглощает их в себе и делает их органами и орудиями своих целей. Государство ведает совокупные интересы, которым подчиняются частные, но последние сохраняют свою относительную самостоятельность. Люди, входящие в состав государства, остаются свободными лицами, преследующими свои частные цели и имеющими права, совершенно независимые от тех прав, которые принадлежат им в качестве граждан. Так, они обладают собственностью, размер которой определяется не положением их в государстве, а их собственною деятельностью и их частными отношениями. Это право регулируется издаваемыми государственною

1^Л

==154

ЧИЧЕРИН БОРИС НИКОЛАЕВИЧ

властью законами и в случае нужды уступает требованиям государства, которое может обратить частную собственность в общественную во имя государственной пользы, однако не иначе, как со справедливым вознаграждением, то есть с признанием частного права как независимого от государственной пользы начала. Государственная собственность, обращенная на удовлетворение совокупных потребностей, существует рядом с частною, как особая сфера, имеющая преимущество перед последнею, но отнюдь не поглощающая ее в себе. То же самое относится и ко всем другим частным отношениям, вытекающим из взаимодействия лиц и служащим удовлетворению их потребностей. Отсюда коренное противоположение частного права и государственного; одно имеет в виду пользу отдельных лиц, другое — интересы целого. Совокупность этих частных отношений, существующих в пределах государства и подчиняющихся ему, как представителю интересов целого, но образующих однако свою самостоятельную сферу деятельности, и есть то, что называется обществом. (...)

Само государство находит в этих союзах полезных пособников для проведения своих целей. С одной стороны, они избавляют его от излишнего бремени, исполняя то, что без этой помощи легло бы на собственные его органы. По существу дела, вмешательство государства нужно только там, где частная и общественная деятельность оказываются недостаточными. С другой стороны, когда обнаруживается этот недостаток, государство может, не забирая всего дела в свои руки, приходить на помощь частным союзам или же восполнять пробелы собственными учреждениями, не в виде замены, а в виде завершения и усовершенствования общественной инициативы. Наконец, иногда государство прямо возлагает на эти мелкие союзы собственно ему принадлежащие функции, обращая их таким образом в настоящие органы государственной власти. Отсюда рождается двойственный характер этих союзов: с одной стороны, они являются общественными учреждениями, с другой стороны, они становятся представителями Центральной власти. (...)

Вообще можно сказать, что при существующем строе русской жизни единственная возможность дальнейшего преуспеяния состоит в предоставлении земству возможно широкой свободы действия и возможно обильных источников дохода. Требуется не ограничение, а расширение предоставленных ему прав. Только при этом условии можно ожидать развития общественного благоустройства и благосостояния не по однообразному шаблону, а по указаниям самой жизни,

==155

00.htm - glava09

берви-флеровский василий васильевич

(1829—1918). Родился в Рязани, учился в Казанском университете. Его общественно-политические взгляды сформировались под влиянием идей Герцена, Белинского, Чернышевского, Добролюбова, а также таких западных мыслителей, как Фурье, Сен-Симон, Рикардо, Милль, Спенсер, Конт. Берви-Флеровский был близок к народникам, разработал систему «революционной этики», основными принципами которой являлись солидарность, равенство, стремление к братству. Он признавал революцию, видел в ней объективное общественное явление. В революционной пропаганде считал необходимым прежде всего объяснить народным массам, что такое «республика», «конституция» и т. д. Берви-Флеровский полагал, что задачей революции является построение на началах равенства «общества-организма», все члены которого солидарны друг с другом, в котором создаются все условия для развития и раскрытия способностей и талантов личностей, направляющих все свои усилия и помыслы на служение общему благу. Такое общество соответствует социальным инстинктам справедливости, от природы коренящимся в человеке.

Основой «общества-организма» Берви-Флеровский считал общественную собственность; в политическом плане его идеалом была демократия, народное самоуправление. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

==157

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

АЗБУКА СОЦИАЛЬНЫХ НАУК. XIX ВЕК СОВРЕМЕННОЙ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Отдел первый

ПЕРВАЯ ТРЕТЬ ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА

Глава первая

НАРОДЫ НЕ БЫЛИ ПОДГОТОВЛЕНЫ К УДОВЛЕТВОРЕНИЮ ТРЕБОВАНИЯМ ВРЕМЕНИ

(...) Никакая форма общественной жизни одна сама по себе не может удовлетворить потребностям политической и социальной жизни. Форма только тогда и может быть полезной, когда она является результатом здорового народного духа, правильного взгляда на современные потребности и верного чутья народа. Если народ ставит себе в своей общественной жизни правильную цель, он все свои учреждения будет исправлять в таком смысле, что его политическая жизнь будет процветать и укрепляться, и, наоборот, неправильный взгляд на требования жизни даст всем учреждениям вредное или гибельное направление. Народам твердили о смирении и повиновении: выходило скверно, порождался гибельный деспотизм; им твердили, что если человек хочет быть свободным, то он должен уметь защищать свою свободу с оружием в руках, он должен носить меч и предпочитать смерть порабощению: выходила анархия польская, венгерская и испанских республик в Америке; им проповедовали умеренность, но умеренность приводила только к наглым захватам дерзких и сильных. Все оттого, что вовсе не в этом сила: ни смирение, ни дерзость, ни умеренность не приводят к цели. Нужно, чтобы деспотические и эксплуататорские наклонности уменьшались до минимума правильным понятием о счастье, стремлением к труду, к покладливости и к правильной оценке значения человеческих потребностей.

~~Г-

==158

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Только педагогически верный взгляд на значение идей и на условия их развития и умение предпочитать чужие необходимые потребности собственным, искусственным, могли подготовить людей к прочному созиданию и развитию необходимых организаций; только уменьшение до минимума стремления притеснять, пользуясь своею силою, могло обеспечить их успех. Между людьми должно было распространиться убеждение, что одна справедливость может создать прочное благополучие и что, употребляя силу для того, чтобы доставлять себе преимущества над слабыми, они этим заменяют идеею взаимной помощи идею борьбы и расшатывают основы, на которых покоится прочность их счастья среди треволнений и случайностей жизни. (...)

Глава девятая

ОСНОВЫ ИНСТИНКТИВНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ.— ИНСТИНКТИВНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ: РЕЛИГИОЗНЫЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ

(...) Инстинктивная организация всегда была основана на эксплуатации, эксплуатация неизбежно понижала нравственный и умственный уровень эксплуатируемых и в особенности эксплуатирующих, расслабляла организм эксплуатирующих путем, о котором мы говорили выше, деморализовало семейство и тем неизбежно направляло союз к развязке. В первобытных обществах государства слагаются и разлагаются непрерывно, никакого прочного порядка не может установиться. Это условие неустойчивости оказывается до того живучим, что еще тысячу лет тому назад оно повторилось на наших глазах в Европе и в Азии. Лишь только Русь начала составлять объединенное государство; как государство это тотчас же стало разлагаться под влиянием удельной системы. Для его объединения нужно было монгольское завоевание, но и монгольское государство сейчас же начало разлагаться, лишь только оно создалось. То же было и на западе Европы с империей Карла Великого, то же в Азии, Африке с халифатом. Для придания прочности инстинктивным организациям человечеством был выработан религиозный инстинкт, но история этого инстинкта доказала с неотразимой ясностью, что на инстинктах нельзя построить общественной жизни, удовлетворяющей потребностям человеческим. Организация созидается на инстинктивном основании исключительно за

15^

==159

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

недостатком рационального. Инстинкты вырабатываются путем подражания и бессмысленного повторения в идеях. чувствах и действиях; им неизбежно недостает ясного понимания как самой цели, так и средств, ведущих к ней. Религиозный инстинкт оказался наиболее могущественным из всех инстинктов, способных цементировать государство. Вера, передаваясь из поколения в поколение, вызывала неизменное повиновение теократической власти, господствовавшей над государством. Но религия разошлась с политикой, и все дело этим разрушилось. Государства слагались и разлагались своим путем, а религии — своим. Если инстинктивные средства оказывались недостаточными, чтобы упрочивать государственный союз, то они были настолько же мало удовлетворительны для защиты людей от эксплуатации. Чтобы сцементировать государство, власть старалась развивать инстинкты повиновения, но слепое повиновение было гибельно для граждан, и они старались защищаться против необузданной эксплуатации, развивая в своей среде инстинкты собственности. Таким образом, пошли рядом три рода инстинктивных организаций, из которых каждая сделалась тем менее удовлетворительной и тем более вредной, чем дальше развивалось общество. Первый род составляли религиозные организации, сцементированные общей верой, второй — политические, сцементированные инстинктом повиновения. третий — социальные, сцементированные инстинктом собственности, который развился из неискоренимого в человеке стремления располагать произведениями своего труда и, превратившись в инстинкт, принял формы, ничего общего с этим стремлением не имеющие. Каждый из них созда-ι неограниченную власть: религиозные организации требовали неограниченной власти духовенства над совестью людей — слепой веры и признавали отступление от веры преступлением, достойным строжайшего наказания; политические организации требовали слепого повиновения государю и ослушников казнили; инстинкт собственности создавал социальные организации и установлял социальный порядок. средоточием которого был собственник, имеющий неограниченную власть над имуществом, организовал производство и потребление. Землевладелец, собственник рабов и зависимых людей был центром социальной организации, в то время когда государь был центром политической. Пользуясь неограниченной властью над имуществом и людьми, признаваемыми имуществом, он распределял работы, производил. как выражались собственники, и произведенное распределял по своему усмотрению. Таким образом он делался центром

Гбо

К оглавлению

==160

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

организации производства, связью между производителями и потребителями и посредством своей власти над имуществом мог эксплуатировать как тех, так и других, так же как государь эксплуатировал своих подданных. Рядом с поземельным собственником вырастали в городах инстинктивные организации ремесленников и других производителей и купцы. Хозяин ремесленного заведения, завода, мануфактуры, т. е. учреждения, работающего с помощью разделения труда, приобретал неограниченную власть и возможность эксплуатировать и производителей и потребителей, делаясь собственником заведения и производимого товара. В Китае и Индии при исключительном господстве инстинктивных организаций заведения с самым сложным разделением труда достигали высокой степени совершенства. Купец делался центром инстинктивной организации и мог эксплуатировать как производителей, так и потребителей товара через неограниченную власть, т. е. через собственность над лавкой и ее товаром. В течение веков собственность и религия составляли единственные средства для самозащиты от военной диктатуры и эксплуатации деспотизма и притом только для тех, кто держал в своих руках или эту собственность или духовную власть.

Глава десятая

ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ЕСТЬ ИСТОРИЯ ПЕРЕХОДА ОТ ИНСТИНКТИВНЫХ К СОЗНАТЕЛЬНЫМ ОРГАНИЗАЦИЯМ.— ПОЧЕМУ НАЧАЛОСЬ С ПЕРЕХОДА К ПОЛИТИЧЕСКИМ СОЗНАТЕЛЬНЫМ ОРГАНИЗАЦИЯМ.— ЦЕНЫ НА ТРУД И УСЛОВИЕ ИХ ОБРАЗОВАНИЯ

История человечества представляет из себя историю инстинктивной работы людей над гибельной стороной инстинкта повиновения. Инстинкт этот создавал общества, основанные на эксплуатации; подобные общества находятся в таком противоречии с нормальными условиями развития и благосостояния как эксплуатируемых, так и эксплуатирующих, что они порождают неизбежное и неустанное стремление людей перейти к формам, сцементированным солидарностью. История показала, однако же, что сделать такой переход инстинктивным путем невозможно. Сколько ни

==161

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

старалось человечество в течение необозримого числа тысячелетий, но оно не достигло цели. Нельзя сказать, чтобы при этом окончательно невозможен был прогресс. (...) Если вся суть материи вообще заключается в развитии мыслительных сил, то тем более это следует сказать о человеке. Но мы уже видели выше, что инстинктивное сожительство основано из конца в конец на усыплении в людях мыслительной деятельности. Цель религии и приручения — превратить известные воззрения в бессознательный инстинкт, а потому всякая религия, всякое приручение ведут неустанную борьбу с развитием в человеке мыслительных сил и наклонностей; их спокойное и прочное существование только до тех пор и возможно, пока мышление в народной массе апатично и слабо. С умственным пробуждением начинается неизбежная борьба и против религии и против власти приручителей. Эта борьба будет продолжаться до тех пор, пока и религия и власть приручителей будут окончательно уничтожены; религия будет заменена идеей нравственности, основанной на правильном синтезе, а неограниченная власть приручителей как в политической, так и в социальной сфере — сознательными организациями. Вся социально-политическая история человечества заключает в себе прогрессирование от инстинктивных к сознательным организациям. На первый взгляд ход этого развития кажется нам очень странным, он начался с превращения политических организаций, т. е. государств, из инстинктивных в сознательные. По-видимому, было бы гораздо рациональнее начать с социальных. Что смыслит безграмотный крестьянин или работник в международных отношениях или в управлении государством? Он не знает даже и названий соседних государств, не всегда слышал названия тех присутственных мест, которыми управляется его отечество. Между тем деревню свою и земли, к ней принадлежащие, он знает прекрасно; ему гораздо естественнее было бы заменить кулака-торговца общественной деятельностью, иметь лавку с наемными приказчиками, которая снабжала бы жителей всем для них необходимым; вместо тысячи, пятисот или ста плохих изб построить один великолепный дворец, окружить его роскошным садом, парком и жить в нем сообща. по-царски: сообща обрабатывать земли и т. п. Стоит, однако же, только несколько внимательнее присмотреться к делу. чтобы понять, почему превращение инстинктивных -организаций в сознательные началось именно с наименее доступной для массы стороны, с организаций политических. и иначе начаться не могло. История показывает нам, что

1 <;П

==162

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

сознательные социальные организации по времени действительно предшествовали. Родовые коммунистические общины, коммунистические военные братства, общинное землевладение существовали с незапамятных времен, а первое федеративно-демократическое государство появилось только сто с небольшим лет тому назад. Но все эти учреждения были разрушены и уничтожены инстинктивными политическими организациями, т. е. неограниченными монархиями или государствами, сцементированными духовной или военной аристократией вроде карфагенской и римской. Даже того уровня нравственности, при котором возможно было развитие солидарных социальных организаций, не могло сохраниться. Они все погибали от ядовитого дуновения эксплуататорских инстинктов и ложных воззрений на человеческое счастье, развиваемых инстинктивными политическими организациями. Ученое глубокомыслие стало находить, что сознательные социальные организации несогласимы с человеческим прогрессом; им казалось, что с этим прогрессом согласимы только тупоумие и животная инстинктивность, беспомощно и бессмысленно подчиняющаяся эксплуатации. История действительно показывала, что при господстве инстинктивных политических организаций все сознательные социальные или уничтожались силой, или видоизменялись до того, что они делались окончательно неспособными выполнять свое назначение. В России, например, долго сохранились в обширных размерах мирские земли, общественные воды, казацкие и другие социальные организации; на громадных пространствах частное землевладение вовсе не существовало, но под давлением инстинктивной политической организации, тех воззрений и чувств, которые ею размножались, эти прекрасные создания народного гения исказились до того, что они народу ровно никакой пользы не приносили. Правда, что они спасали народ от образования сельского пролетариата, но они не помешали тому, что половина населения попала в крепостную зависимость, которая создала в его среде невыразимую бедность и унижение. Казацкие земли и воды целиком принадлежали народу, который в особенности на водах ввел порядки неслыханного в западной цивилизации совершенства; но так как народ этот был под деспотическим управлением офицеров, то офицеры перевернули все по-своему; они самовольно завладели землями и водами и поселили на них сотни тысяч своих крепостных людей. На горных землях чиновники распоряжались как рабовладельцы, заводчики и помещики, и расплодили невероятную

б*

==163

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

бедность. На прочих хотя земля и делилась поровну среди общины, но между общинами она была распределена самым неравномерным образом, и повинностями она облагалась еще неравномернее. Государственные, удельные и другие крестьяне платили оброк, а помещичьи земли ничего не платили и пользовались крепостным трудом; заваливая рынки продуктами, произведение которых им ничего не стоило, они до того сбивали цены, что доводили крестьян до голода и нищеты. В окончательном результате оказывалось, что под гнетом крепостного права и чиновничьего произвола положение сельского населения в России было хуже, чем где-либо в цивилизованном мире.

Неизбежным последствием умственного пробуждения в западной цивилизации было постоянно возрастающее стремление народов к политической эмансипации. После первого перехода к конституционному управлению они все яснее видели недостатки этого управления и, устраняя их, шли все далее, пока не дошли до федеративного демократического. Рядом с этим устранялись в некоторой степени, даже помимо политической эмансипации, такие социальные учреждения, которые создавали рабскую, принудительную работу одних граждан по распоряжению и приказанию других. Явилось общество, социальным базисом которого были свободная собственность, наемный труд и свободная конкуренция; рабская, принудительная работа сохранилась только в ограниченном размере, преимущественно в форме воинской повинности. Если инстинктивные политические организации приводили к падению сознательных социальных и понижали в этой сфере уровень человеческой нравственности, то, с другой стороны, развитие сознательных политических организаций совершенствовало инстинктивную деятельность человека в области социальной. (...)

Глава одиннадцатая

СВЯЗЬ МЕЖДУ УМСТВЕННЫМ ДВИЖЕНИЕМ И ЦЕНАМИ НА ТРУД.— ПРИЧИНЫ, ВЫЗЫВАЮЩИЕ СТРЕМЛЕНИЕ К СОЗНАТЕЛЬНЫМ СОЦИАЛЬНЫМ ОРГАНИЗАЦИЯМ.— ДВИЖЕНИЕ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ: КОММУНИСТИЧЕСКИЕ ОБЩИНЫ И ИХ ЗНАЧЕНИЕ

(...) Коммунизм есть высшая, наиболее нравственная форма общественного сожительства, но его нельзя установить законом; законом можно установить только господство

Î-

==164

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

силы, потому что сила нужна для его поддержания. Коммунизм есть отрицание господства силы, прямая его противоположность — господство слабых, детей, женщин и их интересов. Учреждение коммунистических общин всего необходимее в среде рядовых рабочих, потому что тут-то именно дети и приносятся в жертву конкуренции, установляющей рыночные цены, и Молоху собственности. Но в этой среде нечто вроде коммунистических общин установлялось на таком же инстинктивном основании, как оно когда-то установлялось в христианстве, т. е. на основании религиозном, во вновь возникающих религиозных сектах. Опыт показал, что окончательно невозможно создать инстинктивным путем, т. е. на религиозной подкладке, достигающую своей цели коммунистическую общину. Возникновение новой религии возможно только при таком низком умственном уровне, при котором легковерие над рациональностью господствует; чтобы уверовать в новое религиозное учение, нужно не замечать заключающейся в нем лжи, непоследовательности и противоречия. Но люди, которые не способны замечать противоречий, не могут установить в своей среде тот коммунизм, который требуется для достижения вышеуказанной цели ограждения детей. (...)

Глава двенадцатая

ЗЛОВРЕДНОСТЬ НЕОГРАНИЧЕННОЙ ВЛАСТИ СОБСТВЕННИКА В ИНСТИНКТИВНЫХ СОЦИАЛЬНЫХ ОРГАНИЗАЦИЯХ.— ЕЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ПУТЕМ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ И ПУТЕМ РАБОЧИХ ОРГАНИЗАЦИЙ

Влияние социальных и коммунистических учений укоренялось в обществе, несмотря на все причиняемые им страдания, именно потому, что господствовавшие перед тем учения о свободе промышленности и невмешательстве в ее дела приносили в жертву Молоху собственности рабочее население и прежде всего детей. Явление это оставалось незамеченным, пока в обществе царил идол, требовавший себе еще большее число жертв, идол тирании, водворяющей господство монополий и рабство. Но когда идол этот был низвергнут, тогда управление по соглашению, т. е. свобода прессы, речи, собраний, ассоциаций и вся та обстановка, которая разумелась под именем конституционной свободы, повело прямо к низвержению вышеуказанной идеи беспредельного

1б1

==165

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

деспотизма во имя собственности. В течение второй трети XIX века Бельгия считалась той из конституционных монархий материка Европы, в которой идея свободы получила наиболее широкое осуществление. И действительно, ни одна монархия материка не пользовалась в таких широких размерах свободою речи, собраний и ассоциаций, развитием местного самоуправления, как Бельгия. (...) Бездушное общество материка Европы ограничивалось тем, что спорило о пользе или вреде для бедных, а в Бельгии были города, где все женщины, воспитывающие детей без участия мужей, все многосемейные, получающие заработную плату не выше той, какая дается за простую работу, получали значительное пособие из этой подати. Собственники должны были платить значительную подать, чтобы ослабить социальное зло, порожденное собственностью, — это было, конечно, вполне справедливо и разумно. Англия составляла ту страну, которая энергичнее прочих отстаивала принцип невмешательства, и, действительно, для развития частной инициативы никто не сделал более ее, и все-таки под напором социальных идей ей пришлось отступиться от своего дорогого детища. Для спасения женщин и детей подати для бедных оказалось мало, нужно было прямое и энергическое вмешательство в дела имущего класса, распоряжающегося рабочим населением. Конкуренция малосемейных и бессемейных повсеместно держала заработную плату на таком низком уровне, что рабочее население нигде не могло платить за обучение своих детей, поэтому даже неограниченные монархи должны были вводить безвозмездное и обязательное обучение.

Право народа на бесплатное обучение вытекало прямо из того обстоятельства, что общественный порядок приносил детей в жертву Молоху собственности. Германия и Пруссия прославлялись за свои школы, которые сделали будто бы весь народ грамотным. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что доля государей в этом случае была отрицательная, а не положительная. (...) Если немецкий народ сделался грамотным, то он обязан был этим самому себе и своей склонности к просвещению. Он везде создавал школы, а для неимущих — и безвозмездное обучение; в России народное образование было в полнейшем пренебрежении, даже у азиатских и африканских магометан было нередко более народных школ, чем в русских селениях, а у немецких колонистов на юге России обучалось в школах почти столько

же детей, как в Германии.

В свободных государствах, где бюрократия заменялась самоуправлением, противодействующими народному обра-

1ήή

==166

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

зованию силами являлись духовенство и имущий класс. Поэтому в Англии пришлось ограждать женщин и детей не только от чрезмерной и ночной работы, определять возраст, ранее которого работа не дозволялась, но и принуждать капиталистов, чтобы они посылали работающих у них детей в школу. Этим английское общественное мнение в то время считало для себя возможным ограничиться и энергически восставало против определения часов работы для взрослых; в Соединенных Штатах пошли далее и стремились к введению восьмичасовой работы в сутки, в то время когда даже французская социально-демократическая республика в первые дни своего торжества в 1848 г. определила рабочий день в десять и в одиннадцать часов. Теперь в Англии после ирландского парламента на первой очереди стоит вопрос о восьмичасовой работе и при этом обязательным сделается только то, к чему общественное мнение уже успело принудить капиталистов. Стало выясняться, что первостепенное зло капиталистического производства заключалось в крайнем обременении работою. (...)

С тех пор как распространились социальные учения, необходимость вмешательства политических властей с целью ограничить в общественном интересе неограниченные права собственности перестала подлежать сомнению. Вместе с тем выяснилось, что такое вмешательство может разрешить только ничтожную часть предстоящей обществу задачи; для полного ее разрешения должна выступить на первый план самодеятельность тех, в ущерб которым собственник пользуется своими правами. Самое видное место в этой борьбе заняли английские рабочие союзы. Сначала они собирали капитал для своего обеспечения от различных случайностей, от смерти, болезни и т. п. Когда капиталу накопилось достаточно, они стали употреблять его на борьбу с капиталистами при понижении заработной платы. Когда капиталисты понижали заработную плату, рабочие делали стачку, разом прекращали работу, жили на свои сбережения и на пособия, получаемые от сочувствующих; путем убытков, наносимых хозяевам через внезапную остановку работ, им иногда удавалось принуждать хозяев к возвышению заработной платы если не в прежнем размере, то по крайней мере в некоторой степени.

Английское рабочее движение развивалось... отдельные рабочие союзы умножали свои средства, увеличивались в числе и посредством представительных учреждений создавали из себя организацию, обнимавшую все государство. Впрочем, они не только не могли достигнуть того, чтобы

\^1

==167

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

к ним принадлежало большинство рабочего населения, но между ними не было ни одного союза, который бы обнимал всех рабочих какой-либо специальной отрасли. Даже при таких условиях сила их была достаточно велика, чтобы расширить свою деятельность за пределы забастовок и стачек. Забастовки стали даже отступать на второй план, на первый выступили разные условия, которые союзы ставили капиталистам для ограждения рабочих от переутомляющей, непосильной и зловредной работы. Они требовали от хозяев, чтобы они отказывались от приемов производства, которые действуют гибельно и зловредно на трудящихся. В этом отношении союзы дополняли деятельность политических властей в области санитарных мер.

Влияние рабочих союзов переступало за пределы их непосредственной деятельности; все рабочее население стало чувствовать себя менее прижатым к стене капиталистами; оно перестало считать борьбу с капиталистом окончательно невозможною, и хотя оно с полным основанием продолжало завидовать рабочим лошадям на фабриках и заводах, за которыми ухаживали внимательно и которых кормили прекрасно, но все-таки и оно могло делать поползновения, для того чтобы помешать хозяину кормить себя всякой дрянью, лишать по своему произволу сна и принуждать носить непомерные тяжести. Успех рабочих союзов был так велик, что у них могла зародиться мысль по соглашению с капиталистами установить приемы для предупреждения кризисов. Когда рынок был переполнен товарами, капиталисты понижали заработную плату, а работники доказывали нерациональность такого приема. Понижать заработную плату значит разорить рабочих и увековечить кризис; надо сохранять заработную плату на прежней высоте и сократить часы работы, таким образом уменьшить количество товара на рынке и восстановить его цену. К выполнению такого плана рабочие хотели принудить капиталистов стачками, но движение

не удалось. (...)

Несмотря на вполне заслуженную славу английского рабочего движения, несмотря на то, что в течение последней трети XIX века движение это нашло себе подражателей во всем цивилизованном мире и казалось именно тем путем, по которому рабочим всего естественнее было идти, ближайшее и внимательное его рассмотрение показывает, что путь этот не может почитаться окончательным разрешением задачи. Он страдает такими же существенными недостатками, как революционный путь. Если даже рабочие союзы будут обнимать собою все рабочее население и будут иметь централь-

1^8

==168

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

ную организацию, обхватывающую все государство, то борьба их с капиталом путем стачек будет все-таки не равная. Стачка рабочих никогда не может иметь такой силы, какую имеет стачка капиталистов, по той простой причине, что число капиталистов во много раз меньше числа рабочих, а потому им легче и соединиться и столковаться; средствами своими капиталисты неизмеримо превосходят рабочих, во время стачки рабочие лишаются всех своих сбережений и без всякого преувеличения терпят со своими семействами такой голод и такую нужду, какую выносят жители, геройски защищающие осажденный город, между тем как капиталисты терпят только некоторые убытки. Кроме того, распоряжаются делом капиталисты и из книг своих знают его положение во всех его подробностях, в то время когда рабочие имеют о нем только неопределенное и гадательное понятие. Они похожи на две армии, из которых военачальники одной имеют в своих руках все сведения, а военачальники другой — никаких. Никакое развитие рабочих союзов не спасет их от неравенства в борьбе с капиталистами и не даст рабочему населению того, что ему следует иметь по справедливости. Бороться против капиталистов рабочими союзами, оставляя в их руках неограниченную власть над имуществом фабрик и промышленных заведений, все равно, что бороться с государями путем заговоров, мятежей и цареубийств, оставляя в их руках неограниченную власть над государством. Тысячелетняя история инстинктивных политических организаций доказала, куда приводит такая система.

Глава тринадцатая

РАБОЧИЕ СОЮЗЫ, АССОЦИАЦИИ ДЛЯ ПРОИЗВОДСТВА И ТОРГОВЛИ, ОБЩИННОЕ И МИРСКОЕ ВЛАДЕНИЕ

Если бы рабочие союзы создали из себя в какой-либо отрасли такие сильные организации, которые были бы в состоянии перетянуть к себе часть дохода капиталистов, то первым последствием такого явления было бы то, что капиталисты возвысили бы цены на товар и получили бы с неорганизованной публики все, что они должны были уступить организованным рабочим. Если принять в соображение, что фабрики и крупные промышленные учреждения продают услуги и товар, потребляемые массою рабочего населения, то в окончательном результате и окажется, что все рабочее

==169

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

население возместит капиталистам то, что они должны были уступить небольшой его части: бедная часть рабочего населения сделается беднее, интеллигентная его часть — богаче, а капиталисты останутся в прежнем состоянии. Кроме того, при неизбежном перевесе капиталистов в борьбе с рабочими козлом искупления служат и всегда будут служить именно те части рабочего класса, которые наиболее нуждаются в помощи. (...) Достоинство рабочих союзов заключалось в том, что они сравнительно легко могли распространяться по всей стране и причислять к себе большое число рабочих, но зато же они давали рабочему вопросу весьма малоудовлетворительное решение.

С точки зрения рабочего, вопрос этот решался, по-видимому, радикально ассоциацией; тут рабочий вполне устранял капиталиста и становился на его место. Производительные ассоциации рабочих опять-таки дали в Англии такие плодоносные результаты, каких ни одна страна материка Европы не могла достигнуть. Отдельные ассоциации владели миллионными капиталами и громадными заведениями, они употребляли самые усовершенствованные и дорогостоящие орудия труда. Они создали себе так же, как и рабочие союзы, центральную организацию. Идеалисты, положившие им начало, надеялись, что ассоциации исключат из своей среды наем и введут равенство паев, но в этом им пришлось жестоко разочароваться. Ассоциации отделили вполне вознаграждение за капитал от заработной платы, рядом с членамипайщиками они употребляли наемных рабочих. Все усилия дать делу другой оборот и слить хозяина и рабочего в одном лице оказались тщетными и даже не осуществимыми. (...)

Для него [рабочего. — Сост.], конечно, важно иметь голос в хозяйственных распоряжениях того заведения, на которое он работает, потому что от успешного хода дел заведения зависит прочность его собственного существования. В качестве пайщика ассоциации он получает этот голос, и такой способ влияния рабочих на ход промышленных дел гораздо нормальнее, чем влияние посредством борьбы с капиталистами путем стачек. Но прежде всего и более всего не следует упускать из виду, что подобный способ разрешения задачи страдает ложностью принципа. Рабочий заинтересован в ходе дела, которое дает ему кусок хлеба, в качестве рабочего, а вовсе не в качестве пайщика. Если вследствие дурного распоряжения заведение даст убыток, то распорядители прежде всего пользуются своими правами, чтобы свалить этот убыток на других и на первом плане на рабочих, не имеющих права вмешиваться в их дела; они обременяют их

К оглавлению

==170

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

излишней работой, ухудшают санитарные условия, в которых они работают, сокращают их заработную плату, недоплачивают им и позволяют себе всевозможные притеснения. Распорядители часто могут иметь прямой интерес в том, чтобы дела заведения шли дурно и управление было беспорядочным, потому что это даст им возможность обогатиться на счет рабочих и безгласных акционеров.

В предупреждение таких злоупотреблений рабочий должен иметь право влиять на управление в качестве рабочего, а вовсе не в качестве пайщика, и предоставление ему такого участия может быть достигнуто только путем законодательным. Рабочее законодательство должно быть таково, чтобы рабочий имел право влиять на ход дел заведения с целью оградить себя от злоумышленности распорядителей и чтобы ему не было надобности делаться для этого акционером, так как сбережения свои ему следует помещать отдельно, чтобы иметь в них ресурс на случай кризиса. Успех подобного рабочего законодательства находится в прямой зависимости от развития демократического самоуправления. (...)

Производительные ассоциации старались заменить рабочими хозяев заведений, распределительные ассоциации старались заменить теми же рабочими купца. Английское рабочее движение прославилось прежде всего и более всего лавкой, где рабочие являлись одновременно и хозяевами и покупателями; и тут они сравнительно с материком Европы достигли больших успехов. И тут они ворочали капиталами в сотни миллионов, имели центральные склады громадных размеров и многочисленные магазины, централизовали все движение посредством парламента из представителей от отдельных ассоциаций. Принцип этих ассоциаций казался как нельзя более верным и правильным. Что могло быть рациональнее замены хозяина лавки ее покупателями? Вопрос разрешался настолько же правильно, насколько и радикально. Неожиданно практика обнаружила такую сторону дела, о которой никто не помышлял. Особенность лавки заключается в том, что при том же капитале она может продавать тем дешевле, чем более у ней покупателей, потому что, чем больше число покупателей, тем более оборотов может сделать тот же капитал в течение года, тем менее лавка должна возвышать цену товара, чтобы выручить тот же процент. Поэтому первое стремление всякой лавки по возможности увеличить число своих покупателей. Между тем лавки, основанные рабочими ассоциациями, вместо того чтобы увеличивать число своих покупателей, ограничивали его членами ассоциации. Это не только лишало их возможности понижать цену товара, но приносило им прямые убытки, т

==171

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

в особенности от товара, который залеживался. Торговля ассоциаций только тогда и пошла хорошо и дала им возможность делать обороты на сотни миллионов, когда они взяли приказчиками специалистов, стали продавать всем покупателям безразлично и вообще повели дело так же, как вели прочие торговцы. Вместе с тем члены ассоциации превратились в пайщиков торговых фирм, которые торговали так же, как торгуют всякие другие фирмы.

Вообще все это рабочее движение принесло пользу не потому, что оно давало делу верное направление, а потому, что оно приучало рабочее население к социальным организациям. При развитии политического самоуправления аристократические и буржуазные конституции предшествовали бюрократической и федеративной демократии. Попасть в этой сфере на истинную дорогу было так трудно, что античный мир не мог даже дойти до политического режима, базисом которого служило представительное управление. Создавались целые ряды систем, которые не могли удержаться по ложности своего принципа или потому, что они в том или в другом виде вводили начало эксплуатации народа привилегированными классами. Вполне естественно, что и социальная организация должна была переживать эпоху развития, в которой наиболее интеллигентная часть рабочего населения создавала односторонние организации, приносившие ей ту или другую пользу, но которые шли по дороге, имевшей мало общего с истинным направлением. (...)

Глава четырнадцатая ЗЕМЛИ ПУБЛИЧНОГО ПРАВА

Право собственности на землю — учреждение слишком мало гибкое и по самому принципу своему не может удовлетворить требованиям социального прогресса нашего времени. Благодаря этому учреждению каждое английское семейство переплачивает более ста рублей в год за сельскохозяйственные произведения Англии только ради удовольствия иметь землевладельцев, которых единственное занятие состоит в том, чтобы отдавать свои земли в аренду. При учреждении собственности угнетенное положение труда и знания сделает навсегда невозможным экономическое употребление земли в качестве орудия производства. Труженики будут всегда страдающей частью, а производство будет плохим и неудовлетворительным. Если бы в Англии частная поземельная собственность была вовсе отменена и вся земля отдавалась государством в аренду способом, допускающим

Г-

==172

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

победу таланта и труда, то этим устранен был бы не только излишний орган для отдачи земель в аренду, т. е. лорды и землевладельцы, а все население Англии, Шотландии и Ирландии могло бы быть освобождено окончательно от всех прямых и косвенных налогов, все государственные издержки были бы с излишком покрыты доходом с земли, так как аренда, получаемая землевладельцами, превышает государственный доход.

Мирские земли составляют учреждение несравненно более гибкое и способное удовлетворять основным требованиям хорошего экономического и социального порядка, чем неповоротливое учреждение собственности. Конечно, это учреждение может принимать нормальные свои формы только при свободе и демократическом управлении, но и в настоящем своем виде, сильно искаженном деспотическими влияниями сверху, оно обнаружило такие свойства, которые не оставляют ни малейшего сомнения насчет истинного его значения. По мысли, вложенной народом в учреждение мирских земель, земля создана природой в качестве орудия труда для человека, а потому никто не должен ею завладевать, а она должна распределяться между тружениками по общему их согласию так, чтобы ни один из трудящихся над нею при ее распределении не был обездолен или поставлен в более благоприятные условия; поэтому все дела, касающиеся земли, ее пользования и распределения, решались и приводились в исполнение на сходе, где никто не имел более прав, чем другой; все решалось и выполнялось не по большинству голосов, а по общему соглашению всех. Русская поземельная община тем и отличалась существенно, с одной стороны, от подобных ей азиатских, африканских и других общин, а с другой — от общин европейских, что основным ее принципом была равноправность всех членов общины и решение и исполнение дел всем сходом. (...)

Если бы дело было в руках людей, понимающих великое значение мирских земель, то все общественные земли — государственные, удельные, кабинетские, казацкие, городские и т. д. — были бы признаны землями публичного права, орудием труда, которое ни при каких условиях не может быть предметом частной собственности. Придав такой характер всем землям, как тем, которые поступили в надел крестьянам, казакам и другим земледельцам, так и тем, которые остались в общественном пользовании под именем государственных, удельных, казацких и других, правительство должно было направить дальнейшую свою деятельность к тому, чтобы посредством уравнения наделов

==173

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

и платежей поставить всех землевладельцев в равные условия с точки зрения конкуренции. Ведь они все продавали свои произведения на одном рынке и по одинаковым ценам; чтобы земледелие и сельское хозяйство процветало и цены произведений были наиболее выгодны для покупающего населения, необходимо, чтобы производители производили в одинаковых условиях: только тогда дело перейдет к наиболее способным рукам и даст в окончательном результате наибольшую производительность и максимальное удешевление

продуктов.

Между тем законодательство Александра II не только не заботилось о том, чтобы уравнять производителей сельскохозяйственных произведений в условиях производства, а, наоборот, поставило дело так, что распоряжавшиеся землею являлись тем более привилегированными, чем бесплоднее эти распорядители были с точки зрения производства. Наибольшими привилегиями пользовались земли, отрезанные уделу, государству и проч.; ими распоряжались чиновники и делались неодолимым препятствием к их возделыванию; огромные пространства оставались окончательно бесплодными или заняты были каким-нибудь сухостоем, в то время когда миллионы крестьян погибали от нужды по недостатку земли и могли бы найти себе на этих землях и обеспечение, и благосостояние, если бы их туда пустили. За государством и уделом следовали крупные землевладельцы, которые уплачивали казне и земству только самые ничтожные подати. Большинство из них вовсе не заботилось о своих землях, считало для себя занятие сельским хозяйством неудобным, неприятным и невыгодным и обеспечивало свое существование государственною или общественною службою, трудом адвокатов, врачей, писателей. денежных тузов и воротил; в деревнях жили только лица. по недостатку способностей получившие плохое образование, или вдовы и т. п. Настоящие земледельцы — казаки. крестьяне и прочие — были обложены тем более тягостными податями, чем усерднее они занимались земледелием. Все платежи, лежавшие на земле, были рассчитаны так, что они тем более обременяли возделывающего землю, чем меньше было пространство земли, находившееся в его владении. В густо населенных местах, где владельцы ничтожных клочков возделывали их с приложением огромного труда с величайшей тщательностью, эти несчастные были окончательно задавлены огромными поборами. Такой варварский вид обратнопрогрессивного налога, при котором человек платил тем более, чем менее он получал дохода.

Г?4

==174

БЕРВИ-ФЛЕРОВСКИЙ ВАСИЛИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

был вполне достоин варварской русской финансовой системы, где нередко бедный платил не только в десять, а в сто раз более богатого.

Глава шестнадцатая ЗЕМЛИ И ВЕЩИ ПУБЛИЧНОГО ПРАВА

(...) Стоит сравнить то положение, которое создано в России существованием мирских земель, с тем, которое порождено в западной цивилизации исключительным господством поземельной собственности и его неизбежным последствием — многочисленным сельским пролетариатом, окончательно лишившимся способности вести самостоятельное хозяйство, — чтобы понять, насколько условия социальной жизни в России более благоприятны для превращения орудий труда в вещи публичного права и для создания сознательных социальных организаций. По крайней мере вполне очевидно, что то из этих орудий, которое для русского народа имеет первостепенную важность, т. е. землю, можно сделать землею публичного права без всякого внутреннего потрясения и с полной уверенностью в успехе; никак нельзя сказать того же об орудиях труда первостепенной важности для рабочего населения западной цивилизации. После этого несомненно, что Россия скорее всякой другой страны могла бы сделаться тем центром, откуда сознательные социальные организации могли бы распространиться по свету. Однако же благодаря политическому бессилию русского народа дело приняло другой оборот. Крестьянский банк устроен был на ложных началах, и успех его продолжался очень недолго. Лишь только реакция овладела властью, крестьянский банк был выбит из седла вновь учрежденным дворянским, который роздал дворянам, крупным землевладельцам сотни миллионов денег. Возобновилась гибельная политика, которая дала сильный толчок развитию эксплуатации народного труда, внесла в среду крупных землевладельцев беспутное прожигание жизни, расточительность и разврат и сделала этот класс населения настолько же вредным для страны, насколько разоренным и вредным для самого себя.

Печатается по: Берви-Флеровский В. В. Избр. экономические произв. В 2 т. Т. 2. M., 1959. С. 354—355, 426—431, 441—444, 447—453, 457— 458,463—465,481.

17?

==175

00.htm - glava10

леонтьев константин николаевич

(1831—1891) —философ, писатель, публицист. В 1850—1854гг. обучался на медицинском факультете Московского университета, участвовал в Крымской войне в качестве военного лекаря (1854—1856). В 1863 г. назначается секретарем консульства на о. Крит и почти десять лет находится на дипломатической службе. В этот период формируются его социально-философские взгляды и политические симпатии. В 1871 г. принимает решение стать монахом, покидает дипломатическую службу. Принял постриг в 1891 г. В своих социально-философских представлениях Леонтьев исходит из того, что человечество живо до тех пор, пока способны к развитию самобытные национальные культуры. Унификация культур знаменует движение народов к стагнации, а человечества — к гибели. Всякая нация проходит определенные этапы в своем развитии, периоды «первоначальной красоты», «цветущего объединения и сложности», «вторичного смесительного упрощения». Вторая стадия — вершина исторической эволюции того или иного народа. Европа видится Леонтьеву разлагающимся организмом. Ее ждут упадок во всех сферах жизни, общественные катастрофы и потрясения. Спасение самобытности России — в отдалении от Европы, в сближении с Востоком, в сохранении общины и других традиционных социально-политических институтов, в поддержании религиозно-мистической настроенности граждан. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==177

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

ВИЗАНТИЗМ И СЛАВЯНСТВО

Глава VII О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ФОРМЕ

(...) Социальная наука едва родилась, а люди, пренебрегая опытом веков и примерами ими же теперь столь уважаемой природы, не хотят видеть, что между эгалитарно-либеральным поступательным движением и идеей развития нет ничего логически родственного, даже более: эгалитарно-либеральный процесс есть антитеза процессу развития. При последнем внутренняя идея держит крепко общественный материал в своих организующих, деспотических объятиях и ограничивает его разбегающиеся, расторгающие стремления. Прогресс же, борющийся против всякого деспотизма сословий, цехов, монастырей, даже богатства и т. п., есть не что иное, как процесс разложения, процесс того вторичного упрощения целого и смешения составных частей, о котором я говорил выше, процесс сглаживания морфологических очертаний, процесс уничтожения тех особенностей, которые были органически (т. е. деспотически) свойственны общественному телу. (...)

Государство есть, с одной стороны, как бы дерево, которое достигает своего полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему таинственному не зависящему от нас деспотическому повелению внутренней, вложенной в него идеи. С другой стороны, оно есть машина, и сделанная людьми полусознательно, и содержащая людей, как части, как колеса, рычаги, винты, атомы, и наконец, машина, вырабатывающая, образующая людей. Человек в государстве есть в одно и то же время и механик, и колеса или винт, и продукт общественного организма.

На которое бы из государств древних и новых мы ни взглянули, у всех найдем одно и то же общее: простоту и однообразие вначале, больше равенства и больше свободы (по крайней мере фактической, если не юридической свободы), чем будет после... Потом мы видим большее или меньшее укрепление власти, более глубокое или менее резкое (смотря по задаткам первоначального строения) разделение сословий, большее разнообразие быта и разнохарактерность областей. (...)

Вообще в эти сложные цветущие эпохи есть какая бы то ни было аристократия, политическая, с правами и положени-

Г-

==178

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

ем, или только бытовая (т. е.), только с положением без резких прав, или еще чаще стоящая на грани политической и бытовой. Эвпатриды Афин, феодальные сатрапы Персии, оптиматы Рима, маркизы Франции, лорды Англии, воины Египта, спатиаты Лаконии, знатные дворяне России, паны Польши, бей Турции.

В то же время, по внутренней потребности единства, есть наклонность и к единоличной власти, которая по праву или только по факту, но всегда крепнет в эпоху цветущей сложности. Являются великие замечательные диктаторы, императоры, короли или, по крайней мере, гениальные демагоги и тираны (в древнеэллинском смысле), Фемистоклы, Периклы и т. п. (...)

Вместо того, чтобы или наивно, или нечестно становиться, ввиду какого-то конечного блага, на разные предвзятые точки зрения, коммунистическую, демократическую, либеральную и т. д., научнее было бы подвергать все одинаковой, бесстрастной, безжалостной оценке, и если бы итог вышел либо либеральный, либо охранительный, либо сословный, либо бессословный, то не мы, так сказать, были бы виноваты, а сама наука.

Статистики нет никакой для субъективного блаженства отдельных лиц; никто не знает, при каком правлении люди живут приятнее. Бунты и революции мало доказывают в этом случае. Многие веселятся бунтом (...)

Никакой нет статистики для определения, что в республике жить лучше частным лицам, чем в монархии; в ограниченной монархии лучше, чем в неограниченной; в эгалитарном государстве лучше, чем в сословном; в богатом лучше, чем в бедном. Поэтому, отстраняя мерило благоденствия, как недоступное еще современной социальной науке (быть может, и навсегда неверное и малопригодное), гораздо безошибочнее будет обратиться к объективности, к картинам и спрашивать себя, нет ли каких-нибудь всеобщих и весьма простых законов для развития и разложения человеческих обществ?

И если мы не знаем, возможно ли всеобщее царство блага, то, по крайней мере, постараемся дружными усилиями постичь, по мере наших средств, что пригодно для блага того или другого частного государства. (...)

Государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя; она в главной основе неизменна до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца.

Вырабатывается она не вдруг и не сознательно сначала; не вдруг понятна; она выясняется лишь хорошо в ту среднюю

ιτ5

==179

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

эпоху наибольшей сложности и высшего единства, за которой постоянно следует, рано или поздно, частая порча этой формы и затем разложение и смерть.

Так, государственная форма древнего Египта была резко сословная монархия, вероятно, глубоко ограниченная жреческой аристократией и вообще религиозными законами.

Персия была, по-видимому, более феодального, рыцарского происхождения; но феодальность ее сдерживалась безграничным в принципе царизмом, земным выражением добра, Ормузда.

История Греции и Рима больше обработана, и потому на них все это еще яснее.

Афины именно в цветущий период выработали свойственную им государственную форму.

Это — демократическая республика, однако с привилегиями, с эвпатридами, с денежным цензом, с рабами и, наконец, с наклонностью к фактической, неузаконенной, непрочной диктатуре Периклов, Фемистоклов и т. д.

Форма эта, которой естественные залоги хранились, конечно, в самих нравах и обстоятельствах, выработалась именно в цветущий сложный период, от Солона до Пелопоннесской войны. Во время этой войны началась порча, начался эгалитарный прогресс.

Свободы было и без того много: захотелось больше равенства.

Спарта, от эпохи Ликурга до унижения фиванцами, выработала также свою, чрезвычайно оригинальную, стеснительную и деспотическую форму аристократического республиканского коммунизма с чем-то вроде двух наследственных президентов.

Форма эта была несравненно стеснительнее, деспотичнее афинской, и поэтому жизни и творчества в Афинах было больше, а в Спарте меньше, но зато Спарта была сильнее и долговечнее.

Все остальные государства греческого мира колебались, вероятно, между дорической формой Спарты и ионийской формой Афин. Потребность формы, стеснения, деспотизма, дисциплины, исходящей из нужд самосохранения, была и в этом распущенном и раздробленном эллинском мире так велика, что во многих государствах демократического характера (т. е., вероятно, там, где выразился слабее деспотизм сословный) вырабатывалась тирания, т. е. дисциплина единоличной власти (Поликрат, Периандр, Дионисий Сиракузский и друг.).

Феодализм сельский, помещичий или рыцарский был, по-видимому, всегда ничтожен в Элладе почти так же, как

Г-

К оглавлению

==180

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

и в Риме; все аристократии Эллады и Рима имели городской характер; все они были, так сказать, муниципального происхождения.

История Македонии очень бедна, и сведений о первоначальной организации македонского царства у нас мало. Но некоторые историки полагают, что у македонян был феодализм выражен сильнее муниципальности (и действительно, о городах македонских почти нет и речи, а все слышно лишь о царях и их дружине, о «Генералах» Александра).

Ослабевший эллинский муниципальный мир, соединившись потом с грубой, неясной (неразвитой, вероятно) феодальностью македонян, дошел до мгновенного государственного единства при Филиппе и Александре и только тогда стал в силах распространять свою цивилизацию до самой Индии и внутренней Африки. Опять-таки, значит, для наибольшего величия и силы оказалась нужной большая сложность формы — сопряжение аристократии с монархией. (...)

Именно в это время выработалась та муниципальная, избирательная диктатура, императорство, которое так долго дисциплинировало Рим и послужило еще потом и Византии.

То же самое мы видим и в европейских государствах.

Италия, возросшая на развалинах Рима, около эпохи Возрождения, и раньше всех других европейских государств, выработала свою государственную форму в виде двух самых крайних антитез — с одной стороны, высшую централизацию, в виде государственного папства, объединявшего весь католический мир далеко вне пределов Италии, с другой же — для самой себя, для Италии собственно, форму крайне децентрализованную, муниципально-аристократических малых государств, которые постоянно колебались между олигархией (Венеция и Генуя) и монархией (Неаполь, Тоскана и т. д.).

Государственная форма, прирожденная Испании, стала ясна несколько позднее. Это была монархия самодержавная и аристократическая, но провинциально мало сосредоточенная, снабженная местными и отчасти сословными вольностями и привилегиями, нечто среднее между Италией и Францией. Эпоха Карла V и Филиппа II есть эпоха цвета.

Государственная форма, свойственная Франции, была в высшей степени централизованная, крайне сословная, но самодержавная монархия. Эта форма выяснилась постепенно при Людовике XI, Франциске I, Ришелье и Людовике XIV; исказилась она в 89-м году.

Государственная форма Англии была (и отчасти есть до сих пор) ограниченная, менее Франции вначале сословная, 18Ϊ

==181

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

децентрализованная монархия, или, как другие говорят, аристократическая республика с наследственным президентом. Эта форма выразилась почти одновременно с французской при Генрихе VIII, Елизавете и Вильгельме Оранском.

Государственная форма Германии была (до Наполеона I и до годов 48 и 71) следующая: союз государств небольших, отдельных, сословных, более или менее самодержавных, с избранным императором — сюзереном (не муниципального, а феодального происхождения).

Все эти, уже выработанные ясно формы начали постепенно меняться у одних с XVIII столетия, у других в XIX веке. Во всех открылся эгалитарный и либеральный процесс.

Можно верить, что польза есть от этого какая-нибудь, общая для Вселенной, но уже никак не для долгого сохранения самих этих относительных государственных миров.

Реакция не потому не права, что она не видит истины, нет! Реакция везде чует эмпирически истину; но отдельные ячейки, волокна, ткани и члены организма стали сильнее в своих эгалитарных порывах, чем власть внутренней организующей деспотической идеи! (...)

После цветущей и сложной эпохи, как только начинается процесс вторичного упрощения и смешения контуров, т. е. большое однообразие областей, смешение сословий, подвижность и шаткость властей, принижение религии, сходство воспитания и т. п., как только деспотизм формологического процесса слабеет, так в смысле государственного блага все прогрессисты становятся не правы в теории, хотя и торжествуют на практике. Они не правы в теории; ибо, думая исправлять, они разрушают; они торжествуют на практике; ибо идут легко по течению, стремятся по наклонной плоскости. Они торжествуют, они имеют громкий успех.

Все охранители и друзья реакции правы, напротив, в теории, когда начнется процесс вторичного упростительного смешения: ибо они хотят лечить и укреплять организм. Не их вина, что они ненадолго торжествуют; не их вина, что нация не умеет уже выносить дисциплину отвлеченной государственной идеи, скрытой в недрах ее!

Они все-таки делают свой долг и, сколько могут, замедляют разложение, возвращая нацию, иногда и насильственно, к культу создавшей ее государственности. (...)

Я предвижу еще одно возражение: я знаю, мне могут сказать, что пред концом культурной жизни и пред политическим падением государств заметнее смешение, чем упрощение. И в древности, и теперь. Но, во-первых, самое смешение есть уже своего рода упрощение картины, упрощение юриди-

Г-

==182

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

ческой ткани и бытовой узорности. Смешение всех цветов ведет к серому или белому. А главное основание вот где. Я спрашиваю: просты ли нынешние копты, потомки египтян или арабы Сирии? Просты ли были pagani, сельские идолопоклонники, которые держались еще после падения и исчезновения эллино-римской религиозности и культуры в высших слоях общества? Просты ли были христиане-греки под турецким игом до восстания 20-х годов? Просты ли гебры, остатки огнепоклонников культурного персо-мидийского мира?

Конечно, все перечисленные люди, общины и народные остатки несравненно проще, чем были люди, общины, нации в эпоху цвета Египта, Калифата, греко-римской цивилизации, чем персы во времена Дария Гистаспа или византийцы во времена Иоанна Златоуста. Люди проще лично, по мыслям, вкусам, по несложности сознания и потребностей; общины и целые национальные или религиозные остатки проще потому, что люди в их среде все очень сходны и равны между собою. Итак, прежде смешение и некоторая степень вторичного принижения (то есть количественное упрощение), потом смерть своеобразной культуры в высших слоях или гибель государства и, наконец, переживающая свою государственность вторичная простота национальных и религиозных остатков. Теперь (в XIX веке) эту болезнь предсмертную хотят считать идеалом гигиены будущего! Идеал Прудонов и Кабе — полнейшее однообразие людей по положению, по воспитанию, и т. д.,— чего же проще по идеалу? (...)

Печатается по: Леонтьев К. Записки отшельника. М., 1992. С. 118—132.

НАЦИОНАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА КАК ОРУДИЕ ВСЕМИРНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

(Письма к О. И. Фуделю)

(...) «Движение современного политического национализма есть не что иное, как видоизмененное только в приемах распространение космополитической демократизации».

У многих вождей и участников этих движений XIX века цели действительно были национальные, обособляющие, 18~5

==183

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

иногда даже культурно-своеобразные, но результат до сих пор был у всех и везде один — космополитический (...)

Все эти нации, все эти государства, все эти общества Европы. — Сост.] сделали за эти 30 лет огромные шаги на пути эгалитарного либерализма, демократизации, равноправности, на пути внутреннего смешения классов, властей, провинций, обычаев, законов и т. д. И в то же время они все много «преуспели» на пути большого сходства с другими государствами и другими обществами. Все общества Запада за эти 30 лет больше стали похожи друг на друга, чем были прежде.

Местами более против прежнего крупная, а местами более против прежнего чистая группировка государственности по племенам и нациям есть поэтому не что иное, как поразительная по силе и ясности своей подготовка к переходу в государство космополитическое, сперва всеевропейское, а потом, быть может, и всемирное!

Это ужасно! Но еще ужаснее, по-моему, то, что у нас в России до сих пор никто этого не видит и не хочет понять...(...)

Природа, «натура» человека, учреждения, быт, вера моды — все это органически связано.

Едва ли, например, слишком уравненная почва нынешней Франции даст достаточный ход какой-нибудь сильной натуре, какому-нибудь новому Наполеону. Мы видели, как паутина демократической легальности запутала еще недавно даровитого и смелого Гамбетту.

Возвращаюсь опять к состоянию современной Германии.

Наполеоны и Бисмарки, т. е. люди не пошлые, на других не похожие, само собою разумеется, нужны для того, чтобы дать толчок дальнейшему смешению — где сословий и классов, где провинций или независимых государств одного племени; но результат их деятельности в XIX веке все тот же — еще огромный шаг ко всеобщей ассимиляции.

Германия объединенная, единая, сплошная, сохранившая только кое-где тени прежних королей и герцогов, общеконституционная, с одним общим ограниченным императором, тесно связанная теперь одинакими военными, таможенными и т. п. условиями, не только стала внутренне однообразнее прежнего, но и гораздо больше стала похожа строем своим на побежденную ею Францию. Стоит только в контраст нашему времени вообразить картину и жизнь единой и монархической Франции хоть в XVIII веке и жизнь тоже монархической, но раздробленной Германии того же

==184

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

времени, чтобы ясно увидеть, до чего теперь культурная, бытовая, национальная собственно разница между двумя этими странами уменьшилась. (...)

Говорить ли здесь много об Испании? Я думаю — стоит. Испания давно уже не была раздроблена политически на отдельные государства, как Германия и часть Италии. У нее не было, как у Италии, целых областей, подчиненных иностранной власти. Ей не нужно было ни освобождаться, ни стремиться к политическому единству. Она просто прямо, без изворотов, шаг за шагом, подобно Франции и Англии, демократизировалась внутренне, стала сходнее с другими нациями в течение этого, исходящего, XIX века. (...)

Все идут к одному — к какому-то среднеевропейскому типу общества и к господству какого-то среднего человека. И если не произойдет в XIX веке где-нибудь и какой-нибудь невообразимый даже переворот в самих идеях, потребностях, нуждах и вкусах, то и будут так идти, пока не сольются все в одну — всеевропейскую — республиканскую федерацию.

Поэтому ни о Португалии, ни о Голландии, ни о Швейцарии, Дании или Швеции не стоит и распространяться по поводу того широкого и серьезного вопроса, который нас занимает.

В культурно-бытовом отношении во всех этих небольших государственных мирах и без того с каждым годом остается все меньше и меньше своеобразного и духовнонезависимого. А политическая, внешняя независимость их держится лишь соперничеством или милостию больших держав. (...)

Если бы случалось всегда так, что плоды политические, социальные и культурные соответствовали бы замыслам руководителей движения или идеалам и сочувствиям руководимых масс, то умственная задача наша была бы гораздо проще и доступнее какому-нибудь реальному и осязательному объяснению.

Но когда мы видим, что победы и поражения, вооруженные восстания народов и если не всегда «благодетельные», то несомненно благонамеренные реформы многих монархов, освобождение и покорение наций, — одним словом, самые противоположные исторические обстоятельства и события приводят всех к одному результату — к демократизации внутри и к ассимиляции вовне, то, разумеется, является потребность объяснить все это более глубокой, высшей и отдаленной (а может быть, и весьма печальной) телеологией. (...)

Но оставим пока эти общие рассуждения. Припомним лучше еще раз ближайшие события европейской истории

1Й

==185

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

с того года (с 59-го), в который Наполеон III вздумал «официально», так сказать, написать на знамени своем этот самый девиз «политической национальности».

Я не боюсь повторений. Раз решившись писать об этом, я боюсь только неясности.

Факты же современной истории до такой грубости наглядны, до такой вопиющей скорби поучительны, что они сами говорят за себя, и я не могу насытиться их изложением.

В 1859 году Наполеон III сговаривается с Пиемонтом и в союзе с ним побеждает Австрию, · которая противится этому национально-политическому принципу.

Этот приговор истории повторяется с тех пор неизменно: все то, что противится политическому движению племен к освобождению, объединению, усилению их в государственной отдельности и чистоте,—все это побеждено, унижено, ослаблено. И заметьте, все это противящееся (за немногими исключениями, подтверждающими лишь общее правило) носит тот или другой охранительный характер. Побеждена Австрия католическая, монархическая, самодержавная, аристократическая — Австрия, которую недаром же предпочитал даже и Пруссии наш великий охранитель Николай Павлович. Заметьте, что и безучастие России в 1859 году, ее почти что потворство французским победам и ее все возрастающее нерасположение к Австрии доказывает, что в начале 60-х годов и позднее не только в обществе русском, но и в правительственных сферах племенные чувства начинают брать верх над государственными инстинктами. Это одно, по-моему, уже не делает чести племенному чувству, нехорошо рекомендует его. Все то, что начало нравиться в 60-х годах,— подозрительно. Это станет еще понятнее, когда вы вспомните, что пробуждение этого племенного чувства у нас совпадает по времени с весьма искренним и сильным внутреннеуравнительным движением (эмансипации и т. д.). Мы тогда стали больше думать о славянском национализме и дома, и за пределами России, когда учреждениями и нравами стали вдруг быстро приближаться ко все-Европе. (Не горько ли это?!)

Мы даже на войско надели тогда французское кепи. Это очень важный символ! Ибо, имея в духе нашем очень мало наклонности к действительному творчеству, мы всегда носим в сердце какой-нибудь готовый западный идеал. Прусская каска Николая I, символ монархии сословной, нам тогда разонравилась, и безобразное кепи, наряд эгалитарного кесаризма, нам стала больше по сердцу! Прошу вас, задумайтесь над этим! Это вовсе не пустяки; это очень важно! (...)

Î-

==186

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

Посмотрите: когда нужно было (по решению и мановению невидимой десницы) победить в Крыму Россию, монархию крепко-сословную, дворянскую, консервативную, самодержавную, а в 1859 году Австрию, державу тоже (и даже более, чем Россия) охранительную,— у Наполеона III, у министров и генералов его нашлись и сила, и мудрость, и предусмотрительность — все нашлось! Когда же потребовалось создание весьма либеральной, естественно-конституционной, антипапской и давно уже слабо-аристократической Италии (вдобавок глубоко разъедаемой социализмом), то против Австрии, мешавшей этому, сила нашлась, но против Италии не нашлось мудрости. Старик Тьер, говоривший уже тогда против итальянской эмансипации, был гласом вопиющего в пустыне!

Обратите еще внимание и на то, что случилось вслед за этим с Францией в 1862 и 1863 годах. Взбунтовалась весьма дворянская и весьма католическая Польша против России, искренно увлеченной в то время своим разрушительно-эмансипационным процессом. У Франции не нашлось тут уже не только одной мудрости, но и силы. Она подняла на Западе в пользу реакционного польского бунта пустую словесную бурю, которая только ожесточила русских и сделала их строже к полякам; Россия же после этого стала смелее, сильнее, еще и еще либеральнее сама и в то же время насильственно демократизировала Польшу и больше прежнего ассимилировала ее. (...)

Старайтесь не забывать при этом: что они обе — Польша и Россия — боролись под знаменем национальным. В России давно, давно уже все русское общество не содействовало правительству с таким единодушием и усердием, как во время этого польского мятежа. Русское это общество, движимое тогда оскорбленным национальным, кровным чувством своим, при виде неразумных посягательств поляков на малороссийские и белорусские провинции наши, стало гораздо строже самого правительства и ...послужило, само того не подозревая, все к тому же и тому же космополитическому всепретворению!

До 1863 года и Польша, и Россия — обе внутренними порядками своими гораздо менее были похожи на современную им Европу, чем они обе стали после своей борьбы за национальность. (...)

(...) Псевдонациональное или племенное начало (...) привело [Европу.— Сост.} шаг за шагом к низвержению всех тех устоев, на которых утвердилась и процветала западная цивилизация. Итак, ясно, что политика племенная, обыкновенно называемая национальною, есть не что иное, как

==187

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

слепое орудие все той же всесветной революции, которой и мы, русские, к несчастью, стали служить с 1861 года.

В частности, поэтому и для нас политика чисто славянская (искренним православным мистицизмом не исправленная, глубоким отвращением к прозаическим формам современной Европы не ожесточенная) — есть политика революционная, космополитическая. И если в самом деле у нас есть в истории какое-нибудь особое, истинно национальное, мало-мальски своеобразное, другими словами — культурное, а не чисто политическое призвание, то мы впредь должны смотреть на панславизм как на дело весьма опасное, если не совсем губительное.

Истинное (то есть культурное, обособляющее нас в быте, духе, учреждениях) славянофильство или, точнее, культурофильство должно отныне стать жестоким противником опрометчивого, чисто политического панславизма.

Если славянофцлы-культуролюбцы не желают повторять одни только ошибки Хомякова и Данилевского, если они не хотят удовлетворяться одними только эмансипационными заблуждениями своих знаменитых учителей, а намерены служить их главному, высшему идеалу, то есть национализму настоящему, оригинальному, обособляющему и утверждающему наш дух и бытовые формы наши, то они должны впредь остерегаться слишком быстрого разрешения всеславянского вопроса.

Идея православно-культурного русизма действительно оригинальна, высока, строга и государственна. Панславизм же во что бы то ни стало — это подражание, и больше ничего. Это идеал современно-европейский, унитарно-либеральный, это — стремление быть как все. Это все та же общеевропейская революция.

Нужно теперь не славянолюбие, не славянопотворство. не славяноволме — нужно славяно-м ыслие, славянотворчество, славяноособие —вот что нужно теперь!.. Пора образумиться.

Русским в наше время надо, ввиду всего перечисленного мною прежде, стремиться со страстью к самобытности духовной, умственной и бытовой... И тогда и остальные славяне пойдут со временем по нашим стопам. (...)

Неужели прав был Прудон, восклицая: «Революция XIX века не родилась из недр той или другой политической секты, она есть развитие какого-нибудь одного отвлеченного принципа, не есть торжество интересов одной какой-нибудь корпорации или какого-нибудь класса. Революция — это есть неизбежный синтез всех предыдущих движений в ре-

Î-

==188

ЛЕОНТЬЕВ КОНСТАНТИН НИКОЛАЕВИЧ

лигии, философии, политике, социальной экономии и т. д. и т. д. Она существует сама собою, подобно тем элементам, которые в ней сочетались. Она, по правде сказать, приходит не сверху (т. е. не от разных правительств), не снизу (т. е. не от народа)...» (...)

Неужели же прав Прудон не для одной только Европы, но и для всего человечества? Неужели таково в самом деле попущение Божие и для нашей дорогой России?!

Неужели немного позднее других и мы с отчаянием почувствуем, что мчимся бесповоротно по тому же проклятому пути?!

Неужели еще очень далека та точка исторического насыщения равенством и свободой, о которой я упоминал и после которой в обществах, имеющих еще развиваться и жить, должен начаться постепенный поворот к новому расслоению и органической разновидности?..

Если так, то все погибло!

Неужели ж нет надежд?

Нет, пока есть еще надежда — надежда именно на Россию, на ее современную реакцию, имеющую возможность совпасть с благоприятным для религии и культуры разрешением восточного вопроса.

Есть признаки не по ослеплению пристрастия, но «рационально» ободрительные!

Но они есть только у нас одних, а на Западе их нет вовсе!

Печатается по: Леонтъев К. Записки отшельника. М., 1992. С. 452, 460, 469—476, 496—498, 500—502.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Леонтъев К. Η. Собр. соч. В 9 т. М., 1912—1913; Он же. Восток, Россия и славянство. В 2 т. М., 1885—1886.

==189

00.htm - glava11

кропоткин петр алексеевич

(1842—1921)—один из крупнейших идеологов анархизма, общественный деятель, ученый. Учился в 1-й московской гимназии и в Петербурге, в Пажеском корпусе. После окончания корпуса в 1862 г. уезжает в Сибирь, в Амурское казачье войско.

В Сибири готовит проекты реформ местного самоуправления, пишет корреспонденции в петербургские и московские газеты, изучает геологию и этнографию, много путешествует. Его доклады по итогам сибирских экспедиций получили одобрение Русского географического общества, в члены которого Кропоткин был избран в 1868 г. В апреле 1867 г. он уехал в Петербург, где поступил на физико-математический факультет. Летом 1872 г. сближается с бакунистами в I Интернационале. По возвращении в Петербург вступает в народническую революционную организацию чайковцев. Весной 1874 г. был арестован, два года находился в Петропавловской крепости. Затем совершил дерзкий побег из военного госпиталя, куда был переведен по состоянию здоровья. Последующие сорок лет провел в эмиграции. За границей развернулась революционная и публицистическая деятельность Кропоткина. Он выступает на различных анархистских собраниях, участвует в конгрессах анархистского Интернационала, в публичных акциях анархистов. Занимается и научной работой по биологии, социологии, истории, географии. По возвращении в Россию в июне 1917 г. выступил с призывом к «социальному миру». В центре его научных интересов — обоснование принципов анархизма и коммунизма. Основной пафос анархизма — борьба с государственной властью, поддержка личности в ее противостоянии государству. Творчество Кропоткина в различных областях подчинено развитию внутренней взаимообусловленности анархии, коммунизма и научного метода.

Г-

К оглавлению

==190

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

Он соединил в своих трудах неприятие правового государства, демократии и рыночного хозяйства с высокой оценкой науки и технического прогресса, верой в торжество грядущей социальной справедливости, олицетворенной в общественно-коммунистическом - строе будущего. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

СОВРЕМЕННАЯ НАУКА И АНАРХИЗМ

(...) Во все времена в человеческих обществах боролись два течения. С одной стороны, народные массы вырабатывали, в виде обычая, ряд учреждений, необходимых для того, чтобы общественная жизнь была возможна, чтобы обеспечить мир в своей среде, улаживать возникающие раздоры и помогать друг другу во всем том, что требует соединенных усилий. Родовой быт у дикарей, сельская община и мирской суд, охотничьи и, позднее, промышленные артели, вольные города-республики вечевого строя, возникшие среди них зачатки международного права и многие другие учреждения были выработаны не законодателями, а самим народным творчеством.

И во все времена появлялись также среди людей волхвы, шаманы, прорицатели, жрецы и начальники военных дружин, стремившиеся установить и упрочить свою власть над народом. Они сплачивались между собой, вступали в союз и поддерживали друг друга, чтобы начальствовать над людьми, держать их в повиновении, управлять ими и заставлять их работать на себя.

Анархизм является, очевидно, представителем первого течения, то есть творческой созидательной силы самого народа, стремившегося выработать учреждения обычного права, которые уберегли бы его от желающего властвовать меньшинства. Силою же народного творчества и народной созидательной деятельности, опирающейся на современное знание и технику, анархизм стремится и теперь выработать учреждения, которые обеспечили бы свободное развитие общества. В этом смысле, следовательно, безгосударственники и государственники существовали во все времена истории.

Затем во все времена происходило также то, что учреждения, даже самые прекрасные по своей первоначальной

19Î

==191

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

цели, выработанные сперва людьми ради обеспечения равенства, мира и взаимной поддержки,— со временем окаменевали, утрачивали свой первоначальный смысл, подпадали под иго властолюбивого меньшинства и становились, наконец, стеснением для личности, в ее стремлении к дальнейшему развитию. Тогда отдельные личности восставали против этих учреждений. Но одни из этих недовольных старались сбросить с себя иго общественных учреждений — рода, общины, гильдии — исключительно для того, чтобы получить возможность самим возвыситься над остальными и обогатиться на их счет; тогда как другие восставали против стеснительного установления с целью видоизменить его на пользу всем — в особенности же, чтобы стряхнуть ярмо власти, насевшей на общество. Все реформаторы, политические, религиозные и экономические, принадлежали к этому числу. И среди них во все времена появлялись также личности, которые, не дожидаясь, чтобы все их сородичи или даже большинство прониклись теми же воззрениями, шли вперед — где можно, гурьбою, а не то и в одиночку — на борьбу против угнетения. Такие личности становились революционерами, и мы их также встречаем во все времена. (...)

Повторяя вкратце сказанное, — анархизм ведет, следовательно, свое происхождение из созидательной, творческой народной деятельности, которою вырабатывались в прошлом все учреждения общежития, и из протеста, из восстания личности и народов против насевшей на эти учреждения. чуждой им силы, того протеста, в котором восстававшие стремились дать снова простор творческой народной деятельности, с тем чтобы она могла проявиться с новою силою для выработки нужных учреждений.

В наше время анархизм родился из того же протеста — критического и революционного, из которого родился весь социализм. Только часть социалистов, дойдя до отрицания капитала и общественного строя, основанного на порабощении работника капиталистом, остановилась на этом. Она не восстала против главного, по нашему мнению, оплота капитала — государства — и главных его оплотов: объединения власти, закона (писанного меньшинством на пользу меньшинства) и суда, установленного главным образом для защиты власти и капитала. Анархизм же не остановился в своей критике перед этими учреждениями. Он поднял свою святотатственную руку не только против капитала, но и против этих оплотов капитализма. (...)

(...) Анархизм представляет собою миросозерцание, основанное на современном механическом понимании явле-

==192

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

ний* и охватывающее всю природу, включая в нее жизнь человеческих обществ и их экономические, политические и нравственные задачи. Его метод исследования — метод точных естественных наук: им должно быть проверено всякое научное заключение. Его стремление — создать синтетическую философию, охватывающую все явления природы, следовательно, и жизнь обществ, не впадая однако в ошибки, в которые впали Конт и Спенсер по вышеуказанным причинам.

Естественно, поэтому что по большинству вопросов жизни анархизм дает иные ответы и занимает иное положение, чем все политические, а также отчасти и социалистические партии, которые еще не расстались с прежними метафизическими фикциями.

Конечно, выработка полного механического миросозерцания едва только начата в его социалистической части, касающейся жизни и развития обществ; но то немногое, что уже сделано, несомненно носит на себе, иногда, впрочем, еще не вполне сознательно, указанный характер. В области философии права, в теории нравственности, в политической экономии, в истории народов и в истории общественных учреждений анархизм уже показал, что он не будет довольствоваться метафизическими заключениями, а будет искать естественнонаучной основы. Он отказывается от метафизики Гегеля, Шеллинга и Канта, от комментаторов римского и католического права, от теоретиков государственного права, от метафизической политической экономии и старается отдать себе ясный отчет обо всех вопросах, поднятых в этих областях знания, на основании тех многочисленных работ, которые были сделаны за последние тридцать или сорок лет с точки зрения естествоиспытателя.

Подобно тому как метафизические представления о Всемирном Духе, о творческой силе Природы, о любовном притяжении Вещества, о воплощении Идеи, о цели Природы, о непознаваемом, о человечестве, понятом в смысле одухотворенного Бытия, и так далее — отвергаются ныне материалистической философией, а зачаточные обобщения, которые скрывались под этими туманными словами, переводятся на вещественный (конкретный) язык фактов, — так точно поступаем и мы, когда подходим к фактам общественной жизни. (...)

Зная это, мы не можем видеть залога прогресса в еще большем подчинении всех государству. Мы ищем

Вернее было бы сказать кинетическом, но это слово менее известно.

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

его в наиболее полном освобождении личности от власти государственной; в наибольшем развитии личного почина и вместе с тем в ограничении отправлений государства, а не

в расширении их.

Ход вперед представляется нам в уничтожении, во-первых, власти, насевшей (особенно начиная с шестнадцатого века) на общество и все более и более стремящейся расширить свои отправления; а, во-вторых, в возможно более широком развитии договорного начала и самостоятельности всех возможных союзов, создающихся ради определенных целей и путем договора охватывающих все общество. Сама же жизнь общества представляется нам не как нечто законченное, закоченелое, а как нечто никогда не законченное, вечно живое и постоянно изменяющее свои формы согласно потребностям времени.

Такое понимание человеческого прогресса, а также воззрения на то, что желательно в будущем (что может умножить сумму счастья), неизбежно ведет и к своеобразной тактике в борьбе — к стремлению развить наибольшую силу почина в отдельных кружках и личностях, причем единство действия достигается единством целей и той убедительностью, которую всегда получает свободно и серьезно обсужденная мысль. Это стремление отражается во всей тактике и во всей внутренней жизни каждой из анархических групп.

Затем мы утверждаем и стараемся доказать, что всякой новой экономической форме общежития надлежит выработать свою новую форму политических отношений. Так было в истории и так будет несомненно в будущем: новые формы

уже намечаются.

Крепостное право и самодержавие или по крайней мере почти неограниченная власть короля или царя шли в истории рука об руку. Они обусловливали друг друга. Точно так же правление капиталистов выработало свой характерный политический строй — представительное правление в строго централизованной, объединенной монархии или республике.

Социализму, в какой бы форме он ни проявился и в какой бы мере он ни подошел к коммунизму, предстоит также выработать свою форму политических отношений. Старыми он не может воспользоваться, как не мог бы воспользоваться церковною иерархиею и ее теорией. В той или другой форме он должен стать больше мирским, менее полагаться на косвенное правление через выборных — стать более самоуправляющимся. (...)

Анархизм представляет собой попытку приложить обобщения, добытые естественнонаучным индуктивным методом, к оценке человеческих учреждений и угадать на основа-

==194

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

нии этой оценки дальнейшие шаги человечества на пути свободы, равенства и братства с целью осуществления наибольшей суммы счастья для каждой из единиц человеческого общества.

Он составляет неизбежный результат того естественнонаучного умственного движения, которое началось в конце восемнадцатого века, было задержано на полвека реакцией, водворившейся в Европе после французской революции, и в полном расцвете сил выступило снова, начиная с конца пятидесятых годов. Его корни — в естественнонаучной философии восемнадцатого века. Полное же свое научное обоснование он мог получить только после того пробуждения естествознания, которое возродило к жизни лет сорок тому назад естественнонаучное изучение человеческих общественных учреждений.

В нем нет места тем, якобы научным, законам, которыми приходилось довольствоваться германским метафизикам в двадцатых и тридцатых годах, и он не признает другого метода, кроме естественнонаучного. Этот метод он прилагает ко всем так называемым гуманитарным наукам, и, пользуясь им, а также и всеми исследованиями, недавно вызванными этим методом, он стремится переустроить все науки о человеке и пересмотреть все ходячие понятия о праве, справедливости и т. п. на началах, послуживших для пересмотра всех естественных наук. Его цель — научное миросозерцание, обнимающее всю природу, в том числе и человека.

Этим миросозерцанием определяется положение, занятое анархизмом в практической жизни. В борьбе между личностью и государством анархизм, подобно своим предшественникам восемнадцатого века, выступил за личность против государства, за общество против насевшей на него власти. И, пользуясь историческим материалом, накопленным современною наукою, он показал, что государственная власть, которой гнет растет с каждым годом, есть, собственно говоря, надстройка вредная, ненужная и для нас, современных европейцев, создавшаяся сравнительно недавно, — надстройка в интересах капитализма, погубившая уже в древней истории политически свободный Рим, политически свободную Грецию и все прочие центры цивилизации, возникавшие на Востоке и в Египте. Власть, создавшаяся для объединения интересов землевладельца, судьи, воина и жреца и во все время истории становившаяся поперек попыток человечества создать себе более обеспеченную и свободную жизнь, не может стать орудием освобождения точно так же, как цезаризм (императорство) или церковь не может послужить орудием социалистического переворота.

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

На почве экономической анархизм пришел к заключению, что современное зло имеет свой корень не в том, что капиталист присваивает себе барыш, или прибавочную стоимость, а в самом факте возможности этого барыша, который только потому и получается, что миллионам людей буквально нечем прокормиться, если не продавать свою силу за такую цену, при которой будет возможен барыш и созидание «прибавочной ценности». Он понял поэтому, что в политической экономии прежде всего следует обратить внимание на так называемое «потребление» и что первым делом революции должно быть переустройство его, обеспечив пищу, жилище и одежду для всех. «Производство» же должно быть приспособлено к тому, чтобы удовлетворить этой первой, насущной потребности общества. Поэтому анархизм не может видеть в будущей ближайшей революции простую замену денежных знаков рабочими чеками или замену теперешних капиталистов государством. Он видит в ней первый шаг на пути к безгосударственному коммунизму.

Прав ли анархизм в своих выводах — покажет научная критика его основ и практическая жизнь будущего. Но в одном он, конечно, безусловно прав: в том, что он включил изучение общественных учреждений в область естественнонаучных исследований, распрощался навсегда с метафизикой и пользуется тем методом, которым создались современное естествознание и современная материалистическая философия. Благодаря этому самые ошибки, которые могли быть сделаны анархизмом в его исследованиях, могут быть легче открыты. Но проверены его выводы могут быть только тем же естественнонаучным, индуктивно-дедуктивным методом, каким создается всякая наука и всякое научное миросозерцание.

Печатается по: Кропоткин П. А. Современная наука и анархизм. М., 1906 С. 3—6, 26—27, 38—39, 43—45.

ГОСУДАРСТВО И ЕГО РОЛЬ В ИСТОРИИ

(...) Условимся прежде всего в том, что мы разумеем под словом «государство». Известно, что в Германии существует целая школа писателей, которые постоянно смешивают государство с обществом. Такое смешение

==196

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

встречается даже у серьезных немецких мыслителей, а также и у тех французских писателей, которые не могут представить себе общества без государственного подавления личной и местной свободы. Отсюда и возникает обычное обвинение анархистов в том, что они хотят «разрушить общество» и проповедуют «возвращение к вечной войне каждого со всеми».

А между тем такое смешение двух, совершенно разных понятий «государство» и «общество» идет вразрез со всеми приобретениями, сделанными в области истории в течение последних тридцати лет; в нем забывается, что люди жили обществами многие тысячи лет, прежде чем создались государства, и что среди современных европейских народностей государство есть явление самого недавнего происхождения, развившееся лишь с шестнадцатого столетия, — причем самыми блестящими эпохами в жизни человечества были именно те, когда местные вольности и местная жизнь не были еще задавлены государством, и когда люди жили в общинах и в вольных городах.

Государство есть лишь одна из тех форм, которые общество принимало в течение своей истории. Каким же образом можно смешивать понятия об обществе и государстве?

С другой стороны, государство нередко смешивают с правительством. И так как государство немыслимо без правительства, то иногда говорят, что следует стремиться к уничтожению правительства, а не к уничтожению государства.

Мне кажется, однако, что государство и правительство представляют собою опять-таки два разнородных понятия. Понятие о государстве обнимает собою не только существование власти над обществом, но и сосредоточение управления местной жизнью в одном центре, т. е. территориальную концентрацию, а также сосредоточение многих или даже всех отправлений общественной жизни в руках немногих. Оно предполагает возникновение совершенно новых отношений между различными членами общества.

Это характерное различие, ускользающее на первый взгляд, ясно выступает при изучении происхождения государства. И для того, чтобы понять, что такое государство, есть только один способ: это проследить его историческое развитие. (...)

19Ϊ

==197

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

(...) Если вы посмотрите на государство, каким оно явилось в истории и каким по существу своему продолжает быть и теперь; если вы убедитесь, как убедились мы, что общественное учреждение не может служить безразлично всем целям, потому что как всякий орган, оно развивается ради одной известной функции, а не ради всех безразлично, — вы поймете, почему мы неизбежно приходим к заключению о необходимости уничтожения государства.

Мы видим в нем учреждение, которое в течение всей истории человеческих обществ служило для того, чтобы мешать всякому союзу людей между собою, чтобы препятствовать развитию местного почина, душить уже существующие вольности и мешать возникновению новых. И мы знаем, что учреждение, которое прожило уже несколько столетий и прочно сложилось в известную форму ради тою, чтобы выполнить известную роль в истории, не может быть приноровлено к роли противоположной.

Что же нам говорят в ответ на этот довод, неопровержимый для всякого, кто только задумывался над историей? Нам противопоставляют возражение почти детское: „Государство уже есть, оно существует и представляет готовую и сильную организацию. Зачем же разрушать ее, если можно ею воспользоваться? Правда, теперь она вредна, но это потому, что она находится в руках эксплуататоров. А раз она попадет в руки народа, почему же ей не послужить для благой цели, для народного блага?"

Это — все та же мечта шиллеровского маркиза Позы, пытавшегося превратить самодержавие в орудие освобождения, или мечта аббата Фроманна в романе Золя «Рим», пытающегося сделать из католической церкви рычаг социализма!..

Не грустно ли, что приходится отвечать на такие доводы? Ведь тот, кто рассуждает таким образом, или не имеет ни малейшего понятия об исторической роли государства, или же представляет себе социальную революцию в таком жалком и ничтожном виде, что она не имеет ничего общего с социалистическими стремлениями.

Возьмем как конкретный пример Францию. Всем нам известен тот поразительный факт, что третья республика во

Г-

==198

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

Франции, несмотря на свою республиканскую форму, остается по существу монархической. Все мы упрекаем ее за то, что она оказалась неспособной сделать Францию республиканской; я уже не говорю о том, что она ничего не сделала для социальной революции: я хочу только сказать, что она даже не внесла республиканских нравов и республиканского духа. В самом деле, ведь все то немногое, что действительно было сделано в течение последних двадцати пяти лет для демократизации нравов или для распространения просвещения, — делалось повсюду, даже и в европейских монархиях, под давлением духа того времени, которое мы переживаем. — Откуда же явился во Франции этот странный государственный строй — республиканская монархия?

Происходит он оттого, что Франция была и осталась государством в той же мере, в какой она была тридцать лет тому назад. Имена правителей изменились, но все это огромное чиновничье здание, созданное во Франции по образцу императорского Рима, осталось; колеса этого громадного механизма продолжают по-прежнему обмениваться пятьюдесятью бумагами каждый раз, когда ветром снесет дерево на большой дороге. Штемпель на бумагах изменился, но государство, его дух, его органы, его территориальная централизация и централизация функций — остались без перемены. Мало того: как всякие паразиты, они день ото дня все больше и больше расползаются по всей стране.

Республиканцы — по крайней мере искренние — долго льстили себя надеждой, что им удастся воспользоваться государственной организацией для того, чтобы произвести перемену в республиканском смысле; мы видим теперь, как они обочлись.

Вместо того, чтобы уничтожить старую организацию, уничтожить государство и создать новые формы объединения, исходя из самых основных единиц каждого общества — из сельской общины, свободного союза рабочих и т. д., они захотели «воспользоваться старой, уже существующей организацией». И за это непонимание той истины, что историческое учреждение нельзя заставить по произволу работать то в том, то в другом направлении, что оно имеет свой собственный путь развития, они поплатились тем, что были сами поглощены этим учреждением.

А между тем здесь дело еще не шло об изменении всех экономических отношений общества, как идет у нас: вопрос был лишь в изменении некоторых политических отношений между людьми.

19"5

==199

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

* *

И, несмотря на эту полную неудачу, несмотря на такой жалкий результат, нам все еще продолжают повторять, что завоевания государственной власти народом будет достаточно для совершения социальной революции. Нас хотят уверить, несмотря на все неудачи, что старая машина, старый организм, медленно выработавшийся в течение хода истории с целью убивать свободу, порабощать личность, подыскивать для притеснения законное основание, отуманивать человеческие умы, постепенно приучая их к рабству мысли,— каким-то чудом вдруг окажется пригодным для новой роли: вдруг явится и орудием, и рамками, в которых создастся новая жизнь, водворится свобода и равенство на экономическом основании, наступит пробуждение общества и завоевание им лучшего будущего!..

Какая нелепость! Какое непонимание истории! Чтобы дать простор широкому росту социализма, нужно вполне перестроить все современное общество, основанное на узком лавочническом индивидуализме. Вопрос не только в том, чтобы, как иногда выражаются на метафизическом языке, «возвратить рабочему целиком весь продукт его труда», но в том, чтобы изменить самый характер всех отношений между людьми, начиная с отношений отдельного обывателя к какому-нибудь церковному старосте или начальнику станции и кончая отношениями между различными ремеслами, деревнями, городами и областями. На всякой улице, во всякой деревушке, в каждой группе людей, сгруппировавшихся около фабрики или железной дороги, должен проснуться творческий, созидательный и организационный дух,— для того, чтобы и на фабрике, и на железной дороге, и в деревне, и в складе продуктов, и в потреблении, и в производстве, и в распределении все перестроилось по-новому. Все отношения между личностями и человеческими группами должны будут подвергнуться перестройке с того самого часа, когда мы решимся дотронуться впервые до современной общественной организации, до ее коммерческих или административных учреждений.

И вот эту-то гигантскую работу, требующую свободной деятельности народного творчества, хотят втиснуть в рамки государства! хотят ограничить пределами пирамидальной организации, составляющей сущность государства! Из государства, самый смысл существования которого заключается, как мы видели, в подавлении личности, в уничтожении всякой свободной группировки, всякого свободного

Too

К оглавлению

==200

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

творчества, в ненависти ко всякому личному почину и в торжестве одной идеи (которая по необходимости должна быть идеей посредственности), — из этого-то механизма хотят сделать орудие для выполнения гигантского превращения!.. Целым общественным обновлением хотят управлять путем указов и избирательного большинства!.. Какое ребячество!

* *

Через всю историю нашей цивилизации проходят два течения, две враждебные традиции: римская и народная; императорская и федералистская; традиция власти и традиция свободы. И теперь, накануне великой социальной революции, эти две традиции опять стоят лицом к лицу.

Которое нам выбрать из этих двух борющихся в человечестве течений — течение народное или течение правительственного меньшинства, стремящегося к политическому и религиозному господству, — сомнения быть не может. Наш выбор сделан. Мы пристаем к тому течению, которое еще в двенадцатом веке приводило людей к организации, основанной на свободном соглашении, на свободном почине личности, на вольной федерации тех, кто нуждается в ней. Пусть другие стараются, если хотят, удержаться за традиции канонического и императорского Рима! (...)

Печатаемся по: Кропоткин П. А. Государство и его роль в истории. М., 1917. С. 4—5, 57—61.

ЗАПИСКИ РЕВОЛЮЦИОНЕРА

ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА

XVI

В 1886 году социалистическое движение в Англии было в полном ходу. Многочисленные группы рабочих открыто присоединялись к нему в главных городах. Представители средних классов, в особенности молодежь, всячески ему помогали. (...)

Во всех слоях общества заинтересовались тогда социализмом и различными проектами реформ и преобразования

20Î

==201

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

общества. Осенью и затем зимою ко мне постоянно обращались с предложением читать лекции. Таким образом, я объехал почти все большие города Англии и Шотландии, читая лекции отчасти о тюрьмах, но больше всего об анархическом социализме. Так как я обыкновенно принимал первое сделанное мне предложение гостеприимства после окончания лекции, то мне приходилось иногда ночевать в богатом дворце, а на другой день — в бедном жилище рабочего. Каждый вечер я виделся после лекции со множеством народа, принадлежавшего к самым различным классам. И в скромной ли комнате рабочего или в гостиной богача завязывалась одинаково оживленная беседа о социализме и анархизме, продолжавшаяся до глубокой ночи, пробуждая надежды в коттеджах и опасения в богатых домах. Всюду она велась с одинаковой серьезностью.

У богачей главный вопрос был: «Чего желают социалисты? Что они намереваются делать?» Затем следовало: «Какие уступки абсолютно необходимо будет сделать в известный момент для избежания серьезного столкновения?» Во время этих разговоров мне редко приходилось слышать, чтобы требования социалистов назывались несправедливыми или вздорными; но я находил также повсеместно твердую уверенность в том, что революция в Англии невозможна, ибо стране придется гибнуть от голода, и что требования большинства рабочих еще не достигли ни того размера, ни той точности, которые высказываются в требованиях социалистов. (...)

Другою характерною чертою движения в Англии было значительное число лиц из средних классов, поддерживающих его всяким образом. Одни из них открыто присоединялись к движению, другие косвенно помогали ему. Во Франции и в Швейцарии обе партии, рабочие и средние классы, стояли в боевом порядке друг против друга, резко разделенные на два лагеря. Так было по крайней мере в 1876—1885 годах. Когда я жил в Швейцарии, то знакомства мои были исключительно среди работников; вряд ли я имел двух или трех знакомых из средних классов. В Англии это было бы невозможно. Значительное число мужчин и женщин из буржуазии, не колеблясь, открыто являлись в Лондоне и в провинции нашими помощниками при устройстве социалистических митингов, при сборе в парках денег в пользу стачечников, секретарями в секциях, организаторами манифестаций. Кроме того, мы видели зачатки движения «в народ», подобное тому, которое совершалось в России в начале семидесятых годов, хотя не такого глубокого, не про-

toi

==202

КРОПОТКИН ПЕТР АЛЕКСЕЕВИЧ

никнутого таким же самоотречением, иногда при этом не лишенного характера благотворительности, который совершенно отсутствовал у нас. В Англии тоже многие искали всякие способы сближения с рабочими, посещая для этого трущобы и устраивая народные университеты, «поселения» интеллигентов в трущобных кварталах, как Тойнби-Холл, и т. д. (...)

XVII

(...) Знакомясь таким образом с реальной жизнью, я постоянно имел в виду вопрос: какие формы должно принять производство на социалистических началах, т. е. организованное самими трудящимися, для наилучшего удовлетворения всех нужд населения? Большинство социалистов говорило до тех пор, что цивилизованное общество производит гораздо больше, чем требуется для обеспечения благосостояния всем, и что неправильно только распределение того, что производится. «Когда,—говорили они,—произойдет социальная революция, каждому останется только вернуться в свою фабрику или мастерскую и взяться за прежнюю работу. Общество само завладевает прибавочною стоимостью, то есть прибылью, идущей теперь капиталисту». Я, напротив, убедился, что при современной системе частной собственности само производство, ведущееся ради прибыли, приняло ложное направление и оно совершенно недостаточно даже для удовлетворения основных жизненных потребностей всего населения. При такой низкой производительности «благосостояние для всех» невозможно. Частная собственность и производство ради прибыли прямо-таки мешают настоящему удовлетворению потребностей населения, как они ни скромны в данное время у громадной массы народа.

Ни один продукт, замечал я, не производится в большем количестве, чем его требуется для удовлетворения всех потребностей. «Перепроизводство», о котором так часто говорят, означает только, что массы слишком бедны и не в состоянии покупать даже предметы первой необходимости, произведенные ими и в которых они сильно нуждаются. А между тем во всех образованных странах производство, как промышленное, так и земледельческое, очень легко может и должно быть увеличено до такого уровня, чтобы обеспечить довольство для всех. Эти мысли повели меня к изучению того, чем может стать современное земледелие, а также как переустроить образование на новых началах, ^

==203

00.htm - glava12

михайловский николай константинович

(1842—1904) — философ, социолог, литературный критик, публицист, идеолог позднего народничества. Родился в семье чиновника из дворян. Учился в Петербургском институте горных инженеров, из которого был исключен за участие в студенческих волнениях в 1863 г. Литературную деятельность начал в журнале «Рассвет». Сотрудничал в «Книжном вестнике», «Современном обозрении». Привлечение его Н. А. Некрасовым к работе в «Отечественных записках» (1868 г.) стало поворотным пунктом в его публицистической деятельности. С 1877 г.— один из редакторов «Отечественных записок». В конце 70-х гг. сблизился с народовольцами, сотрудничал в их печатном органе «Народная воля». В 1888 г. участвовал в нелегальном журнале «Самоуправление». Являлся одним из инициаторов партии «Народное право», редактировал ее программу. После закрытия «Отечественных записок» в 1884 г. сотрудничал в «Северном вестнике», «Русской мысли», «Русских ведомостях». С 1892 г. стал во главе журнала «Русское богатство».

В воззрениях Михайловского равнозначны нравственное, социально-политическое мировоззрение и социологическая доктрина. Его взгляды складывались в духовной атмосфере 60-х гг. под влиянием идей А. И. Герцена, П. Л. Лаврова, Ж. Прудона. Сам он считал себя продолжателем и последователем идей Н. Г. Чернышевского. Свободу личности, признание ее интересов характеризовал как высший критерий и смысл социального развития. В своих политических убеждениях Михайловский опирался на формулу прогресса как теоретическое основание идеи о руководящей роли интеллигенции в истории и революционном преобразовании общества. Он стал последовательным противником революционного насилия как средства разрешения социального вопроса. Социалисты20?

==205

МИХАЙЛОВСКИЙ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

революционеры считают Михайловского одним из основателей их партии. Михайловский высказывался за союз народовольцев и либералов, за социалистическое преобразование существующего общественного порядка в России, за закрепление крестьянского общинного строя и передачу всей земли в распоряжение земледельческих общин. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ИЗ «ПОЛИТИЧЕСКИХ ПИСЕМ СОЦИАЛИСТА»

Письмо второе

(...) [Европейский революционер] решительный или нерешительный в жизни, он тверд в мысли о безусловной правоте своего дела. Русский же революционер, пройдя с невероятным самоотвержением весь крестный путь лишений, оскорблений, страданий, на который обречен свободный человек в России, может накануне повешения призадуматься: имею ли я право, хотя бы в предсмертных судорогах, висеть на этом куске дерева, составляющего народное достояние? Не ограбил ли я народ на это сосновое бревно с перекладиной и на ту долю труда, которая в него положена?

Я далек от намерения представлять в смешном виде характерную симпатичную черту русской революции. Напротив, я думал о ней с глубоким умилением. Она свидетельствует о такой глубокой чистоте, перед которой меркнут все уличения в безнравственности. (...) Теперь я хочу обратить ваше внимание на некоторые прискорбные последствия характерного раздумья русской революции.

Имею ли я право что-нибудь знать, когда народ пресмыкается в мраке невежества? Имею ли я право кричать от боли, отдавать наносимые мне удары, желать себе простора, когда побои терпит и народ? Мне часто случалось улавливать эти и подобные вопросы не только в мыслях, но и в словах, даже в действиях русских революционеров.

Святые вопросы!

Но при данных обстоятельствах они обращаются на практике в источник противоречий, недоразумений, нерешительности, потери времени и сил. Мучительные вопросы, как говорят французы, вставляют палки в колеса, мешают от-

Гоб

==206

МИХАЙЛОВСКИЙ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

даться призыву жизни и свободы, мешают, наконец, даже назвать настоящим именем собственную деятельность и вести ее твердо, сознательно, систематично. Я живо помню свои разговоры с революционерами по поводу политических убийств, разговоры, основание которых европейский революционер-социалист даже понять не может...Чего доброго, систематическая политическая борьба, опирающаяся на тот или другой общественный элемент или даже на все недовольные элементы, поведет к политическому перевороту, к «конституции!» Вот «жупел», от которого бежит русский революционер!

Я вижу тебя, моя несчастная родина! Белая пелена снега лежит на твоих полях и лугах. Лед сковал твои реки, пруды и озера. Еловые ветви гнутся под тяжестью снежной седины. Каждая береза обвита белым саваном. Глухо. Мертво...Но вот начинает теплиться жизнь. Это — русская революция. Ярче, ярче разгорается ее благодатный огонь, кругом оттаивает саван снега и...обман! Эти люди умеют умирать и не хотят жить.

Они говорят, что не имеют права жить, потому что, завоевывая себе жизнь путем систематической политической борьбы, они должны будут подать руку либералам и помочь им наложить новое ярмо на народ. Они не видят, что сила обстоятельств все равно роковым образом влечет их к политической борьбе и что вопрос только в том, вести ли ее урывками, без системы, лично за себя и для себя, или за всю родину и для всей родины. (...)

Союз с либералами тоже не страшен, если вы вступите в него честно и без лицемерия объявите им свой святой девиз: «Земля и Воля». Они к вам пристанут, а не вы к ним. В практической борьбе безумно не пользоваться выгодами союзов, хотя бы случайных и временных. И признаюсь вам: я думаю, что многие либералы гораздо к вам ближе, чем вам кажется. Они были бы еще ближе, если бы ясно понимали особенности условий русской жизни. Меня спрашивают: как может быть положен или не положен в основу грядущей русской конституции циркуляр Макова, вовсе не затрагивающий вопроса о политических формах? Отвечаю: косвенно он может быть положен или не положен в основу конституции организацией избирательного права, непосредственно же он может быть навеки изгнан, чтобы и память о нем погибла, «аки Обры, их же несть племени, ни наследка», установлением основного государственного закона вроде американского Homestead Law', только в более определенной, последовательной форме. Америка, страна колоссальной наживы, не

20~?

==207

МИХАЙЛОВСКИЙ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

убоялась ввести у себя, хотя отчасти, принцип принадлежности земли земледельцу. Тем легче будет утвердить этот принцип у нас, где он и без того живет не только в душе народа, но и в сознании каждого порядочного интеллигентного человека... Неужели же наша интеллигенция упустит этот единственный исторический момент и призовет на себя печать Каина, который убил своего родного брата, но и сам изныл от позора? Я убежден, что словами «Земля и Воля» исчерпывается для нашей интеллигенции единственно возможная программа и что вне ее интеллигенция осуждена на роль вечного политического недоноска. C'est la fatalité².

Печатается по: Михайловский Н. К. Полн. собр. соч. Т. 10. СПб., 1913. С. 34—35.

ПРИМЕЧАНИЯ

' Homestead Law (англ.) — земельный кодекс.— Сост. ² C'est la fatalité (фр.) — это рок. — Сост.

ЗАКРЫТИЕ «ОТЕЧЕСТВЕННЫХ ЗАПИСОК»

(...) Уже много лет правительство держит петлю на шее русского общества и все туже ее затягивает. Много лет ссылка, тюрьма, каторга, виселица поглощают все новые и новые жертвы. Чего же достигла напрягшая все силы и, по-видимому, торжествующая реакция... Все чрезвычайные правительственные меры не только не в состоянии прекратить революционное течение, но даже держать его на том же уровне. (...)

Глупцы, холопы и лжецы толкуют об—государственном социализме, который избороздит нашу голодную родину молочными реками с кисельными берегами. Правительство благосклонно слушает эту сказку. Но, отстаивая свое место в государстве,- администрация знает только одно: гнать всякую критику, всякий свободный голос. Во всем остальном она не делает ни одного какого бы то ни было определенного шага. Правительство хорошо знает, что оно изолгалось, что с каждым днем падает его кредит на бирже и в дипломатии, внутри и вне России, в народной массе и в образованной среде. В сообщении, объявляющем о закрытии «Отеч. Зап.», четыре подписавшие его министра не решаются говорить от собственного имени о революционном влиянии легальной

==208

МИХАЙЛОВСКИЙ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ

литературы. Они знают, что никто не поверит либеральному долготерпению, с которым они будто бы присутствовали при разгуле русской печати. (...)

Таковы выводы, сами собой вытекающие из правительственного сообщения... Пока упрямая, тупая и своекорыстная администрация не потеснится для предоставления законного места свободным представителям страны, до тех пор русское правительство будет падать все ниже и, наконец, падет. Мы ждем этого часа со спокойствием людей, сознающих, что они плывут по течению, с презрением к тем, кто хочет задержать историческую необходимость...(...)

Печатается по: Михайловский Н. К. Поли. собр. соч. Т. 10. СПб., 1913. С. 46—48.

ЗАМЕТКА О ПАТРИОТИЗМЕ *

Патриотизм является в одно и то же время и совместимым, и несовместимым с гуманитарными чувствами, которые, хотя бы и медленно, все больше распространяются в цивилизованном мире. В самом деле, ответ зависит от того, как понимать патриотизм, так как разные люди смотрят на нею различно. Патриотизм, т. е. любовь к отечеству, родине, может заключаться в стремлении доставить торжество в своей стране гуманитарному идеалу. Однако есть люди, которые считают себя патриотами потому, что хотят сохранить все предрассудки своей среды. Существует патриотизм естественный, патриотизм угнетаемых народностей, ищущих свободы. Существует патриотизм, свойственный государству, которое, мечтая о расширении своих границ, подавляет свободу уже подчиненных народностей.

И все это не позволяет предвидеть в ближайшем будущем царства всеобщего мира. (...)

Еще недавно мыслители вроде Спенсера думали, что промышленная деятельность, по самому существу своему мирная, положит конец войне. Это — ошибка. Развитие капиталистической промышленности вызвало поиски новых рынков и страстную борьбу из-за них. Кровь опять изобильно проливается, и прогресс международной ненависти идет параллельно развитию мирных идей.

• Январь 1904 г.

==209

00.htm - glava13

ткачев

петр Никитич

(1844—1885) — революционный деятель, публицист, политический мыслитель. Учился в петербургской гимназии, из 5-го класса которой поступил на юридический факультет Петербургского университета. Сразу же принял участие в студенческих волнениях, был арестован и заключен сначала в Петропавловскую, затем в Кронштадтскую крепость. Спустя 7 лет сдал экстерном экзамены за полный курс университета и получил степень кандидата права.

Активно участвовал в деятельности организации «Народная Воля». Сотрудничал в журналах «Русское слово» и «Дело». В 1873 г. вынужден был уехать за границу. Вскоре вступил в резкую полемику с П. Лавровым и Ф. Энгельсом. В 1875 г. начал издавать в Женеве журнал «Набат», ставший органом якобинского направления в революционном народничестве. В 1877 г. ему удалось с помощью французских коммунаров-бланкистов создать законспирированное «Общество народного освобождения». Ткачев считал единственными революционными силами передовую интеллигенцию и общинное крестьянство, а единственным видом революции в России — бланкистский захват власти революционным меньшинством. Написал ряд работ по философии, истории, праву, экономике. Свою мировоззренческую позицию называл «реализмом» (или рационализмом). Применительно к природе — это «механический закон органической природы»; применительно к обществу — «закон общественного самосохранения»; применительно к политике — «философия действия». (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==211

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

ЗАДАЧИ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПРОПАГАНДЫ В РОССИИ

(Письмо к редактору журнала «Вперед!»)

НЕБОЛЬШОЕ ЛИЧНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ

(...) Редакция отказалась принять мои условия, я отказался от сотрудничества, этим вполне и окончательно исчерпывался вопрос о наших личных отношениях. Но кроме этого личного вопроса тут был затронут другой вопрос, вопрос общий, вопрос, имеющий, по моему мнению. весьма существенное значение для всей нашей революционной молодежи, вопрос, тесно связанный с некоторыми основными пунктами ее революционной программы. Это — вопрос о задачах и целях русского революционного журнала. т. е. о задачах и целях революционной пропаганды вообще. Около него-то и вертелись все мои объяснения с редакцией. он-то и составляет предмет настоящего моего письма (...) Я думаю, что, с одной стороны, оно может послужить к выяснению существенных пунктов нашей революционной программы, с другой — бросит некоторый свет на отношение наиболее радикальных кружков нашей революци онной молодежи к журналу «Вперед!», оно покажет сторонникам этого журнала, где следует искать истинные причины той холодности, того недовольства, которое проглядывает в их отношениях. (...)

ПИСЬМО К РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА «ВПЕРЕД!»

Я отказался от сотрудничества в вашем журнале, потому что вы отказались предоставить мне наравне с вами право решающего голоса в выборе и помещении статей право контроля над общим направлением журнала *. Но мне было бы прискорбно, если бы вы и ваши сторонники, ос-

Я говорю здесь только о себе, потому что другие наши сотрудники отказались от тех прав, которых я требовал для них и для себя.

Tl 2

==212

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

новываясь на этом факте, вывели заключение, что я разошелся с вами из-за личного самолюбия, из-за вопроса о первенстве. В общем деле, м. г., в деле, касающемся дорогих для меня интересов русской революционной партии, я никогда еще не руководствовался, никогда не могу руководствоваться личными побуждениями; я всегда их приносил и всегда буду приносить в жертву этой партии, этого общего всем нам дела, дела русской революции. Я не хочу, чтобы даже вы могли превратно истолковать мое поведение, набрасывать тень на руководившие мною мотивы. Поэтому, не довольствуясь нашими личными объяснениями, я вам решаюсь писать. Прочтя это письмо внимательно и обсудив беспристрастно мои аргументы, вы должны будете убедиться, что я поступил так, как обязан был поступить всякий честный человек, дорожащий интересами революционной партии. (...)

Что подразумевает наш журнал под словом революция^. Народное движение, направленное к уничтожению существующего порядка вещей, к устранению тех исторически выработавшихся условий экономического быта, которые его давят и порабощают. Это слишком обще. Какое движение? Осмысленное, разумное, вызванное ясным сознанием принципиальных недостатков диких общественных условий, руководимое верным и отчетливым пониманием как его средств, так и конечных целей. Это сознание и это понимание должны быть присущими всему народу или по крайней мере большинству его, — только тогда, по вашему мнению, совершится истинная народная революция. Всякую другую революцию вы называете искусственным «навязыванием народу революционных идей». (...) «Будущий строй русского общества, — гласит ваша программа, — осуществлению которого мы решились содействовать, должен воплотить в дело потребности большинства, им самим сознанные и понятые». (...)

Следовательно, революцию вы понимаете в смысле осуществления в общественной жизни потребностей большинства, им самим сознанных и понятых. Но разве это будет революция в смысле насильственного переворота? Разве когда большинство сознает и поймет как свои потребности, так и те пути и средства, с помощью которых их можно удовлетворить, разве тогда ему нужно будет

2ΐ1

==213

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

прибегать к насильственному перевороту? О, поверьте, оно сумеет тогда сделать это, не проливая ни единой капли крови, весьма мирно, любезно и, главное, постепенно. Ведь сознание и понимание всех потребностей придет к нему не вдруг. Значит, нет резона думать, будто и осуществлять эти потребности оно примется зараз: сначала оно сознает одну потребность и возможность удовлетворить ее, потом другую, третью и т. д., и, наконец, когда оно дойдет до сознания своей последней потребности, ему уже даже и бороться ни с кем не придется, а уже о насилии и говорить нечего.

Значит, ваша революция есть не иное что, как утопический путь мирного прогресса. Вы обманываете и себя и читателей, заменяя слово прогресс словом революция. Ведь это шулерство, ведь это подтасовка!

Неужели вы не понимаете, что революция (в обыденном смысле слова) тем-то и отличается от мирного прогресса, что первую делает меньшинство, а второй — большинство. Оттого первая проходит обыкновенно быстро, бурно, беспорядочно, носит на себе характер урагана, стихийного движения, а второй совершается тихо, медленно, плавно, «с величественной торжественностью», как говорят историки. Насильственная революция тогда только и может иметь место, когда меньшинство не хочет ждать, чтобы большинство само сознало свои потребности, но когда оно решается, так сказать, навязать ему это сознание, когда оно старается довести глухое и постоянно присущее народу чувство недовольства своим положением до взрыва.

И затем, когда этот взрыв происходит,— происходит не в силу какого-нибудь ясного понимания и сознания и т. п а просто в силу накопившегося чувства недовольства, озлобления, в силу невыносимости гнета, — когда этот взрыв происходит, тогда меньшинство старается только придать ему осмысленный, разумный характер, направляет его к известным целям, облекает его грубую чувственную основу в идеальные принципы. Народ действительной революции — это бурная стихия, все уничтожающая и разрушающая на своем путидействующая всегда безотчетно и бессознательно. Народ вашей революции — это цивилизованный человек, вполне уяснивший себе свое положение, действующий сознательно и целесообразно, отдающий отчет в своих поступках, хорошо понимающий, чего он хочет, понимающий свои истинные потребности и свои права, человек принципов, человек идей.

Но где же видано, чтобы цивилизованные люди делали революции! О нет, они всегда предпочитают путь мирного

Tl 4

==214

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

и спокойного прогресса, путь бескровных протестов, дипломатических компромиссов и реформ — пути насилия, пути крови, убийств и грабежа. (...)

Даже нашему III Отделению, впадающему в умоисступление при одном слове революция, подобная революция — ваша революция, революция, обусловленная «ясным сознанием и пониманием большинством своих потребностей», не может быть страшной. Напротив, его прямой интерес состоит в том, чтобы пропагандировать ее идеи. С помощью такой пропаганды можно совсем сбить молодежь с толку, представляя ей действительную революцию как искусственное навязывание народу несознанных и непрочувствованных им идей, как нечто деспотическое, эфемерное, скоротечное и потому вредное; уверяя ее, что победа народного дела, что радикальный переворот всех существующих общественных отношений зависит от степени сознания народом его прав и потребностей, т. е. от степени его умственного и нравственного развития, можно незаметно довести ее до убеждения, будто развивать народ и уяснять ему его потребности и т. п. — значит подготовлять не торжество мирного прогресса, а торжество истинной революции. (...)

М. г., не думаю, что вы не можете этого понять, не можете потому, что в вас нет той веры, которая составляет нашу силу. Вы не верите в революцию, вы не верите в народ, вы не верите, что он может совершить ее без предварительной подготовки. Точно так же вы не верите и в нашу революционную молодежь; вы не верите, что она уже готова к революционной деятельности. И в том, и в другом случае причина вашего неверия одна и та же: постоянное смешение понятия революции с понятием мирного прогресса. Вы думаете, будто революции всегда должно предшествовать, что она всегда должна подготовляться знанием, будто знание пролог революции.

В нашем народе вы видите полное отсутствие знания, и вы говорите, что народ еще не готов для революции. Замечая, что и наша молодежь по части знаний не особенно сильна, вы находите, что и она еще недостаточно подготовлена к революционной деятельности, вы советуете ей поучиться, а потом заняться обучением народа. И конечно, с вашей скрытой, потаенной точки зрения, той точки, которую вы никогда не решитесь открыто высказать, но с которой вы и ваш журнал никогда не сходят, с точки зрения

21Ϊ

==215

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

мирного прогресса,— вы правы, тысячу раз правы. Всякий, кто хочет содействовать мирному прогрессу, должен учиться, учиться и учиться, накоплять и распространять знания: они — необходимое условие этого прогресса. Но они — совсем не необходимое условие революции. Они создают прогресс, но не они создают революцию.

Революции делают революционеры, а революционеров создают данные социальные условия окружающей их среды. Всякий народ, задавленный произволом, измученный эксплуататорами, осужденный из века в век поить своею кровью. кормить своим телом праздное поколение тунеядцев, скованный по рукам и по ногам железными цепями экономического рабства, — всякий такой народ (а в таком положении находятся все народы) в силу самых условий своей социальной среды есть революционер; он всегда может; он всегда хочет сделать революцию; он всегда готов к ней. И если он в действительности не делает ее, если он в действительности с ослиным терпением продолжает нести свой мученический крест... то это только потому, что в нем забита всякая внутренняя инициатива, что у него не хватает духа самому выйти из своей колеи; но раз какой-нибудь внешний толчок, какое-нибудь неожиданное столкновение выбили его из нее — и он поднимается, как бурный ураган, и он делает революцию.

Наша учащаяся молодежь точно так же в большинстве случаев находится в условиях, благоприятных для выработки в ней революционного настроения. Наши юноши — революционеры не в силу своих знаний, а в силу своего социального положения. Большинство их — дети родителей-пролетариев или людей, весьма недалеко ушедших от пролетариев. Среда, их вырастившая, состоит либо из бедняков, в ποίο лица своего добывающих хлеб, либо живет на хлебах у государства; на каждом шагу она чувствует свое экономическое бессилие, свою зависимость. А осознание своего бессилия, своей необеспеченности, чувство зависимости всегда приводят к чувству недовольства, к озлоблению, к протесту.

Правда, в положении этой среды есть и другие условия. парализующие действие экономической нищеты и политической зависимости; условия, до известной степени примиряющие с жизнью потому, что они дают возможность эксплуатировать чужой труд; условия, заглушающие недовольс ι во. забивающие протест, развивающие в людях тот узкий, скогский эгоизм, который не видит ничего дальше своего носа, который приводит к рабству и тупому консерватизму. Но юноши, еще не охваченные губительным влиянием условий второго рода, еще не втянувшиеся в будничную практику

==216

ТКАЧЕВ петр НИКИТИЧ

пошлой жизни, не успевшие присосаться ни к одному из легализированных способов грабежа и эксплуатации, юноши, не видящие ничего в будущем, кроме необеспеченности и зависимости, вынесшие из прошлого безотрадные воспоминания о всякого рода унижениях и страданиях, которым зависимость и нищета подвергают человека, — эти юноши, едва они начинают сознательно мыслить, невольно, неизбежно приходят к мысли о необходимости революции, невольно, неизбежно становятся революционерами. В революции они видят единственную возможность выйти из того положения, в которое втиснули их данные экономические и политические условия нашей социальной жизни*. (...)

Напрасно царские опричники с каким-то диким бешенством топчут и давят молодые силы, напрасно пускают они в ход все возможные и невозможные средства, чтобы устрашить, запугать или хоть развратить молодежь, напрасно восстановляют они против нее общественное мнение, бросают в нее грязью и инсинуациями, напрасно: ни их угрозы, ни их ласки, ни их кары, ни их преследования, ни их клеветы —

Может быть, для вас, м. г., для вас, не знающих молодежи, не понимающих ни ее стремлений, ни ее идеалов, чуждых ее духу,— может быть, для вас, говорю я, все эти мои соображения покажутся недостаточно убедительными. В таком случае позвольте мне сослаться на слова одного из типических представителей нашей современной молодежи. Вы можете видеть конкретное «подтверждение моих отвлеченных, абстрактных умозаключений».

«Кто мы и чего должны мы хотеть в силу самой необходимости?» — вот вопрос, который поставил Нечаев в первом номере «Общины», и вот как он отвечал на него: «Мы, дети голодных, задавленных лишением отцов, доведенных до отупения и идиотизма матерей».

«Мы, взросшие среди грязи и невежества, среди оскорблений и унижений; с колыбели презираемые и угнетаемые всевозможными негодяями, счастливо живущими при существующем порядке». «Мы, для которых семья была преддверием каторги, для которых лучшая пора юности прошла в борьбе с нищетой и голодом, пора любви, пора увлечений — в суровой погоне за куском хлеба». «Мы, у которых все прошлое переполнено горечью и страданиями, в будущем тот же ряд унижений, оскорблений, голодных дней, бессонных ночей, а в конце концов суды, остроги, тюрьмы, рудники или виселица».

«Мы находимся в положении невыносимом и так или иначе хотим выйти из него».

«Вот почему в изменении существующего порядка общественных отношений заключаются все наши желанные стремления, все заветные цели».

«Мы можем хотеть только народной революции». «Мы хотим ее и произведем ее» («Община», № 1, стр. 3).

21"?

==217

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

ничто не может одолеть ее. Десятки, сотни юношей ежегодно гибнут в этой неравной борьбе, но на месте погибших борцов сейчас же являются новые, и борьба продолжается почти бе отдыха, без перерывов.

Это точно какая-то сказочная тысячеголовая гидра: отрубят одну голову, на ее месте вырастает другая сейчас же! И ни в одном царском арсенале нет такого орудия, которым можно бы было ее убить. Чтобы ее убить, нужно измени! ь социальные условия той среды, из которой выходит наша учащаяся молодежь, нужно перестроить заново все здание нашей общественной жизни, т. е. деспотическое государство должно убить прежде всего само себя. В этой-то неуничтожимости (при данных, разумеется, условиях), в этой, так сказать, бессмертности нашей революционной молодежи и заключается один из основных элементов ее силы. На сознании этой силы она основывает свою веру в свое революционное призвание. И эта вера, одушевляя и вдохновляя юношей, дае ι им смелость мужественно поддерживать неравную борьб\ с их страшным врагом, укрепляет их энергию, поощряет их на отважные подвиги, делает из них героев. (...)

(...) Конечно, со своей точки зрения, вы вполне правы. поступая таким образом, и я вас не обвиняю, я хочу лишь раскрыть перед вами практические последствия вашей пропаганды, тот вред, который она может нанести интересам вашей революционной партии.

До сих пор я рассматривал значение этой пропаганды со стороны ее влияния на революционную молодежь.

С этой стороны я признаю ее вредной в четырех отношениях. Она вредна, во-первых, потому, что вы спутываете понятия молодежи, подтасовывая идею революции идеей мирного прогресса; беря на себя роль защитника первой, вы в сущности защищаете лишь вторую, и, нападая на попытки вызвать революцию искусственно, вы этим самым дискредитируете в глазах наших юношей революцию вообще.

Во-вторых, она вредна потому, что тот путь, на который вы указываете молодежи как на единственный полезный в деле подготовления революции, совсем не единственный, и. идя по нему, она будет не приближаться, а скорее удаляться от возможности осуществления насильственного переворота в ближайшем будущем; она будет работать не для торжества революции в настоящем, а для торжества мирного прогресса в будущем.

γι 8

==218

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

В-третьих, ваша пропаганда вредна потому, что вместо того, чтобы возбуждать и подстрекать молодежь к непосредственной практической революционной деятельности, она отвлекает от нее, проповедуя революционерам не столько необходимость, настоятельную необходимость этой деятельности, сколько необходимость «строгой и усиленной подготовки к ней». Притом же ваши советы насчет «самообразования» и «самовоспитания» не соответствуют ни социальному положению нашей революционной среды, ни господствующему среди нее настроению и резко противоречат с теми святыми обязанностями, которые страдания народа налагают на каждого революционера.

В-четвертых, она вредна потому, что подрывает в молодежи веру в ее силы, в возможность для нее непосредственной революционной деятельности, в возможность самой революции в ближайшем будущем.

(...) На органе этой партии лежат две обязанности: с одной стороны, он должен возбуждать партию к деятельности, разъяснять ей пути этой деятельности, развивать и защищать ее программу, содействовать ее объединению и ее организации, с другой — он должен служить в ее руках практическим орудием борьбы ее с установленным порядком, средством революционной агитации.

Я показал вам, м. г., что ваш журнал не удовлетворяет первой задаче, что он, указывая на слишком исключительные пути революционной деятельности и устраняя все другие (путь непосредственной народной агитации, путь заговоров) как бесполезные и даже вредные*, вносит в партию

Во время наших личных объяснений по этому поводу вы в принципе согласились со мною, что для осуществления революции недостаточно одного только уяснения народу его прав и потребностей, недостаточно одной только пропаганды, нужна и непосредственная агитация (т. е. непосредственный призыв народа к бунту, непосредственное возбуждение в нем революционных страстей), и государственный заговор. Но ваша уступка, как всякая вынужденная уступка, была уступкой только наполовину. Да, вы согласились вместе со мною признавать полезность и необходимость заговора и народной агитации, но вы все-таки остались при том убеждении, что оба эти средства — как средства, непосредственно вызывающие переворот, — могут быть применяемы в практике лишь тогда только, когда «мы будем считать себя вправе призвать народ к осуществлению этого переворота» (основной пункт вашей программы). А право это, опять-таки говорю вашими же словами, мы получим «лишь тогда, когда

2Î5

==219

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

разъединение, дезорганизует ее наличные силы и извращав ее программу; подрывая в ней веру в свои силы и в возможность революции в ближайшем будущем, уверяя ее в недостаточной подготовленности к ней народа и т. д., он ослабляет и парализует ее энергию, направленную к непосредственному осуществлению насильственного переворота.

Удовлетворяет ли он по крайней мере второй своей задаче — служит ли он средством практической революционной агитации? (...)

(...) Ваш журнал решительный противник борьбы агитационной, он признает лишь одну борьбу — борьбу философскую, борьбу с точки зрения общих принципов. В своей программе (стр. 6) вы говорите, что для вас всего важнее вопрос социальный, т. е. те общие экономические принципы. которые лежат в основе исторического общества, и что внимание вашего журнала исключительно будет обращаться на факты, имеющие наиболее тесную, прямую связь с этими принципами, следовательно, на факты из экономической жизни народа; факты же, в которых экономические принципы воплощаются лишь косвенно, посредственно, будут интересовать вас только в слабой степени, вы отодвинете их на задний план.

Политический вопрос, т. е. тот политический вопрос. который всех нас давит, безумный деспотизм самодержавия. возмутительный произвол хищнического правительства, наше общее бесправие, наше постыдное рабство — все это для вас вопросы второстепенные. Вы слишком заняты созерцанием коренных причин зла, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но коренные причины зла одинаковы как для России. так и для всей 3[ападной] Европы, только в 3[ападной] Европе благодаря более высокому развитию экономической жизни они проявляются в более резких, более рельефных формах и их влияние на все прочие сферы жизни, и в особенности на сферу политическую, осязательнее, нагляднее.

течение исторических событий укажет само минуту переворота и готовность к нему народа русского» (...). Пока же этого указания еще не воспоследовало, пока народ еще не подготовлен к перевороту, т. с пока «он не уяснил себе своих прав, обязанностей и потребностей», до тех пор вы признаете только один путь — идти в народ, только одн\ деятельность — пропаганду народу разумных социальных идей — возможной и полезной. На все другие пути и деятельности вы cmoi рите или по крайней мере должны смотреть с точки зрения вашеи программы как на попытки искусственно вызвать революцию, а такие попытки, говорите (...). «едва ли могут быть оправданы в глазах того, кто знает, как тяжело ложатся всякие общественные потрясения на самое бедное большинство...».

К оглавлению

==220

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

Отсюда, в интересах разъяснения фальшивости и несправедливости общих экономических принципов гораздо практичнее обращаться за фактами к Европе, а не к России. Ее жизнь представляет если и не более обильный, то во всяком случае более разработанный материал для подобного разъяснения, чем наша. Вы это понимаете, и потому ваш журнал гораздо пристальнее следит за рабочим движением в Западной Европе, чем за внутренней жизнью России; вопросам общеевропейского интереса он уделяет столько же, если не больше, места, как и вопросам, имеющим специально русский интерес. (...)

Вот потому-то истинно революционная партия ставит своей главной, своей первостепенной задачей не подготовление революции вообще, в отдаленном будущем, а осуществление ее в возможно ближайшем настоящем. Ее орган должен быть и органом этой идеи; мало того, он должен служить одним из практических средств, непосредственно содействующих скорейшему наступлению насильственного переворота. Иными словами, он должен не столько заботиться о теоретическом уяснении и философском понимании принципиальных несовершенств данного порядка вещей, сколько о возбуждении к нему отвращения и ненависти, о накоплении и распространении во всех слоях общества чувств недовольства, озлобления, страстного желания перемены.

Следовательно, хотя интересы революционной партии и не исключают теоретической, научной борьбы, но они требуют, чтобы борьба практическая, агитаторская была выдвинута на первый план. Они требуют этого не только ввиду настоятельной неотложности революции, но также и ввиду других не лишенных значения соображений. Наша молодежь, наше интеллигентное меньшинство страдает не столько недостатком ясного понимания несостоятельности общих экономических принципов, лежащих в основе нашего быта, сколько недостатком сильных аффективных импульсов, толкающих людей на практическую революционную деятельность. Следовательно, развитие этих импульсов (что и составляет одну из главных задач революционной агитации) в высокой степени необходимо в интересах более усиленного комплектования кадров революционной армии. (...)

VII

После всего мною сказанного я, как мне кажется, имею некоторое право утверждать, что с точки зрения насущных

22"î

==221

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

интересов русской революционной партии задачи ее революционной пропаганды могут быть формулированы следующим образом.

1. По отношению к образованному большинству, по отношению к привилегированной среде, равно как и по отношению к народу, она должна преследовать главнейшим образом цели агитаторские. Она должна возбуждать в обществе чувство недовольства и озлобления существующим порядком, останавливая его внимание главным образом на тех именно фактах, которые всего более способны вызвать и разжечь это чувство. При выборе этих фактов она должна соображаться не столько с тем, в какой мере в них воплощаются общие принципы данного порядка, сколько с тем, в какой мере они причиняют действительные, осязательные страдания людям той или другой среды.

2. По отношению к революционной молодежи, к своей партии она должна преследовать цели по преимуществу организационные. Убеждая ее в настоятельной необходимости непосредственной, практической революционной деятельности, она должна выяснить ей, что главное условие успеха этой деятельности зависит от прочной организации ее революционных сил, от объединения частных, единичных попыток в одно общее, дисциплинированное, стройное целое. Наша революционная практика выработала несколько путей революционной деятельности: путь государственного политического заговора, путь народной пропаганды (именно то, что ваш журнал называет «развитием в народе сознания его прав и потребностей»), путь непосредственной народной агитации (т. е. непосредственного подстрекательства народа к бунту). Не время теперь спорить, какая из этих деятельностей полезнее, какой путь целесообразнее.

Все три пути одинаково целесообразны, все три деятельности одинаково необходимы для скорейшего осуществления народной революции*. (...)

Доказать несомненную истинность этого положения очень нетрудно Ни одна из этих трех революционных деятельностей, взятая в отдельност и, взятая сама по себе, не может привести к скорому осуществлению народной революции. Достигнуть этой цели возможно лишь при одновременном применении всех их.

В самом деле, если мы, следуя вашим, м. г., советам, ограничимся одним лишь развитием в народе сознания, сознания его прав и потребностей, то революции мы никогда не дождемся. Но если, с другой стороны, мы ограничимся одним лишь непосредственным подстрекательством к бунту, то хотя мы и будем иметь большую вероятность добиться бунта, но зато не будем иметь никаких гарантий, что

Î-

==222

ТКАЧЕВ ПЕТР НИКИТИЧ

Печатается по: Ткачев П. Н. Соч. В 2 т. Т. 2. M., 1976. С. 12—13, 16—

19, 23—25, 26, 29, 31, 34—35, 36—

39.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ткачев П. Н. Избр. литературно-критические статьи. M.—Л., 1928; Он же. Избр. соч. М., 1932—1937. Т. 1—6; Он же. Соч. В 2 т. М., 1975—1976.

этот бунт оставит после себя какие-нибудь прочные результаты, что он не будет очень скоро подавлен, что он разрастется в действительную революцию.

Наконец, если мы ограничимся одним лишь государственным заговором, то хотя с помощью этого средства произвести переворот весьма легко и удобно, но переворот этот будет иметь характер государственный, а не народный; он не проникнет в недра народной жизни, он не подымет и не взволнует низших слоев общества, он взбаламутит лишь одну его поверхность, короче говоря, это совсем не будет народной революцией.

==223

00.htm - glava14

Кapeeв николай иванович

(1850—1931)—русский историк. В 1873 г. окончил Московский университет. В 1879—1885гг.—профессор Варшавского, затем Петербургского университетов. С 1910 г.— член-корреспондент Российской Академии наук, с 1929г.—почетный член АН СССР. В юности находился под воздействием идей просветительства, в частности Д. И. Писарева. Позднее испытал сильное влияние народнической идеологии П. Л. Лаврова и Н. К. Михайловского. Знал «Капитал» К. Маркса. В курсе лекций по истории Западной Европы, доведенном до начала первой мировой войны, ставил вопрос не только о политической и культурной истории, но и об их социально-экономических детерминантах. В своей философии истории исповедовал позитивизм и эволюционизм. Противопоставлял основные понятия истории как идеальный мир норм, должного, истинного и справедливого действительной истории. Центральным социальным вопросом русского общества в условиях демократического подъема 70-х годов считал крестьянский вопрос. В политических воззрениях Кареев разделял убеждения либералов пореформенного поколения — конституционалистов, сторонников социальных реформ. В 1899 г. он был уволен из Петербургского университета за поддержку студенческих волнений. В годы первой русской революции стал членом кадетской партии. Был избран депутатом Государственной Думы. Рассматривая конституционное государство как особый политический тип, Кареев исходил из того, что многие страны перестроили свой политический порядок, опираясь на идеалы конституционализма. В истории конституционного строя идея предшествовала реальности, «государственное устройство создавалось на основании теории». Для Кареева «конституционное государство» и «правовое государство» —

==224

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

понятия тождественные. Право есть регулятор общественной жизни, ограждающий свободу человеческой личности от покушения на нее государственной власти. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СОВРЕМЕННОГО НАРОДНО-ПРАВОВОГО ГОСУДАРСТВА

Глава ОБЩАЯ ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

(...) Общая идея типологического изучения, которая была положена в основу... исторических обзоров, применяется к рассмотрению новейшего типа государственного устройства, носящего название конституционного с отнесением к нему одинаково, как монархий, в которых рядом с властью наследственного государя существует и народное представительство, так и республик, не знающих никакой наследственной власти, но одинаково с конституционными монархиями пользующихся народным представительством.

Для краткого обозначения основных особенностей этого политического типа мы могли бы на основании только что сказанного назвать современное конституционное государство и государством представительным. Представительная система отличает этот тип в одинаковой мере и от монархий, и от республик прежнего времени, если только исключить из них сословно-представительные монархии и республики, в которых тоже было представительство, но не всей нации, а только отдельных сословий. Говоря об отличии современных конституционных монархий и конституционных республик от прежних монархий и республик, я имею здесь в виду главным образом, с одной стороны, абсолютные монархии, ни в какой форме не допускавшие народ к участию в государственных делах, а с другой — республики, в которых, как это было в античном мире, весь народ, в политическом значении слова, принимал участие во власти. Признак

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

представительства таким образом... роднит [современное конституционное государство. — Сост.] с сословно-представительной монархией (и таковой же республикой), которая исторически повсеместно предшествовала абсолютизму.

Мы можем, далее, назвать современное государство не просто представительным, но именно народно-представительным в отличие от государства сословно-представительного, какое выработалось к концу средних веков и в новое время сменилось абсолютной монархией. В сословной монархии нацию составляли отдельные, резко между собою разобщенные сословия, представители которых составляли в государственных сеймах особые сословные палаты, тогда как в конституционном государстве новейшего времени господствует антисословная тенденция, отчасти уже осуществленная, отчасти осуществляемая, и нацию составляют не отграниченные одно от другого сословия, а бессословное гражданство. Истинным идеалом современного конституционного государства, так сказать, предметом его развития из начал, положенных в его основу, является всеобщее политическое равенство, никогда еще и нигде раньше не осуществлявшееся, но даже в тех случаях, когда в конституционном государстве не все граждане пользуются правом избрания представителей, в области гражданских отношений все-таки господствует принцип равенства перед законом, которого не было в средневековой сословной монархии и в сменившей ее монархии абсолютной. Это отсутствие в общественном строе сословных перегородок, — хотя бы к представительству и были допущены только некоторые общественные классы,—и составляет вторую основную черту современного конституционного государства. Линия его эволюции может быть обозначена словом «демократизация», беря термин и в смысле падения сословности, заключающейся в неравенстве перед законом отдельных категорий населения, и в смысле распространения активного и пассивного избирательного права на всех совершеннолетних граждан без какого бы то ни было имущественного ценза, являющегося, в сущности, в современном конституционном государстве лишь пережитком прежнего сословного строя.

Третья существенная особенность современного конституционного государства, особенность, отличающая его от всех государственных устройств прежнего времени, это то, что оно признает за своими подданными известные личные права, которые должны всегда оставаться священными и неприкосновенными для всякой власти. Эта черта конституционного государства так важна, что даже сама пред-

Г-

==226

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

ставительная система может рассматриваться лишь как один из способов обеспечения личной свободы и вообще прав личности. Дело в том, что кому бы ни принадлежала верховная власть государства, одному ли лицу, сословию ли какому-нибудь, всей ли совокупности граждан, государство одинаково может не признавать за отдельной личностью никаких прав по отношению к самому себе, государству, и по отношению к представляющим его властям. За подданными и гражданами со стороны государства признавались личные права лишь по отношению к другим частным лицам, но не по отношению к государству, власть которого над личностью и фактически была безусловною, неограниченною, и признавалась таковою в теории. В особенности это безграничное всемогущество государства во всех проявлениях его власти над отдельными индивидуумами развивалось в абсолютных монархиях как древнего, так и нового мира, но и там, где государство принимало другие формы, и народ так или иначе принимал участие в делах правления, равным образом в силе был принцип неограниченности прав государства и ничтожности прав отдельной личности: участие народа во власти отнюдь само не гарантирует того, что права личности не будут нарушены. Еще Монтескье указывал на необходимость не смешивать свободу народа с властью народа, а критики Руссо, проповедовавшего абсолютизм народной воли, характеризовали его учение как перенесение на весь народ той неограниченной власти, которой пользовались абсолютные монархи и которая во имя общего блага

считала себя в полном праве делать все, что только находила нужным.

Только что отмеченная черта новейшего конституционного государства настолько еще бросается в глаза, что в истории и в политической науке возникло и долго потом держалось представление о полной противоположности как

в понимании, так и в осуществлении свободы в древнем и в новом мире. (...)

(...) Древний мир понимал свободу исключительно в смысле самого широкого и именно непосредственного участия во власти, хотя бы при этом права граждан были донельзя стеснены, тогда как для нового мира свобода заключается главным образом в беспрепятственном следовании личным склонностям и в беспрепятственном пользовании личными способностями, хотя бы и при самом ограниченном, сведенном до призрачности участии в государственных делах. Конечно, для образования такого взгляда были свои основания, но далеко не все в области

==227

KAPEBB НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

взаимных отношений личности и государства может быть подведено под эту формулу... История учит нас, что и в древнем мире, и в новом на известных ступенях культурного развития, при господстве известных форм политического устройства указанные отношения складывались то менее благоприятно, то, наоборот, более благоприятно для личности. В эпоху наибольшего развития афинской демократии гражданин пользовался такой широкой свободой, какая не всегда встречается в иных современных государствах, называющихся конституционными... да и вообще чем менее государство отделяется от общества, т. е. чем более оно отдаляется от абсолютной монархии, где такое отделение достигает наивысшей точки своего развития, тем скорее можно ожидать, что государство не будет претендовать на отнятие у граждан всякой независимости и самостоятельности.

Таковы три основных черты современного конституционного государства: народное представительство, гражданское равноправие и индивидуальная свобода. В каких бы фактических отношениях ни находились между собою эти три черты, в принципиальном смысле первенство между ними, несомненно, принадлежит той, которая названа последнею. Современное государство признает за личностью известные ей, как таковой, присущие, прирожденные, а потому и неотъемлемые права, откуда теоретически выводится, с одной стороны, равенство всех перед государством, а с другой — и право всех на участие в государственных делах. Выше конституционное государство было названо народнопредставительным, но оно может быть названо и просто народным. Оно народно в том смысле, что не является делом исключительно государя и приставленных им к управлению чиновников, а составляет дело и самого народа. Оно народно и в том смысле, что в нем есть народ как некоторое национальное целое, а не отдельные сословия, имеющие неодинаковые права, то наделенные ими сверх всякой меры, то, наоборот, лишенные даже наиболее элементарных прав. Оно, современное государство, народно, наконец, и в том еще смысле, что постепенно осуществляет принцип демократического равенства в таком широком понимании, какое и не снилось античным народоправствам.

Это — сторона дела, которой тоже следует здесь коснуться несколько подробнее. Только что было отмечено различное, по часто высказывавшемуся мнению, понимание свободы в древнем и новом мире. Гораздо более оснований существует для такого же противоположения между античным и новым пониманием гражданского равенства, или де-

Î-

==228

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

мократии, взятой в смысле именно равенства. Известно, что демократические государства-города древнего мира, даже в периоды наибольшего развития в них демократии, никогда не осуществляли принципа гражданского равноправия по отношению ко всему населению своих территорий... (...) Каждая античная демократия на нашу современную мерку была своего рода аристократией, ибо членами государства признавался лишь один класс людей, носивший имя граждан. и властвовавший над остальным населением государственной территории. Современное понимание принципа демократии требует распространения равноправия на все население государства и уже никоим образом не допускает в стране существования таких форм юридической зависимости одних людей от других, какими были рабство и крепостничество. Правда, новейшая история знает пример долговременного существования большой демократической республики, терпевшей на своей государственной территории настоящий институт невольничества, но, во-первых, это — исключительный случай, а во-вторых, в конце концов, эта республика отделалась от столь противоречивого установления, коим по отношению к ее внутренним порядкам было рабство. Как общее правило, наоборот, можно выставить положение, что введение в государстве конституционного строя всегда сопровождалось падением остатков крепостничества. Средневековая сословная монархия была представительством лишь духовенства, дворянства и верхнего слоя городского населения, крестьянская же масса в громадном большинстве случаев была исключена из права посылать своих сословных представителей на собрания государственных чинов, совсем не участвовала в выборах... (...) Другое дело—современное конституционное государство: те общественные движения, которые приводили к этому строю одну за другою отдельные страны, не отделяли одного требования от другого, т. е. требования свободных государственных форм от требования

распространить и на крестьянскую массу блага личной свободы и гражданского равноправия. (...)

Задача наша заключается именно в том, чтобы выяснить происхождение и развитие народного представительства в связи с вопросом о его составе и компетенции и с теориями, которые на этот счет высказывались в политической литературе, изобразить вместе с тем переход от прежнего сословного строя общества к бессословному гражданству новейшего времени и дать общую картину постепенных завоеваний, сделанных принципом индивидуальной свободы, лежащей, в свою очередь, в основе всех так называемых

ήο

==229

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

общественных сйобод. (...) В истории политических движений, какие только имели место в прошлом разных стран, перешедших к конституционному режиму, весьма большую роль играл момент политических заимствований. Какое бы значение ни имели внутренние для каждой отдельной страны причины ее перехода к конституционному строю, несомненно, что страны, совершившие этот переход раньше, оказывали очень сильное влияние на те, которые лишь впоследствии могли приступить к внутреннему своему переустройству на новых началах. В этом отношении существует большая разница между средневековыми сословно-представительными и современными народно-представительными учреждениями: первые возникли, так сказать, параллельно в разных странах из внутренних особенностей сословного строя, заключавшихся в основных чертах феодального и коммунального быта (...) В истории новейших конституций наблюдается элемент подражания или заимствования, позволяющего говорить о «рецепции» политических форм извне. История этой рецепции конституционных форм началась для материка Западной Европы с 1789 г., когда Франция сделала первую попытку перейти от абсолютизма к народному представительству, какое уже существовало в Англии, и тем подала первый пример, которому потом одна за другою стали следовать и остальные страны. Эта историческая преемственность в весьма значительной степени облегчает именно типологическое изучение современного конституционного строя, так как здесь наблюдается некоторое единство основной идеи, лежащей в основе этого строя, раз в разных странах он создавался по некоторым общим образцам. В связи с этой важной особенностью политического типа, рассматриваемого в настоящей книге, находится и другая, тоже весьма важная и даже прямо имеющая право считаться

наиболее существенной.

О средневековых сословно-представительных учреждениях можно сказать, что они создавались под натиском чисто практических потребностей государства и общества, постепенно, одна часть за другою, на какой-либо ранее существовавшей основе, не в силу какой бы то ни было отвлеченной теории, не по какому-нибудь общему плану, не на совершенно, так сказать, незастроенном месте. Процесс, создавший средневековые государственные сеймы, если можно в данном случае так выразиться, был органически-эволюционный. Эта черта особенно наблюдается в истории английского парламента, строившегося из ранее существовавших материалов часть за частью, без всякого заранее придуманного плана, ^

К оглавлению

==230

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

под непосредственным давлением жизненных потребностей, а не каких-либо теоретических соображений и лишь постепенно, целым рядом переходных ступеней превратившегося из сословно-представительного в народно-представительное собрание... Англия, как известно, никогда не имела и до сих пор не имеет писаной конституции, тогда как все другие конституционные государства имеют свои основные государственные акты, определяющие все существенно важные внутренние отношения политического характера в каждой отдельной стране. Дело в том, что Англия — одна из очень немногих западноевропейских стран, где представительство средневекового происхождения не погибло, как это случилось в других странах... Почти повсеместно на материке Европы восторжествовала абсолютная монархия, истребившая почти всякую общественную самодеятельность и тем самым уничтожившая какую бы то ни было возможность чисто органического развития представительных учреждений... Когда абсолютизм пережил самого себя и нации стали требовать своей доли участия в государственных делах, это участие пришлось создавать вновь и сразу, на пустом, так сказать, месте, пришлось воздвигать совершенно новое государственное здание по имевшимся уже образцам, на основании известных теоретических соображений, сколько бы обстоятельства места и времени и данное для каждой страны соотношение реальных сил ни вносили отступлений от принятого образца и отступлений от усвоенной теории. Какникак все современные конституции имеют свой прототип в государственном устройстве Англии и являются лишь отдельными случаями практического применения, в сущности, одной и той же конституционной теории, в основу которой была положена своего рода идеология опять-таки английской же конституции. Вот почему историю развития современного конституционного строя нам и приходится начинать с изображения английской конституции, какой она была накануне начала рецепции представительного образа правления континентальными странами и как ее теоретически понимали в это время. С другой стороны, кроме английского образца на конституционные движения в разных странах Европы, начиная с Франции 1789 г., оказали немаловажное значение и вообще политические и общественные теории, в которых еще в XVIII в., в эпоху полного господства абсолютной монархии, сословных привилегий и порядков, отрицавших за человеческой личностью всякую самостоятельность, нашел свое наиболее яркое выражение протест против произвола, несправедливости и рабства во

23~i

==231

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

имя естественного права и отдельных личностей, и целых народов на свободу и на равенство.

Все только что сказанное, конечно, должно утвердить читателя в той мысли, что, рассматривая в настоящей книге конституционное государство, как особый политический тип, автор не мог не стать на ту точку зрения, в силу которой сходство в учреждениях отдельных стран в данном случае рассматривается как результат не того, что одинаковые условия создают и одинаковые формы быта, а того, что разные страны, перестраивая свой внутренний быт, подчинялись влиянию одних и тех же образцов и идей; здесь, в этом случае мы имеем дело не столько с органически-эволюционною стороною исторического процесса, сколько со стороною преднамеренно творческою, что дает нам еще большее право на конструирование данного политического типа, чем мы имеем в том случае, когда сходство учреждений совершенно не может быть объяснено существованием какого-либо прототипа, какой-либо идейной традиции. Когда мы говорим о типе государства-города, обобщая сходные черты Афин, Спарты, Рима и т. п., или когда мы говорим о типе сословной монархии, тоже обобщая сходные черты, представляемые английским парламентом, французскими генеральными штатами, немецкими ландтагами, мы имеем дело с историческими явлениями, сходства которых между собою объясняются общим положением о возникновении аналогичных результатов из аналогичных условий, но ни в первом случае государства-города, ни во втором — сословной монархии и речи быть не может о том, чтобы отдельные города и страны устраивали свою жизнь по какому-либо образцупрототипу и на основании какого-либо теоретического плана, сколько бы частных заимствований, может быть, там или здесь ни делалось, сколько бы частных изменений и ни было произведено на основании отвлеченных соображений.

Вопрос о значении заимствований извне вообще и в государственном быту в частности есть вопрос очень интересный, как и вопрос о влиянии идей на самое жизнь, но, конечно, не здесь его решать. Ограничусь только указанием. что, наприм., история абсолютной монархии, как в древности, так и в новое время, дает массу материала для решения этого вопроса в положительную сторону, какими бы оговорками положительный ответ ни сопровождался...(...)

(...) Если мы видим, что одна за другой разные страны стали переходить к конституционному строю, как бы он в отдельных странах ни разнообразился, то первая мыслькоторая нам по этому поводу приходит в голову, должна:

==232

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

заключаться в том, что, значит, на это в каждой стране, в отдельности взятой, были свои внутренние причины, приблизительно одинаковые с внутренними причинами, действовавшими и в других странах. Фактическая история подтверждает это предположение. Абсолютизм повсеместно, где он ни действовал, приводил приблизительно к одинаковым результатам собственного разложения, гибельно отражавшегося на всем государстве, и возбуждения оппозиционных стремлений в обществе, перераставшем эту политическую форму, которая только тормозила его правильное развитие. Вот почему и переход к конституционному режиму почти повсеместно совершался приблизительно одинаковым образом.

Если мы возьмем историю Западной Европы со времени образования в провинциях западной половины Римской империи варварских королевств, то во всех бывших в ней переменах, какие только происходили в государственном строе, мы найдем, как некоторое общее правило, известную и притом медленную постепенность. (...) Варварские королевства феодализировались, феодальные сеньории слагались в монархии, в которых возникали сословно-представительные учреждения, уступавшие место абсолютизму, во всех этих своих изменениях путем эволюции, вернее, путем более или менее медленного накопления и постепенного закрепления мелких изменений. Наоборот, замена абсолютной монархии конституционным государством совершалась главным образом путем революций, путем полного ниспровержения старого строя для воздвижения на его развалинах совершенно нового здания. Нет нужды, что в отдельных случаях не было насильственного переворота и что цели, которые ставились себе отдельными революциями, не всегда и не вполне достигались, революционное происхождение современного конституционного строя не подлежит сомнению, ибо это общий исторический факт. Не говоря о нидерландской революции второй половины XVI в., о двух английских революциях XVII в. и об американской революции второй половины XVIII в., имевших свое значение в общей истории конституционализма, мы главным образом имеем в виду французскую революцию 1789 г., недаром получившую название великой, и все революционные потрясения первой половины XIX в., которые содействовали распространению представительного образа правления по всему Западу. Русские события 1905 г.— лишний пример того же общего положения.

(...) В настоящем историческом обзоре конституционного государства читатель не найдет изложения прагматических

==233

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

фактов, т. е. событий, и, следовательно, не найдет изложения фактического хода разных революций, о которых приходится упоминать в истории конституционных форм и идей. Именно политические формы и идеи, а не события составляют главное содержание и этого типологического обзора, как и других, ему подобных... (...)

(...) Каждая политическая форма не только имеет фактическое существование в известных реальных отношениях общества, но, кроме того, так или иначе отражается еще и в общественном сознании, где получает известную идейную формулировку и принципиальное вместе с тем обоснование. Во всех своих типологических обзорах, весьма естественно, я считал нужным дополнить то, что можно назвать политической морфологией, соответственными данными из истории политической идеологии, шла ли речь о государстве-городе и монархии древности или о сословной и абсолютной монархии новой Европы... Каждый развитой государственный строй имеет свою идеологию, а конституционный — более, чем какой бы то ни было другой, ибо... в истории конституционного строя очень часто (для многих стран, по крайней мере) идея задолго предшествовала факту, и само государственное устройство создавалось на основании теории. Возникнув в эпоху абсолютизма, идея государства, осуществляющего требования естественного права, стала играть в общественном сознании роль руководящего принципа в деле политического творчества, сама претерпевая, конечно, изменения в этом процессе воплощения в политических формах отвлеченных начал свободы и равенства. Мы называем нередко конституционное государство государством правовым, так как в основу понимания его сущности кладется идея права, перед которым должна склоняться всякая власть, хотя бы даже и власть самого народа... Главным признаком гражданина свободного государства является в настоящее время не участие во власти, как во времена Аристотеля... а возможно наибольшей независимости от какой бы то ни было власти, обеспечиваемой в свою очередь подчинением и самой власти праву. Конечно, это господство права, как таковое, есть только идеал, к которому должно стремиться государство, — а идеал всегда идет впереди действительности, но весьма важно, что идеология современного конституционного государства строится на идее права, имеющего свой источник в нравственном достоинстве человеческой личности. Конституционное государство... есть государство народное, но мы можем сказать еще, что оно есть и государство правовое. Оно мыслится как существующее для народа

==234

КАРЕЕВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

и через народ, причем народ понимается в смысле бессословного гражданства, и мыслится, как подчиненное праву, которое в свою очередь понимается в смысле высшего регулятора жизни, ограждающего человеческую личность от покушений на нее хотя бы и со стороны самого государства. В связи с этим современное народно-правовое государство — в понимании передовых представителей политической мысли — совершенно отказывается от фикции «государства для государства», какой одинаково жили и античные демократии, и абсолютные монархии всех времен... государство всегда служит чьим-либо интересам, и кто распоряжается государством, тот из существования данной политической формы и извлекает для себя выгоду. В понимании передовых представителей политической мысли нашего времени выгодами государственности должны пользоваться все, чем на государство возлагается задача социального законодательства, имеющего целью коренное преобразование всей общественной жизни, начиная с ее экономической основы и кончая ее юридическими нормами. Такой задачи не могли себе поставить государственные формы былых времен: об аристократических республиках древнего и нового мира, о феодальной и сословной монархии, равно как и о бюрократическом государстве и говорить нечего, но то же самое относится одинаково и к античной демократии с ее замкнутостью, исключительностью и властолюбием, и к просвещенному абсолютизму, оправдывавшему свое существование служением общему благу. Только народно-правовое государство, складывающееся в наше время, в своем дальнейшем развитии призвано участвовать в разрешении великой социальной проблемы, поставленной XIX веком.

Печатается по: Кареев Н. И. Происхождение современного народно-правового государства: Исторический очерк конституционных учреждений и учений до середины XIX века. СПб., 1908. С. 2—15.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Кареев Н. И. Очерк истории французского крестьянства. М., 1881; Он же. «Падение Польши» в исторической литературе. СПб., 1888; Он же. Общие вопросы философии истории. М1883; Он же. История Западной Европы в новое время. Т. 1— 7. СПб., 1892—1917.

==235

00.htm - glava15

ковалевский максим максимович

(1851—1916)—юрист, историк, социолог, этнограф. В 1877—1887 гг. был профессором государственного права в Москве. Уволенный министром народного просвещения Дияновым, уехал за границу, где и оставался до 1905 г., читая лекции в Брюссельском и других университетах. После революции 1905 г. Ковалевский стал одним из организаторов и лидеров партии демократических реформ, стоявшей несколько правее кадетов. Был депутатом I Государственной Думы. В 1907 г. от Петербургского университета избран членом Государственного совета. В 1909 г. стал .одним из редакторов журнала «Вестник Европы». С 1914г.—академик. Ковалевскому принадлежат многочисленные труды по истории государственных учреждений, по истории политических учений, по вопросам первобытной культуры, социологии и этнографии. Одну из наиболее крупных работ — «Происхождение современной демократии» Ковалевский посвятил исследованию истории демократии первых четырех лет Французской революции. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ИЗ ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В РОССИИ

Государственный порядок, какой мы теперь видим в России, не всегда был таким; его никак нельзя назвать исконным порядком. В самом начале русской истории, до ^

==236

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

появления князей в Киеве, Новгороде и других русских городах, власть была в руках городского веча; вече — народное собрание. Изначала, говорит летописец, новгородцы и смольняне, и киевляне, и полочане, и все области сходятся на вече как на думу. Вече решало все дела. Когда появились князья, они стали оборонять землю, и к ним отошли суд и управление; но веча остались и при князьях. (...) Всего шире развернулась власть веча в Великом Новгороде. Начиная с XII века и до конца XV вече в Новгороде имело всю власть; оно начинало войну и заключало мир. Все должности были выборные; князя вече и выбирало, и — когда он был нелюб — показывало ему дорогу из Новгорода; новгородцы были «вольны в князьях». Князь не мог и налоги сам собирать, и пошлины прибавлять, а жалованье для себя получал из новгородской казны, какое положено. (...) Новгород был республика, только республика аристократическая; там преобладали знатные и богатые бояре.

Но не одни веча стояли русским князьям поперек дороги. Самым крупным государем в восточной Европе был в то время византийский император: он предъявлял к русским князьям свои права. В XI веке в византийской армии был один корпус в 6000 человек, состоявший из союзных русских, этот корпус русские князья постоянно должны были держать в Царьграде. Византийские императоры вплоть до XIV века считали русских великих князей своими придворными, называли их своими стольниками...(...)

С половины XIII века до конца XV удельная Русь была под татарским игом, и хан Золотой Орды назывался «Царем Русским», русские княжества были его «улусами» и князья — его «улусниками». «Когда восхотим воевать и повелим собирать рать с улусов наших на службу нашу»...—говорил татарский хан. И святой черниговский князь Михаил признал хана царем Божией Милостью; он говорил в орде хану: «Тебе, царь, кланяюся, понеже тебе Бог поручил царство». Подвластные «царю русскому» — хану татарскому удельные князья не были независимыми, самодержавными государями; они держались татарскою милостью. Русские были в подчинении Золотой Орде, и, по рассказу Флетчера, московские государи долго еще должны были исполнять унизительный обряд: каждый год в кремле, стоя перед ханской лошадью, кормить ее овсом из своей шапки. (...)

В конце XV века пала татарская власть, и подчинился Москве Господин Великий Новгород; в Москве начало слагаться царское самодержавие; в половине XVI века московский великий князь Иван IV венчался уже на царство. В том

==237

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

же XVI веке на юге, на Дону, возникла казачья демократическая республика. На Дон бегали из Московского государства крестьяне и холопы, которым тяжело жилось дома: на Дону они жили вольно, сами оборонялись от татар, сами решали и все дела; у них был общий круг и выборные на кругу атаманы. В Москве говорили, про казаков, что казаки «балуют», называли их ворами и холопами, но ничего с ними не могли поделать. Два века просуществовала донская республика, и только Петру Великому удалось сломить ее. На Днепре, в Малороссии, были свои вольные казаки со своей Запорожской сечью; при царе Алексее Михайловиче Малороссия, отпав от Польши, признала своим государем царствующего в Москве государя с его потомством, но сохранила по договору все свои вольности и даже право сноситься с иностранными державами. Но с Петра Великого стали падать вольности малороссийского казачества, а при Екатерине II была разрушена и сама Сечь Запорожская. Победило, в конце концов, московское самодержавие.

Но и в московском государстве, где выросла и сложилась самодержавная царская власть, она сложилась не сразу; нужно было много труда и борьбы, чтобы создать царское самодержавие.

Власть московских государей выросла из власти удельного князя московского; над ее созданием потрудились немало и сами князья, и различные классы московского населения. Каждый из этих строителей приносил что-нибудь свое на общую постройку. Что же приносил удельный князь

московский?

Удельный князь московский приносил с собою свою власть такую, как она была в удельное время, такую, как он сам понимал ее. Когда русские выходцы с Волхова и Днепра появились на Оке и на верхней Волге и заселили финские леса и болота, из всех новых поселенцев те, что были богаче и сильнее, выдвинулись вперед; это были удельные князья; они и стали первыми хозяевами нового края. Удельный князь в своем уделе был больше всего хозяин и меньше всего государь; утверждают даже, что он совсем государем не был. Для удельного князя его княжество было прежде всего не государство, а вотчина, его частная и наследственная собственность; он владел ею по праву наследования или потому, что первый занял место. Как всякий хороший, дельный хозяин, князь думал не о чужих интересах, а о своих собственных

Г-

==238

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

и старался лишь об одном: как можно меньше затратить и как можно больше получить. Так как в то время господствовало натуральное хозяйство, то и затрачивать и получать можно было почти исключительно натурой. (...)

В суде и в управлении московского государства сохранялись старые удельные привычки. Московский государь хозяйничал по-прежнему в своей вотчине, только вотчина его во много раз выросла, и хозяйство государево осложнилось. Старые порядки надо было приспособлять к новым, более трудным и сложным задачам; приспособление не всегда удавалось.

В старину удельный князь совет держал в боярской думе со своими боярами — дворцовыми приказчиками; теперь новые задачи были возложены на старый совет приказчиков, только совет этот сильно расширился. В более важных случаях боярской думы уже не хватало, и созывались другие, чрезвычайные, совещание и соборы.

Правительство созывало своих агентов и предлагало им обсудить тот или другой вопрос. При Иване III и Иване IV, в 1471 и 1551 гг., собирались вместе боярская дума, духовные власти, военное начальство. Иван III «мыслил» с ними «не мало» о предстоявшем походе на новгородских крамольников и вероотступников; Иван IV — о церковных непорядках, монастырском хозяйстве и о новом судебнике. В 1566 г. собирались боярская дума, духовные власти, военное начальство и торговые люди, сборщики казенных доходов и решали вопрос, можно ли продолжать неудачную Ливонскую войну и есть ли для этого нужные средства. В 1571 г. в особую комиссию специалистов приглашали сведущих людей и обсуждали переустройство охраны южной границы. Во всех этих соборах, собраниях и комиссиях не было ни разу ни одного выборного от населения народного представителя; это были чисто правительственные совещания, не желавшие считаться с народными интересами и прибегать к народному уму. (...)

VIII

(...) Затем на историческую авансцену выступила и против духовенства, и против боярства новая сила — служилое дворянство. Духовенству пришлось и терять, и выигрывать.

23"5

==239

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

Во время опричнины, когда дворянство отбирало у бояр их вотчины, этим крушением боярства воспользовались и монастыри и подобрали в свои руки обломки боярского землевладения. Когда же в 1570 г. опричники во главе с царем громили Новгород, были разграблены и двор архиепископа, и его казна, и ризница Софийского собора, и все новгородские церкви /и монастыри; то же повторилось потом и в Пскове, где забрали монастырскую и церковную казну, иконы, кресты, пелены, сосуды, книги, колокола. (...)

Служилое дворянство не имело ни столь больших земель, ни таких капиталов; тем не менее оно делало все возможное, чтобы втянуться в хлебную торговлю и расширить свое хозяйство. Даже те небольшие денежные суммы, какие давались служилому человеку из казны в придачу, помещик спешил вложить в хозяйство. И дворянское хозяйство неуклонно росло. (...) В отличие от шумных диспутов боярско-иноческих дворяне больше делали свое дело молча. Жертвами хозяйственного развития дворянства становились одни за другими крестьяне, посадские, бояре и духовенство. Когда дворянин получал поместье, на земле, данной ему, он находил мирно хозяйничавших крестьян; крестьяне считали своим неотъемлемым правом пахать яа себя эту землю; теперь являлся помещик, брал землю себе и обезземеливал крестьян. Согнанные с земли крестьяне должны были или арендовать землю, или наниматься в бобыли — рабочие, или уходить совсем, куда глаза глядят. (...)

XIV

(...) Мы проследили происхождение русского абсолютизма в московском государстве XV и XVI веков. В результате долгой и сложной классовой и политической борьбы уже в тогдашней Москве созрел тот порядок, отдельные элементы которого были позднее объединены в триединой формуле—«самодержавие, православие, народность» (народность в смысле национального учреждения — крепостного права). Все это уже тогда не только в жизни, но и в теории соединялось с террором; террором против «крамолы», террором против ересей, террором в защиту собственности; царь должен быть страшен, должен страхом народ спасать, чтобы подданные не поглотали друг друга как рыбы, по обычной злобе сами себя не схапали, так

Г-

К оглавлению

==240

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

говорили в Москве и иначе не представляли себе правительства, как в виде настоящей боевой террористической организации. Основанное на страхе, на ужасновениях, самодержавие московских государей не было мягким самодержавием. Монтескье назвал бы московское государство не монархией, но деспотией. (...)

(...) Работая долго рука об руку с царем, общество, главным образом дворянство, помогало ему восстановлять его царское самодержавие, вводить вновь и усиливать приказную администрацию, усиливать и улучшать войска, наполнять казну. Царскому правительству приготовлена была прочная опора. Скоро сказались плоды всего этого общего строительства. Земские соборы и патриарх выковали вновь самодержавие... и потом были им отброшены прочь за ненадобностью; крепостное право и приказные порядки расцвели пышным цветом. Таково было государство, выстроенное вновь самим населением, в его собственных интересах, в интересах «общего блага». Каковы были эти порядки и в какой мере служили они общему благу, легко видеть из следующего ряда фактов. В 1619 году, через 6 лет по окончании смуты, царю Михаилу пришлось уже учреждать новый приказ для приема жалоб на администрацию — «приказ, чтобы на сильных людей челом бьют». (...) Когда летом 1648 г. московский народ, выведенный из терпения, дождался на улице проезда государя и подал-таки ему жалобу, вельможи, как только государь проехал, «начали бранить народ, били некоторых из среды его кнутьями по головам, а иных даже сшибли с ног на землю». Народ отвечал градом камней; вельможи спаслись бегством во дворец; судью земского приказа и других ненавистных людей пришлось выдать народу, а воспитателя своего, боярина Морозова, головы которого тоже требовал народ, царь спас только тем, что при всем народе публично расплакался. Так на произвол и злоупотребления администрации народ, преимущественно посадские люди, отвечал мятежами и волнениями. Волновались и другие посады; царю была от челобитных «докука великая», и одним словом, как говорили тогда на Москве, «весь мир качался». Земские соборы тогда еще не были упразднены, и для успокоения умов был созван земский собор; тот самый, который своим Уложением закрепостил крестьян и освятил систему приказов. (...)

24Î

==241

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

XVI

(...) В громадном хозяйстве Петра Великого дело велось широко, в крупном масштабе; работа кипела, тем более, что сам хозяин поспевал всюду, и даже вельмож с депешами принимал где-нибудь на верфях, на верхушке мачты, где, стоя на веревочной лестнице, нельзя было даже сделать привычный реверанс. Но это крупное хозяйство работало несвободным трудом. Рядом с потерею прав шло усиление обязанностей. Войны, которые непрерывно вел Петр, требовали крайнего напряжения всех сил — военных и тяглых. Пришлось заводить всесословную регулярную армию, строить флот, усиливать даже службу дворянства; все служилые люди с земли служат, говорил Петр, а даром землями никто не владеет; и сравнивая дворянство с остальным «подлым народом», Петр находил, что дворянство только «ради службы благородно и от подлости отлично»; и повышая дворян в ранге только по мере службы, Петр «для знатной породы никому никакого ранга не позволял, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут и за то характера не получат». Тяглые люди были лучше прежнего уловлены в мелкую сетку подушной подати; гулящие люди, холопы, поповичи и излишние церковнослужители обложены налогами наряду с крестьянами и наряду с крестьянами расписаны за помещиками для удобства сбора казенных податей. (...).

XVII

(...) Екатерина еще в своем «Наказе» дала оценку тому самодержавию, которое ей пришлось отстаивать. По ее словам, самодержавие наиболее соответствует и расположению русского народа, и естественной вольности и из всех государственных порядков является для народа наименее вредным и самым неразорительным. (...)

XVIII

С конца XVIII века началась новая ступень в развитии дворянской монархии. При Екатерине сложился русский старый порядок; предстояло охранять его от дальнейших изменений.

Дворянство вело борьбу за сохранение своих привилегий, земель и крестьянского труда. Закрепощенные крестьяне не переставали волноваться, число умных помещиков повышалось

Î-

==242

КОВАЛЕВСКИЙ МАКСИМ МАКСИМОВИЧ

с каждым годом. Новая пугачевщина мерещилась и дворянам, и правительству; правительство начинало вмешиваться в отношения помещиков к крестьянам, начиная с указа о 3-дневной барщине Павла I, «чтобы три дня барину потели, а три дня жали свой загон», как выразился один поэт. Александр говорил своим сотрудникам, что «надо удовлетворить массу народа, которая, волнуясь и сознав свою силу, может стать опасной»; и он поручал губернаторам «секретное» наблюдение за помещиками и запрещал, и преследовал особенно яркие проявления помещичьей власти. Экономисты твердили, что государство не может быть прочно при угнетении класса классом, и что Пугачевы и Разины возможны и бывают везде, где есть рабство. Сами помещики начали говорить об отмене крепостного права, чтобы предупредить новые «насильственные и по жестокости своей ужасные внутренние возмущения». (...)

В самом дворянстве произошел раскол. В комиссии 1767 г. дворяне и купцы спорили за право владеть рабами; теперь некоторые передовые дворяне и фабриканты находили, что вольнонаемный труд выгоднее крепостного, что для развития земледелия и промышленности необходима отмена крепостного права. (...)

XIX

Передовая дворянская партия сошла со сцены при самом воцарении императора Николая. Декабристы унесли с собой на виселицу и в рудники Сибири идеи политической и гражданской свободы. Торжество старого порядка было в то же время торжеством рабовладения. Правительство Николая I опиралось на армию, бюрократию, полицию и на дворянскую массу крепостников, а освящение своей деятельности черпало в духовном ведомстве. (...)

(...) Правительство Николая I опиралось на крепостническое дворянство, правительство Александра II оперлось тоже на дворянство, только на либеральное, и действовало с ним в союзе. В этом было различие двух царствований. Но союз, вынужденный необходимостью, не был особенно прочен и был все время скорее борьбой, чем союзом. Приступая к реформе, правительство выдвинуло свою программу, либеральное дворянство — свою; программы эти далеко не были одинаковы. Собственно интересы

==243

00.htm - glava16

тихомиров лев александрович

(1852—1923)—общественный и политический деятель, публицист, литератор, религиозно-философский мыслитель. Родился в Геленджике в дворянской семье. Окончил керченскую гимназию. В 1852 г. поступил в Московский университет на медицинский факультет. Вел революционную пропаганду среди рабочих Москвы. В 1873 г. был арестован и более четырех лет провел в Петропавловской крепости. С 1879г.—член исполнительного комитета партии «Народная воля». В 1882 г. эмигрировал и издавал вместе с П. Л. Лавровым «Вестник Народной Воли». В 1888 г. отрекся от своих прежних убеждений и после письма царю в 1889 г. с просьбой о помиловании вернулся в Россию. Стал одним из видных монархистов, сотрудником «Московских ведомостей», «Нового времени», «Русского обозрения». В 1917 г. поселился в Загорске, от политической деятельности отошел. В его работах дан анализ революционного народничества, проблем либеральной и социальной демократии, парламентаризма, монархической государственности, церковной реформы. Анализируя три типологически самостоятельные формы власти — демократию, аристократию и монархию, Тихомиров пришел к выводу об исторической перспективности монархии. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

==245

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ДЕМОКРАТИЯ ЛИБЕРАЛЬНАЯ И СОЦИАЛЬНАЯ

СОЦИАЛЬНЫЕ МИРАЖИ СОВРЕМЕННОСТИ

«НОВАЯ ЭРА». МЕЧТАТЕЛЬНОЕ ЕДИНЕНИЕ РАЗУМА И ПРОГРЕССА В XVIII В.— РАЗРУШЕНИЕ МЕЧТЫ В XIX В.— ДЕМОКРАТИЗМ ЛИБЕРАЛЬНЫЙ. ДЕМОКРАТИЗМ СОЦИАЛЬНЫЙ. АНАРХИЗМ

(...) Требуя свободы, равенства и демократии, Руссо или Кондорсе, казалось им, основывались на точном анализе природы человека и природы общества. Они могли математически ясно показать, как, например, естественная свобода личности, проходя сквозь общественный договор, сказывается затем в известных формах политических вольностей, подобно тому, как луч света, проходя сквозь призматическую среду стекла, проявляется на экране в виде того или иного спектра. Требование демократического строя являлось не произвольным делом личного вкуса, а простым указанием объективного закона социальной природы. Ничего подобного не существует ныне. Выводы о необходимости политических вольностей затвержены наизусть, но посылки, из которых они только и вытекают, совершенно разрушены наукой. (...)

Говорят о народном представительстве, о том, что правление без представительства есть узурпация, о том, каковы наилучшие формы выборов, о том даже, что и меньшинство не должно оставаться без представительства. Но почему вообще нужно представительство, и даже — что собственно оно «представляет» — ни один человек не сумеет объяснить. Говорят нынче о свободе, но откуда она взялась и что означает — никому не известно, и менее всего специалистам-психологам, которые гораздо охотнее и толковее расскажут нам о роковых влияниях, принудительно определяющих действия человека. В этом отношении контраст двух веков разителен. (...)

==246

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ХРИСТИАНСКОЕ ОБЩЕСТВО, ОТРЕКШЕЕСЯ ОТ ХРИСТА.— НЕУДОВЛЕТВОРИМОСТЬ ЕГО СТРЕМЛЕНИЙ

(...) На самом деле основные понятия, на которых XVIII век начал строить новое общество, все составляют отголосок христианства. Понятие о достоинстве личности, ее свободе, общем равенстве, правах человека, предшествующих общественным правам, идея о природном совершенстве и усовершаемости человека — все это осталось от христианства с теми необходимыми искажениями, какие сами собой являлись при отрицании реальности духовного мира. В самих понятиях XVIII века об обществе явно материализированное воспоминание о церкви. С церкви скопировано представление об обществе как о некоторой коллективности, определяемой исключительно духовною природой человека. Космополитизм нового общества, таинственная народная воля, будто бы насквозь его пропитывающая, всем непонятно управляющая и при всех частных ошибках остающаяся непогрешимою — все это отголоски христианской церкви. Это на всех пунктах «Царство не от мира сего», втискиваемое в не вмещающие его рамки именно «сего мира»...

Действительно ценный элемент христианства составляют его нравственные понятия, высокая концепция личности. Новая эра именно и удержала их. Она отбросила лишь отживший, мистический элемент христианства. (...)

К этому привела и попытка XVIII века создать новое общество. Философия успела поставить такой идеал общества, пред которым личность, выработанная восемнадцатью веками христианского воздействия, согласилась преклониться. Но что же это за общество? Чистый мираж. Оно построено не на действительных законах и основах социальной жизни, а на фикциях, выведенных логически из духовной природы человека.

Как только попробовали устроить такое общество, немедленно оказалось, что предприятие немыслимо. Правда, успели разрушить старый исторический строй и создали новый. Но каким путем? Оказалось, что это новое общество живет и держится только потому, что не осуществляет своих иллюзорных основ, а действует вопреки им и в новой форме воспроизводит лишь основы старого общества.

==247

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

IV ФИКЦИЯ НАРОДНОЙ ДОЛЯ.— НАРОДНЫЙ ДУХ

(...) Что такое самый народ? К понятию о нем можно подходить с двух весьма различных точек зрения.

Всякий народ, во-первых, представляет нечто историческое целое, длинный ряд последовательных поколений, сотни или тысячи лет живших наследственно передаваемою общею жизнью. В этом виде народ, нация представляет некоторое социально-органическое явление с более или менее ясно выраженными законами внутреннего развития. В этом виде народ, нация составляет вместе с тем несомненный научный факт. Вся наша наука XIX века знает только этот народ, говорит нам только о нем. Но политиканы и демократическое направление рассматривают народ не в этом виде — исторического, социально-органического явления, а просто в виде суммы наличных обывателей страны. Это есть вторая точка зрения, которая рассматривает нацию как простую ассоциацию людей, соединившихся в государство, потому что они этого захотели, живущих по тем законам, какие им нравятся, и произвольно изменяющих, когда им вздумается, законы своей совместной жизни. (...)

НЕОБХОДИМОСТЬ ВЫДУМЫВАНИЯ НАРОДНОЙ ВОЛИ.— ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО И ПАРТИИ КАК ОРУДИЕ ЭТОГО.— РАЗЪЕДИНЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА И НАРОДА В ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ

(...) Демократические учреждения дополняются представительством и партиями. Представительство само по себе, конечно, есть фикция. Нельзя представлять того, чего нет. Но оно облегчает для народа «неудобоносимые бремена» теории и ограничивает выражение «народной воли», заставляя ее высказываться лишь в отношении лиц и программ. Это уже легче. Но и лицами, и программами способно интересоваться лишь меньшинство, по страсти, выгоде или убеждению более занимающееся политикой. Из этого-то маленького меньшинства возникают партии, одним концом коренящиеся в правительстве, а другим разжигающие народ и собирающие голоса. Так является правящее сословие. На-

==248

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

стоящая природа социальных явлений обращает в ничто все фантазии теорий и создает класс там, где вся задача теории состояла в уничтожении его. (...)

Вместо народоправства мы имеем тут парламентаризм и господство партий. С формальной стороны народом правят якобы его представители, якобы осуществляющие его волю, которой на самом деле нет и не было бы даже в том случае, если бы народ был предоставлен в решении вопросов свободному внутреннему самоуглублению. Однако и этого невозможно предоставить народу, так как государство не академия, и ему приходится дело делать, а не размышлять по несколько лет о всякой мелочи. Выдвигаются поэтому партии, правдами и неправдами внушая народу волю. Тут народ теряет уже всякую возможность самоуглубления. Он в лучшем случае обсуждает лишь те аргументы, которые ему подставляются партиями, и ставит решения, ими подсказанные. (...)

На выборах нужно было хоть считаться с народом, по крайней мере обещать, ослеплять, обманывать, увлекать. В правлении — народ совершенно исчезает. Правительство зависит не от него, а от той партии, которую представляет. Его обязанность, под страхом немедленного низвержения, служить партии, делать то, чего требует она, не делать того, чего она не желает. Пусть попробует министерство, посаженное монархистами, действовать в республиканском духе на том основании, что народ хочет республики? Оно будет не только низвергнуто, но заклеймено названием бесчестных изменников и обманщиков. Долг, честь, нравственная связь правительства — все это понимается лишь в отношении партии, а не в отношении народа. Правительство от народа безусловно отрезывается, оно не только не обязано, но и не смеет соображаться с народными желаниями или потребностями. Оно обязано слепо, беспрекословно служить своей партии. Такова не только практика, но самый принцип. Только партия имеет отношение к народу, но не правительство. Нет ни одной формы правления, в которой воздействие народных желаний на текущие дела было бы так безнадежно пресечено, как в этом создании теории, пытавшейся все построить на народной воле.

==249

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

VII

ПОЯВЛЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ.— ИДЕЙНАЯ СТОРОНА.— ПОЛНОЕ ПОДЧИНЕНИЕ СТИХИЙНЫМ СИЛАМ.—ПОЛНЫЙ БУНТ ПРОТИВ НИХ

По мере дискредитирования либерально-демократической идеи на смену ей все более резко и успешно выступает идея социалистическая. Сами социалисты рассматривают себя как нечто противоположное либералам, и до известных пределов они правы. Лягушка очень отлична от головастика. Но, тем не менее, это все-таки дети одной матери, это различные фазы одной и той же эволюции. При появлении и торжестве либерального демократизма социализм, немного раньше или немного позже, должен был явиться на свет. С другой стороны, без предварительной фазы либеральной демократии социализм — каков он есть — был совершенно немыслим и невозможен. (...)

VIII СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ.— АНАРХИСТЫ

(...) Так называемый научный социализм, социализм Карла Маркса, совершенно отрешается от внушений внутреннего духовного сознания и устанавливает почти механические законы социальной жизни.

Основу общественных явлений эта теория видит в законе обмена веществ, которым живет весь органический мир. На той ступени развития, которую представляет человеческое общество, обмен веществ является в сложной форме производства. Вся история человечества с его учреждениями, классами, войнами и революциями есть не что иное как история производства. (...)

Если в настоящее время социализм становится не утопией, не иллюзией, а реальным идеалом, то лишь потому, говорит теория, что его требуют условия производства. (...)

Анархисты, ненавидящие социальную демократию за такое уничтожение личности, говорят, что это не социалисты-революционеры, а социалисты-реакционеры. Выражение меткое. Научный социализм составляет движение, конечно, очень «передовое» как последнее слово материализма, но с точки зрения высоты и достоинства личности это учение и движение неслыханно реакционное. (...)

Î-

К оглавлению

==250

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

XII

ДИКТАТУРА РАБОЧЕГО КЛАССА.— НОВОЕ ГОСУДАРСТВО.— СОСЛОВНОСТЬ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОЯ. — АРИСТОКРАТИЯ И КРЕПОСТНОЕ СОСЛОВИЕ СОЦИАЛИЗМА

(...) Социальная демократия наших дней обязана своею силой именно тому, что она уже фактически расслоилась по специальным функциям и имеет уже очень порядочный правящий класс политиканов. Эти готовые кадры новых сословий социалистическое государство посадит на самую благодатную почву, так как организация труда требует многочисленных руководителей, а необходимость считаться с «волей» злополучного «самодержавного народа» поддержит тот многочисленный слой гипнотизаторов его и распространителей необходимых для того ложных сведений, который составляет различные фракции «интеллигенции». Современный верхний слой правящего класса в настоящее время не может вполне укрепиться именно потому, что «воля народа» не распространила своего влияния на экономические функции, и тут политиканствующему слою постоянно приходится наталкиваться на самостоятельную силу крупных и мелких собственников.

В социалистическом государстве политиканствующий слой получит полный простор дойти до окончательного развития, распространив свое влияние на экономическую сторону жизни, подобно тому, как этим кончали все правящие классы в истории, каким бы путем ни возникали они.

Социальная демократия уже теперь, задолго до своего торжества, вырабатывается применительно к этой цели. Ее верхний слой, вожаков и учителей, воспитывается в сознании того, что власть необходима, что массу народа нужно учить и направлять. Несмотря на остатки фраз «идеализированной буржуазии», этот слой искренне уважает только материальные условия, да «общество», в смысле целой организации, но никак не человека, не личность, не свободу, не равенство и тому подобные «мечтательные» понятия. Масса же воспитывается в духе замечательной дисциплины и умеренности. Самое общее «научное» миросозерцание, заменяющее в этой массе религию, внушает покорность материальным условиям и приучает сознавать ничтожество своей личности. Во время окончательной борьбы за торжество властвующий и подчиняющийся слои социальной демократии могут лишь еще более обособиться

25Ϊ

==251

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

и развиться. Затем начинается долгий период «диктатуры» когда придется железною рукой устраивать новые порядки. подавляя внутренние смуты и по всей вероятности ведя внешние войны. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, каким могущественным сословием выйдет из такой истории нынешняя социалистическая интеллигенция.

XIII

Всякий социальный строй (точно так же, как всякая данная цивилизация и как всякая отдельная группа, ассоциация и т. п.) развивается в направлении тех сил, которые заключаются в его типе так, как они сочетались в нем в эпоху рождения типа. Общий тип сопиально-демократиче ского строя и все условия рождения его предсказывают ново му обществу будущее, насквозь пропитанное деспотизмом, дисциплиной и централизацией. Но в то же время, подобно всем обществам мира, оно будет расслоено, и вся громадная принудительная власть его будет фактически (на первое время) находиться в руках слоя правящего, несравненно более могущественного, чем политиканы современной либеральной демократии. Поэтому все ничтожество, вся подчр! ненность личности, которая теоретически предназначается ей собственно пред обществом и пред материальными услс виями, фактически будет состоять в ничтожестве пред те) слоем, который руководит этими пресловутыми материал! ными условиями, а также управляет всеми делами, формир) ет общественное мнение и т. д. и т. д. Великий вопрос сощ ализма составляет то, вынесет ли масса кабалу или нет? (... ·

XIV АНАРХИЧЕСКИЙ БУНТ ПРОТИВ КОММУНИЗМА

(...) Либеральная демократия погибает не потом; чтобы при создаваемых ею режимах было невозможно жит] а потому, что нравственно не удовлетворяет личность, ποτί рявшую жизнь духовную и воображающую найти ее в жизн политической и социальной. Теперь личность обманывае себя мечтой, будто бы ее страдание происходит от недостс точного расширения области общественности, будто б) стоит эту общественность распространить еще больше — счастье будет найдено. На самом деле страдание происходи как раз от обратных причин. Когда социалистический cip ^

==252

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

явится и покажет, чего общество требует от личности, от этого самозаклания безличному Молоху отвернутся все. Не нужно общества! Пусть живут люди! (...)

XVI «СОБАЧЬЯ СТАРОСТЬ» ЦИВИЛИЗАЦИИ

(...) Отказавшись от религиозной идеи, человечество отказалось от единственно верного понимания своего места в природе, своей свободы, своей зависимости, от единственного источника нормальной жизни своей. Оно пытается с тех пор то совершенно отрицать законы социальной природы, то подчиниться им до степени невыносимой и невозможной для человека; оно пытается жить так, как если бы люди были действительно равны и одинаковы, и этим только подрывает возможность справедливых межчеловеческих отношений и учреждений, которые всемирным опытом и религиозным авторитетом выработаны применительно к факту физического неравенства людей и одинаковой возможности духовного равенства. Расстройства жизни гражданской, социальной и семейной, проистекающие от этого, приводят только к тому, что вместо общего равенства получается господство наиболее сильного и бессовестного, эксплуатация слабого и добросовестного. (...)

ПАНАМА И ПАРЛАМЕНТАРИЗМ *

(ЗАМЕТКИ И ВОСПОМИНАНИЯ)

(...) Ж. Ж. Руссо, пророк демократии, еще в 1762 году предвидел то, чего нынешние поборники демократии не замечают после столетнего опыта.

Выясняя условия, необходимые для проявления народной воли, Руссо настойчиво предостерегает против: 1) представительства (которое, по Руссо, в самой идее есть обман), 2) существования партий, 3) агитации, к чему-либо склоняющей народ. Эти три язвы он клеймит всею силой своего неподражаемого негодования, замечая, между прочим, что

Писано по поводу происходивших тогда «Панамских скандалов».

25~ξ

==253

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

при господстве партий «народная воля более не существую и осуществляемое мнение есть мнение частное». (...)

XIII

Собственно говоря, принцип народной воли требует прямого народного правления. Принцип и при этом условии не давал бы никаких хороших результатов. В Швейцарии есть право апелляции к народному голосованию (referendum) и предоставление утверждения основных законов прямому всенародному голосованию. Никаких полезных последствий от этого для разумности закона не происходит, да и практиковать такую роскошь демократизма возможно лишь при больших оказиях. В сущности это принпипное «баловство», а не серьезный ресурс законодательного устроения.

Но самое главное, что это за «народная воля»? где, в чем она реально существует? Народ твердо хочет одного — чтобы дела страны шли хорошо. Народ, исторически живший, составляющий нечто сплоченное, отличное от соседей, еще не разбившийся на непреодолимо враждебные группы, имеет еще другую волю: чтобы дела страны шли в известном духе, к которому он исторически привык и которому доверяет-

А засим в бесчисленных частных случаях, из решения которых слагается правление страны, народ не имеет никакой воли, разве по экстренным случаям — вроде мира или войны, или — вручения своего спасения такому-то популярному лицу. Немногими подобными случаями все и исчерпывается. Но собственно в текущих вопросах правления народной воли нет. (...)

Народ, говорят, может послушать знающих; ведь он хочет себе добра. Конечно. Но знающие люди — это люди, во-первых, занятые делом, почему именно и знакомы с вопросом; во-вторых, они упражняют свои способности вовсе не в красноречии, не в технике агитации. По части искусства одурачивать толпу, льстить ей, угрожать, увлекать ее, по части этого гибельного, ядовитого искусства агитации люди дела всегда будут побиты теми, кто специально посвятил себя политиканству. В политиканы подбираются люди специально, по природным способностям пригодные именно к этому ремеслу, свои способности они затем упражняют, наконец, они сбиты в партию, дружно действующую. Как же против них бороться человеку дела? Это невозможнейшая вещь, и в действительности народ, поставленный в такое положение, всегда идет не за знающими, а за искусными

==254

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

в политиканстве. Он играет преглупую роль и не может из нее выйти, хотя бы даже вполне сознал свое глупое положение. (...)

Такова действительность народной воли. Она есть игрушка ловких людей даже в том случае, если мы имеем непосредственное правление народа. Но непосредственное правление народа сверх того практически невозможно. Нельзя его собрать, нельзя и превратить весь народ в законодателей. Надо же кому-нибудь и хлеб сеять, и на фабриках работать. Наконец, у каждого есть своя личная жизнь, которая ему дороже политики. Вообще приходится прибегнуть к представительству.

Теоретически это — бессмыслица. Передавать свое право гражданина можно. Но передавать воли своей нельзя. Ведь я передаю ее на будущее время, для будущих решений по вопросам, которых еще нет. Стало быть, выбирая депутата, я ему даю право выражать ту мою волю, которой и сам еще не знаю. Выбор представителей имел бы осуществимый смысл только в том случае, если б я передавал свое право гражданина, то есть просто бы говорил, что данной личности доверяю вести мои политические дела, и в чем он законно поступит — спорить и прекословить не буду до конца срока полномочий. Но такая передача самого права самодержавия народа есть идея цезаризма, а не парламентаризма. Парламентаризм требует от страны представителей ее воли. мнения, желания, то есть вещи невозможной, явного обмана. Посылая своих депутатов, страна от своей воли на срок их полномочий не отказывается. (...)

XIV

Прежде всего, еще вопрос, кто захочет пойти? В экстренных случаях, когда требуется спасение отечества, в 1612 году в России, в 1789 году во Франции, в 1871 году там же, вообще в случаях экстренных, требующих временного и притом очень необходимого подвига, самопожертвования, конечно, захотят пойти лучшие люди, представители не той воли, какой требует демократическая теория, а духа и способностей страны, ее гения, — на помощь отечества явится цвет нации. Он выразит дух нации, максимум ее способностей; поэтому толпа в подобных решениях признает не свою волю, a свой идеал, не то, чего она может хотеть собственным бедным рассуждением, а чего она хотела бы, если бы была умна. Этот ум она оценивает (ибо он в ее Духе), признает решения, поддерживает их. Но это — торжественные моменты истории.

==255

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Во время простого правления, ведения дел — ничего подобного не происходит и не может происходить. Цвет нации, действительные представители ее гения, ее величия, заняты своим делом: ученый, медик, техник, фабрикант, земледелец — все находятся при своем деле и его не бросят, потому что любят его, вкладывают в него всю душу. Они только потому и лучшие люди, что имеют это чувство. В обычное время представители гения нации не пойдут в депутаты, особенно парламентарные. Парламентский депутат обязан выражать чужую волю. Для человека со своими идеями это вовсе не соблазнительно, даже противно. Он пойдет в Учредительное Собрание, но не в парламент. Он лучше останется при своем деле и при своих идеях. Сверх^того, для представительства воли нации нужно много людей. Депутатов должна иметь каждая местность, и их набирается много сотен. Если их труды оплачивать по высшей мерке, какую зарабатывает выдающийся человек страны, это будет страшно дорого для нее, да и непопулярно, потому что массы любят дешевое правительство. (...)

В общей сложности для человека, способного пробить себе дорогу на чем-нибудь более полезном, значение депутата не соблазнительно. Притом оно требует таких внешних способностей, которых у большинства лучших людей не бывает. Нужна бойкость речи, пронырливость, способность к интриге, неглубокие убеждения. Такие люди и подбираются на ремесло представительства.

На выборах они легче всего пройдут, даже в первый раз, когда еще нет сплоченных партий. Но партии эти уже давнымдавно сложились — тоже по необходимости. Так как общей народной воли по текущим делам правления нет, то приходится ее сочинять для народа, убеждать его, а это легче и удобнее делать, разложив всю сложную национальную жизнь по отдельным элементам, принципам, и затем из каждого логическим выводом построить программу. Сложное целое трудно понять избирателю, который, как средний человек, не очень обширного ума и знаний. Когда же ему представят упрощенную, партийную программу — она его осеняет и заставляет думать, будто он все понял. Конкуренция же искателей депутатства заставляет выдумывать такие программы, для которых даже и оснований нет в действительной жизни. Иначе, почему же я буду рекомендовать народу выбрать именно меня, а не моего конкурента? Нужно представить что-нибудь особенное, что бы меня отличало от других.

Партии, программы таким образом обязательно возникнут, сочинятся, хотя бы национальная жизнь еще была

==256

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

цела. Политиканы непременно расчленят ее сперва в программах, а потом — их же деятельностью расчленение национальной целостности жизни будет по мере сил укореняться уже и в действительности. (...)

А вообще, претендуя на депутатство, я должен примкнуть к какой-нибудь партии. Меня проводит не народ, а моя партия. Ей я всем обязан, от нее завишу, с нею должен сообразоваться. Народ для избирающегося — последнее дело. Его нужно побудить подать голос, а вовсе не узнать, какой у него голос. Избирательная кампания — это охота за голосами, а ничуть не опрос народа. Зайца не спрашивают, желает ли он попасть ко мне на стол, а ловят; его собственными желаниями интересуются лишь для уяснения, как именно его можно наилучше поймать. Так точно интересуются и народом на выборах.

И вот кандидатуры выдвинуты. Шум, треск, стены, оклеенные прокламациями и именами, разъезды, конференции, ложные слухи, взаимные клеветы, громкие слова, обещания корыстные, обещания сознательно ложные, подкупы и т. д. Народ шалеет: и раньше он мало понимал, а теперь уже и вовсе ничего не соображает. Величайшее искусство этой охоты не в предварительном подготовлении народа, а в каком-нибудь заключительном surprise, который срывает голоса в последнюю минуту, не давая уже времени передумать. Наконец, торжественная минута настала, голоса отобраны, подсчитаны, «народная воля» «сказала свое слово», и представители нации собираются в Palais Bourbon.

Что происходит дальше? Во время выборов с избирателями приходилось все-таки считаться. Но получив голоса и собравшись в палате, представители народа могут совершенно позабыть о нем вплоть до приближения следующих выборов. За все это время они живут исключительно своею партийною жизнью, развивая все качества кружковщины. Действительные обязанности депутат, в теории представляющий волю избирателей, имеет только в отношении своей партии. Бывают случаи, что избиратели под влиянием каких-нибудь вакантных политиканов, претендентов на будущие места забушуют. Тогда для влиятельного депутата оказывается нужным, как говорится, дать отчет избирателям. Это неприятная трата времени, которой подчиняются со всеми бесцеремонными приемами избирательной борьбы. (...)

Еще недавно (что и считалось логичною парламентарною идеей) министерство должно было быть правительством

ТИХОМИРОВ ЛЕВ АЛЕКСАНДРОВИЧ

какой-либо господствующей партии. Это — комиссары своей партии, обязанные исполнить только ее волю, а даже не волю целой палаты. Если бы министерство убедилось, что страна не хочет его политики, тогда как партия продолжает господствовать в палате и сенате, то оно все-таки обязано оставаться на своем посту и бороться против воли страны. Впрочем, о воле страны оно даже не смеет и думать иначе как в частных совещаниях своей партии. Поступить иначе со стороны министерства было бы узурпацией и изменой.

Это чисто партийное одноцветное правительство в современной Франции стало все больше заменяться смешанным партийным правительством. Чрезвычайная раздробленность палаты не дает такого господства одной партии, при котором возможно это «идеальное» министерство. Каждая партия видит, что ее людям не дождаться исключительного господства, и потому соглашается хоть на небольшое участие во власти. Составляются министерства смешанные, с основой, например, оппортунистскою, но со введением одного или двух радикалов, одного или двух замаскированных монархистов. Этот компромисс между партиями окончательно убивает официальное правительство. При одноцветном партийном правительстве деятельность его идет, по крайней мере, систематически, и, сверх того, вожаки партии, получившей господство, становятся главами официального правительства. Власть действительная и власть официальная сливаются. При смешанном партийном правительстве главы партий в члены его не вступают. Во-первых, их и не пускают противники, а, во-вторых, им самим не выгодно принять ответственность за дела министерства смешанного, осужденного, стало быть, на непоследовательность, бесцветность. простое влачение дел. (...)

XVI

Таким образом парламентаризм приводит официальное правительство страны к неслыханному доселе ничтожеству и бессилию. В области высшей политики оно находится в порабощении у негласных олигархов, вожаков партий. В области администрации оно перестает быть начальством для своих чиновников, которые приобретают самую вредную независимость и бесконтрольность своих действий. Страна, нация, остается без высшего органа правления, контроля, руководства. (...)

==258

Едва ли нужно доказывать, что не свобода, а жесточайший деспотизм ждет последователей Лафарга в его коммунистическом строе. Допустив действительно свободное передвижение и произвольную перемену занятий, мы бы получили совершенно невозможный хаос. (...)

Но, действуя в здравом уме и сообразно своим обязанностям, т. е. распределяя обязательный труд не только вообще, айв частности, по его отраслям, по отдельным городам, по членам отдельных ассоциаций — социалистическое управление совершает не что иное, как громадную организацию крепостного труда. Никакой «свободы» тут быть не может, труд обязательно закрепощается. Нельзя также допустить и вполне свободных перемен места жительства. (...)

Из-за чего же стараться? Свободный выбор занятия, конечно, несколько (хотя вовсе немного) способен поднять энергию работы. Но я уже доказывал, что обещание этой свободы невыполнимо. В общей сложности мы можем ожидать от коммунизма только строя крайне деспотического, ив то же время со слабою продукцией; можем увидеть лишь «нацию» рабскую и бедную. (...)

VII

(...) Где же выход, однако? Да есть ли он? Социальная жизнь, как здоровье человека, выдерживает расстройство только до поры до времени, до известных пределов. Перейдя их, не всегда можно исправить испорченное. Самое же главное: в этих односторонностях мы имеем пред собою не частичную ошибку экономической или политической доктрины, а проявление несравненно более глубокого расстройства в мыслях, чувствах и стремлениях людей. Исправление при этом крайне затрудняется, так как для борьбы с ложью не находится здорового опорного пункта. Против одной лжи выступает другая, и, кто бы ни победил — хорошего ничего не получается. Безвыходность такого положения особенно важно понять тем, кто еще не совсем вошел в него. Мы еще имеем общенародные начала, на которых способны столковаться люди самых различных

00.htm - glava17

коркунов николай михайлович

(1853—1904)—ученый, юрист, специалист в области государственного и международного права. В 1874 г. окончил Петербургский университет, в котором с 1878 г. читал лекции. Был профессором государственного права в Юрьевском (ныне Тартуском), а позднее, с 1884г.,—в Петербургском университетах. Н. М. Коркунов — сторонник позитивизма в праве. Ценность позитивизма видел в его методологии, опирающейся на факты, наблюдения. Рассматривал право как подверженное изменениям общественное явление. Институты народного представительства считал второстепенными. Гарантию законности видел в праве независимого и несменяемого суда. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

РУССКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО

Том I

ВВЕДЕНИЕ И ОБЩАЯ ЧАСТЬ ВВЕДЕНИЕ

Глава ГОСУДАРСТВО

3. ПОНЯТИЕ ГОСУДАРСТВА

(...) Отличительную особенность государства как особой формы человеческого общения составляет принудительное властвование. Государство есть прежде всего

26Î

==261

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

властвование. Недаром в международных отношениях, где государства действуют как обособленные целые, они называются державами (puissance, Macht). Этот признак государственного общения так ярок, стоит вне спора. Правда, в старых определениях государства он обыкновенно опускался. Но это объясняется тем, что до настоящего столетия государство отождествляли с обществом. Еще Руссо договор, которым, по его мнению, учреждалось государство, называл общественным договором. Общество стали отличать от государства только в настоящем столетии. Поэтому в старые определения государства и не заботились вносить признаков, которыми оно отличается от других форм человеческого общества, не принимавшихся вовсе в соображение. Но в новых определениях государства признак власти всегда стоит на первом месте, а в существе дела он и прежде не возбуждал

ни в ком сомнений.

Вопрос лишь в том, достаточен ли этот признак? Можем ли мы им одним отличить государство от всех других форм человеческого общения? В составе любого государства мы находим общественные .союзы, осуществляющие в отношении к своим членам принудительную власть. Такова, прежде всего, семья: члены ее подчинены принудительной власти главы семьи. Таковы, далее, общины и другие местные союзы, осуществляющие функции управления, а'вместе с тем и принудительную власть. Все это так, но власть, осуществляемая этими союзами, несамостоятельна. Глава семьи властвует над своими домочадцами лишь настолько, насколько это допускает государство. (...) Точно так же не самостоятельно и властвование местных союзов, входящих в состав государства. Деятельность их может быть очень широка, их власть очень значительна; но и они поставлены под контроль государства, предоставляющего им права властвования и наблюдающего не только за соблюдением установленных законом пределов власти, но и за тем, чтобы предоставленные полномочия власти осуществлялись согласно указанной государством цели. Совершенно в иные условия поставлено властвование самого государства. Никакой другой союз не предоставляет ему прав власти, никакой другой союз не указывает ему целей его деятельности. Власть государства не есть кем-либо другим предоставленная ему власть, а власть самостоятельная. Государство властвует не по делегации, не по поручению другого союза, а по собственному праву, самостоятельно. Таким образом, для характеристики государства необходимо добавить, что оно представляет собою самостоятельное принудительное властвование.

==262

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Самостоятельность не предполагает непременно неограниченности. Собственник имеет самостоятельную власть над принадлежащим ему имуществом, но власть его, оставаясь самостоятельною, может быть, и часто бывает, очень ограниченной. То же самое возможно и в отношении к государству. Обыкновенно государства представляют собою не только самостоятельное, но и неограниченное юридическое властвование. Таковы государства суверенные. Но государства могут образовать из себя федеративное целое — союзное государство — не перестав и сами быть государствами, а лишившись только суверенитета, неограниченности своего властвования. Установление самостоятельной союзной власти порождает юридическое ограничение власти отдельных государств, составляющих союзное государство. Швейцарские кантоны или Северо-Американские Штаты не безграничны в своем властвовании. Известные дела предоставлены исключительному ведению союзной власти, и тем самым установлена определенная граница власти кантонов или штатов. И тем не менее и кантоны, и штаты не сделались лишь подчиненными областями, а остались государствами, так как в том, что не включено в сферу компетенции союзной власти, они являются вполне самостоятельными: в этой сфере они, как и суверенные государства, властвуют по собственному праву, а не по делегации, не по уполномочию союза. Таким образом, отличительную особенность государственного властвования составляет, как на это справедливо указывали Лабанд и Еллинек, самостоятельность, а не неограниченность, не суверенитет. Государства могут быть, и обыкновенно бывают, суверенными, но это не составляет их необходимой принадлежности.

Государство не есть просто отдельный акт властвования, а состояние (état) установившегося властвования. Когда неприятель совершает военное занятие враждебной территории и властвует в ней силою оружия вполне самостоятельно, это еще не составляет государства. Военное занятие территории может перейти в государственное господство, но оно с ним не тождественно. О государстве как особой форме человеческого общения можно говорить лишь тогда, когда властвование уже установилось, а не только еще устанавливается силою оружия (...) Государство предполагает мирный порядок, признанный в целом обществом, составляющим государство. Где из-за власти идет колеблющаяся борьба, там или война, или анархия, но не государство. Государственное властвование есть установившееся, признанное, мирное властвование, предполагающее монополизацию всякого принуждения за органами

26^

==263

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

государственной власти. Словом, государство есть самостоятельное, принудительное и мирное властвование.

Можно, однако, найти случай властвования, подходящий под такое определение, но не составляющий государства. Я имею в виду властвование над рабами. Раб не субъект права, а объект, и притом объект частного права. Он то же имущество. Над сколькими рабами ни властвовал бы человек, как над своею собственностью, он будет все-таки только крупным собственником, а не правителем государства^..) Государственное властвование есть властвование над свободными людьми. (...)

Сведя все сказанное, мы получим такое определение: Государство есть общественный союз свободных людей с принудительно установленным мирным порядком посредством предоставления исключительного права принуждения только органам государства.

Заключающихся в таком определении признаков вполне достаточно, чтобы отличить государство от всякого иного общественного союза. Поэтому нет надобности включать в него, как это делает большинство публицистов, еще другие признаки: указание на происхождение государства, на его цель, органическую природу, национальный характер, связь с территорией и т. п. Дополнять определения подобными признаками было бы не только излишне, но и неудобно,— неудобно потому, что все эти признаки крайне спорные. (...) Так, современные государства, без сомнений, все неразрывно связаны с определенной территорией. Но относительно государств далекого прошлого необходимость такой связи с территорией, по меньшей мере, сомнительна. Во всяком случае, это значило бы определением предрешить в отрицательном смысле вопрос о возможности допустить существование государственной организации у кочевых народов. А между тем даже у оседлых народов первоначально территория вовсе не имела того значения в государственных отношениях, какое получила в настоящее время. Еще в греческих государствах нахождение на территории, им подвластной, не установляло подчинение местной власти и местным законам. Принадлежность к государственному общению определялась исключительно племенным началом — происхождением. Нечего и говорить, что органическая природа государств, национальный его характер и в особенности его цели являются самыми спорными вопросами политической теории и уже потому не должны находить себе места в определении, первое качество которого — объективность.

==264

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Самостоятельное принудительное властвование, являющееся основным признаком государственного общения, определяет собою все особенности государственного порядка. Так как только государство осуществляет самостоятельное властвование, то оно является в человеческом обществе как бы монополистом принуждения. И во внутренней жизни отдельных государств и в международных отношениях принуждение составляет монополию государства. (...)

Присвоение государством исключительного права принуждения представляет существенные выгоды для общественной жизни. Прежде всего, это приводит к значительному сокращению случаев насилия. Когда каждый сам охраняет силою свои интересы, охрана эта получает форму борьбы, слагающейся из более или менее длинного ряда обоюдных насилий (...)

Вследствие такого сокращения случаев насилия установление государственного порядка дает значительную экономию общественных сил. Те силы, которые бы иначе потребовались на борьбу, на отстаивание своих интересов силою, в государстве, оставаясь свободными, обращаются на мирную производительную деятельность. (...)

Но еще важнее обусловливаемая установлением государственного порядка π е ρ е м е н а в самом характере принуждения. Государство, монополизуя в свою пользу власть принуждения, тем самым ставится в необходимость принуждать не только в своем непосредственном интересе, но и в чужих интересах. Общественная жизнь часто приводит к таким столкновениям, которые не могут быть разрешены иначе, как силою. Раз государство запрещает принуждение всякому другому, оно должно в таких случаях действовать само, хотя бы дело его вовсе не касалось. Иначе самоуправство неизбежно. Сила вещей заставит нарушить запрет государственной власти. Слагающаяся этим путем необходимость для государства принуждать в чужом интересе получает огромное влияние на весь склад принудительной деятельности государства. (...) Органы государства, призванные силою охранять нарушенные интересы граждан и общественных союзов, делают это только по обязанности, и потому спокойно и бесстрастно. У них не может быть никакого побуждения простирать принуждение дальше или придавать ему более суровые формы, чем это требуется для достижения имеющейся в виду цели. (...) И вот, принудительные меры, таким образом, подчиняются уже не чувству, побуждающему к насилию, и не правилам только целесообразности, но и началам

2б1

==265

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

права и морали. Принуждение дисциплинируется правом, проникается этическими принципами, служит не грубому насилию, а высшим нравственным идеям. Первоначально это сказывается только в принудительной деятельности, осуществляемой государством в чужом интересе. Но резкое различие, установляющееся вследствие этого между различными проявлениями государственной власти, не может не вызвать сознания несправедливости принудительных мер, не подчиненных этическим требованиям. Это наглядно обнаруживается в различии, проводимом международной практикой и общественным мнением, между обыкновенными, т. е. посягающими на частные блага, преступлениями и преступлениями политическими, посягающими на самое государство. Сомнение в допустимости выдачи политических преступников основывается, конечно, главным образом на сомнении в возможности справедливого, беспристрастного к ним отношения потерпевшего от них государства. Усвоенный государством в одних случаях более справедливый, более согласный с нравственными началами образ действия мало-помалу делается общим, распространяется на всю принудительную деятельность государства, все более и более подчиняющуюся требованиям справедливости, и, таким образом, грубое насилие заменяется строго соображенными с правилами справедливости принудительными мерами.

Ко всему этому надо присоединить, что государство, сосредоточивая в своих руках всю власть принуждения в данном обществе, представляет собою могущественную силу, охраняющую за обществом обладание принадлежащей ему территорией и всеми связанными с нею богатствами природы и выгодами географического положения, защищающую общество от всякой внешней опасности, содействующую ему в осуществлении разнообразных задач общественного развития. Государство является важным культурным фактором, играющим первенствующую, руководящую роль в историче- '

ском развитии общества.

Отдельные акты принуждения всегда осуществляются отдельными людьми — иначе и быть не может. Государство как целое никаких актов принуждения совершать не может. Но когда отдельные лица совершают акты принуждения в отношении к другим гражданам, опираясь на подчинение, обусловленное сознанием ими общей зависимости от государства, принуждение получает совершенно иной характер, существенно отличающий их от актов частного насилия. Во-первых, такие акты принуждения имеют за собою всю ту силу, какая создается общим сознанием зависимости от государства. (...)

==266

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Во-вторых, если принуждение опирается на сознание зависимости от государства, это определяет в известной степени и самое содержание актов принуждения, их цели и условия. (...) Как представитель религиозной идеи вызывает в верующих подчинение, только когда говорит от имени их божества, так и правитель государства может пользоваться властью, только действуя во имя государства, а не во имя своих личных целей. (...)

(...) Не всякому действию можно придать вид действия, совершаемого в интересах государства. Поэтому и акт принуждения, опирающийся на общее сознание зависимости от государства, является по необходимости выражением не односторонней воли лица, его совершающего, а должен также сообразоваться и с существующими в данном обществе понятиями о государстве, условиях его существования и развития. Таким образом, и по своему содержанию акты государственного принуждения оказываются обусловленными не личными интересами принуждающих, а общим состоянием сознания всех членов государства, и принуждающих их и принуждаемых.

Принудительный характер государственной власти осложняет значительно ее воздействие на граждан. Сознание нашей зависимости от государства заставляет нас, во-первых, действовать так, как того, по нашему убеждению, требуют интересы государства; во-вторых, это же сознание зависимости от государства заставляет нас подчиняться и не противодействовать мерам принуждения, осуществляемым в интересах государства, от имени государства, хотя по существу мы и не считали эти меры необходимыми государству. Так, мы повинуемся закону, хотя бы и не находили его целесообразным. Мы подчиняемся вступившему в законную силу судебному решению, хотя бы и не находили в нем выражения действительной справедливости. Мы исполняем законные распоряжения и тогда, когда не считаем их умственными и разумными. Все это для того, чтобы не нарушить мирного порядка в государстве, от которого сознаем себя зависимыми. (...)

(...) Власть основывается на сознании людьми их зависимости от государства. Поэтому, чтобы вызвать по своей воле действие власти, надо располагать возможностью вызывать в людях это сознание зависимости и придавать ему то или другое содержание. Такою возможностью располагает тот, кто в глазах других людей является лучшим выразителем и истолкователем того, что над нами властвует. Так, если над человеком властвует представление о грозящей

26^

==267

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

смертью болезни, знахарь или врач, в искусстве которого убежден больной, может пользоваться неограниченною над ним властью. Так, набожный человек, в особенности угнетаемый раскаянием в содеянном грехе, подпадает власти того, кого считает истолкователем божественной воли, посредником между людьми и божеством. Точно так же сознание нашей зависимости от государства может быть направлено так или иначе тем, кто в наших глазах является лучшим выразителем требований интересов государственного общения. Подобное значение приобретается людьми различными путями: успехом на войне, находчивою умелостью в разрешении трудовых общественных вопросов, принадлежностью к роду, издавна стоящих во главе государства, и т. п.

И притом таким истолкователем не должен быть непременно один человек. Напротив, сложность и разнообразие отношений, из которых слагается государственное общение, естественно приводят к тому, что различные стороны государственной жизни находят себе и различных истолкователей. (...) И обыкновенно подчинение человека государству определяется частью им самим выработанными представлениями, частью тем, что подсказывают и истолковывают

ему другие. (...)

(...) Мы нередко подчиняемся человеку просто потому, что ему подчиняются другие, и не только потому, чтобы мы всегда считали других верными ценителями, лучшими судьями; а и потому также, что самый факт подчинения других уже увеличивает силу этого человека и создает уверенность, что все так и сделается, как он хочет. (...)

Кроме того, нельзя упустить из внимания, что и чисто личные качества человека могут подчинить нас обаянию его личности. Ум, сила, энергия, родовитость, богатство составляют немаловажные шансы успеха и в политической

карьере. (...)

Но воля таких лиц не составляет сама государственной власти. Их воля, в силу тех или других условий, получает только возможность направлять так или иначе действие государственной власти. Государственная власть образует лишь объект их воли...(...)

Тех, кто является в глазах людей истолкователем и выразителем властвующей над ними идеи, обыкновенно называют ее представителями. (...)

К пользованию государственной властью как силой, могущей служить осуществлению человеческих интересов, стремится так или иначе каждый, и отдельные лица, и целые общественные группы, каждый по-своему стараясь направить

Гб8

==268

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

действия власти. Отсюда и по поводу пользования государственной властью, как по поводу пользования всяким другим объектом, возникает столкновение разнообразных, противоречащих друг другу, борющихся между собой интересов. Сознание такого столкновения интересов, такой борьбы их между собою приводит к потребности их соглашения, к выработке начал, которыми бы определялось их разграничение, словом, к выработке юридических норм, регулирующих пользование государственной властью. (...)

Те лица, за которыми признается право распоряжения в определенном отношении властью, называются органами государственной власти. С точки зрения общепринятого понимания власти это наименование объясняется так, что органы власти суть органы проявления и выражения составляющей власть воли. Отвергая волевую теорию власти, я не могу, конечно, так понимать выражение «орган власти». Но из этого еще не следует, чтобы я не мог вовсе употреблять этого выражения. Орган не всегда обозначает орган воли. В первоначальном своем значении, даже напротив, орган обозначает нечто приспособленное к осуществлению телесных функций, хотя бы без всякого участия воли. Так говорят об органах кровообращения, питания, деторождения. Точно так же и в применении к общественной жизни говорят об органах благотворительности, кредита, статистики, печати, не предполагая, конечно, чтобы благотворительность или кредит имели свою волю. В таком же смысле, и не считая государство личностью, а государственную власть — его волей, можно говорить об органах государственной власти, понимая под этим, тех, за кем признано право на осуществление известных актов принудительной власти. (...)

Итак, сведя воедино все сказанное, мы приходим к такому заключению. Государственная власть есть сила, обусловленная сознанием зависимости от государства как общественного союза, в котором принудительно устанавливается мирный порядок. Как и все силы, могущие служить средством осуществления человеческих интересов, государственная власть является для людей предметом их стремления воспользоваться ею для своих целей, и насколько эти стремления разграничиваются юридическими нормами государственная власть становится объектом права. Те, за кем признаются права на распоряжение властью, суть органы власти; выполняемые этими органами действия составляют функции государственной власти.

Мы говорим все о принудительной деятельности государства. Но разве вся деятельность государства имеет такой

==269

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

характер? Разве деятельность его не выражается также и в попечении о развитии различных сторон общественной жизни — попечении, совершенно чуждом элемента принудительности? Разве государство не строит церквей, не заводит школ, музеев, библиотек, галерей, образцовых ферм, различных выставок, не проявляя при этом никакого принуждения? На все это должно отвечать отрицательно: государство не может действовать иначе, как принудительно. Если иногда, действуя, государство и не принуждает непосредственно, то все-таки, действуя, оно тратит материальные средства, всегда получаемые им принудительно. Каждая мера государственного попечения для осуществления своего требует материальных средств, получаемых посредством взысканий налогов. Поэтому с экономической точки зрения государство признается принудительным хозяйством (Zwangswirtschaft).

Государство предполагает не только принудительное, но вместе с тем и установившееся властвование. Только при этом условии в обществе установится мирный порядок. Иначе это будет состояние войны или анархии. Но это условие установленности властвования нельзя понимать в абсолютном смысле. Государственное властвование должно установиться лишь в общем и целом. Добровольное повиновение должно быть общим правилом. Но в отдельных случаях или даже в отдельных местностях государственная власть может встречать и противодействие и потому опираться в своем властвовании непосредственно на силу, без того, чтобы этим уничтожался государственный порядок. Напротив, невозможностью обойтись вовсе без принуждения и обусловливается необходимое существование государств как принудительного властвования. (...)

(...) Непосредственными участниками государственного общения являются только свободные, только те, которые не заслонены от государственной власти властью над ними частных лиц. Поэтому развитие государственной жизни всегда приводит к устранению частной зависимости населения. Установление непосредственного участия в государственном общении всего населения, без всяких ограничений и исключений, усиливает и упрочивает государственную власть. (...)

5. ЗАДАЧИ ГОСУДАРСТВА

(...) Чтобы быть сильным, государству приходится позаботиться о преуспевании народного хозяйства, и о распространении образования, и об обеспечении санитарных условий. Нельзя точно так же считать задачей государства осуществление всех интересов человечества. В числе их есть

Γ?0

К оглавлению

==270

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

чисто духовные интересы, к осуществлению которых власть неприложима. Властью нельзя выяснить истины, нельзя вселить в сердце человека веры. (...)

Монополизируя в своих руках принудительную власть, государство не может допускать самоуправной насильственной охраны частными лицами своих прав и потому должно приходить на помощь каждому, подвергающемуся насильственным или обманным действиям. Сюда относится судебная и полицейская деятельность государства.

(...) Принуждение требуется для устранения и таких опасностей, которые не заключаются вовсе в насильственных или обманных посягательствах, но вытекают из факта неустранимой зависимости людей друг от друга. Когда кто-либо, по невежеству или скупости, упорствует в непринятии необходимых санитарных или противопожарных предосторожностей или не исправляет грозящего падением здания, это представляет для других такую же опасность, как если бы он прямо злоумышлял против них. (...)

(...) Принуждение необходимо (...) и в тех случаях, когда кто-либо ставится почему-нибудь в положение монополиста. Мирная борьба с монополистом невозможна, а насильственные действия не допускаются государством. Поэтому и тут государство должно прийти на помощь, принудительно регулируя деятельность монополиста и этим возмещая недопускаемое государственным порядком противодействие ему частною силою.

Во всех рассмотренных до сих пор случаях государство действует как охранитель интересов отдельных личностей, его составляющих. Но этим не может ограничиться сфера его действия. Государство и само как одно целое имеет свои особые интересы. Уже самое возникновение государства предполагает известную общность интересов составляющего его населения. А затем и существование государства все более и более объединяет его население. Общность политической жизни и общность исторических судеб приводит неизбежно к выработке общих интересов и общих культурных идеалов. (...)

Наконец, государство есть постоянное общение, объемлющее не одно наличное, но целый ряд сменяющихся поколений. (...) Оно не может допустить хищнических способов хозяйства, приводящих в близком будущем к полному истощению естественных богатств страны; оно не может по той же самой причине не позаботиться о развитии в стране не одной добывающей, но и обрабатывающей промышленности, оно оберегает население от вырождения и вымирания, 27"i

==271

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

обеспечивает нарастающему поколению необходимое образование и т. д.

Если в отношении к отдельным личностям государство является исключительно охраняющей силой, в осуществлении этих общих государственных интересов проявляется творческое значение его деятельности. Ею создается и упрочивается могущество государства, расширяется территория государства, приобретаются удобные границы, богатые области, развивается народное хозяйство, повышается общественная культура.

С другой стороны, нельзя упустить из виду, что при всей широте государственной деятельности есть две области, для нее безусловно недоступные: это область веры и область знания. Средства, которыми располагает государство, бессильны в этой сфере. Принуждением нельзя возбудить чувство веры, нельзя выяснить или доказать истины. Правда, государства иногда задавались этими неосуществимыми целями. Но последствия получались всегда не те, каких ждали. Принуждение в области веры приводило или к изуверству, или к омертвению чувства веры; в области знания — к полному упадку научного мышления. А между тем без веры и знания государству невозможно обойтись.

Такое определение круга задач государства легко может вызвать сомнение: не слишком ли расширяются им границы государственной деятельности? Ведь вне этих границ окажутся только тогда две стороны человеческой жизни: область веры и область знания. Но вся внешняя деятельность человека окажется охваченной государством. Не равносильно ли это полному уничтожению всякой личной самостоятельности в сфере практической деятельности?

Едва ли такие опасения основательны. Не надо забывать, что государство не есть что-то такое само по себе существующее независимо от людей, его составляющих. Государственная деятельность слагается из действий тех же отдельных личностей. Ее задачи, характер, направление, формы определяются также волей людей. Все дело в том, кто именно из участников государственного общения пользуется наибольшим влиянием на определение направления деятельности государства. Из-за этого влияния между представителями различных общественных классов, различных партий идет постоянная борьба.

То или другое направление государственной деятельности есть всегда результат победы в этой борьбе той или другой партии, того или другого класса, тех или других личностей. Только эта борьба мирная, без применения принуждения, так как за обладание властью принуждения и идет

Г?2

==272

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

борьба. Если же захватившие в свои руки власть станут пользоваться ею в своих партийных интересах для подавления силою враждебных партий, то это вызовет и с их стороны применение также силы и приведет к революции.

И при широком развитии государственной деятельности индивидуальная инициатива не будет подавлена, если все население одинаково будет призвано к участию в политической жизни, если каждому будет открыта возможность добиваться того, чтобы его идеи получали определяющее значение для государственной деятельности, если состав государственных учреждений не будет иметь кастовой замкнутости, если они будут доступны притоку всех живых сил общества, всех выдающихся личностей. Тогда государственная власть и ее органы будут отзывчивы на все значительные веяния общественной жизни, их деятельность не станет вырождаться в неподвижную рутину, а будет способна отзываться на все новые запросы текущей жизни. Тогда каждое расширение государственной деятельности будет расширять вместе и поприще деятельности составляющим его личностям. (...)

6. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

(...) Современные публицисты объясняют государство как продукт закономерного исторического развития, независимо от произвола отдельных личностей. Но в ближайшем определении исторических условий возникновения государства замечаются большие разногласия. Различаются по меньшей мере четыре исторических теории происхождения государства: родовая, экономическая, теория завоевания и теория коллективной борьбы. (...)

Старые договорные теории государств, в особенности теория Гоббеза, исходили из совершенно ошибочного и произвольного предположения, что с установлением государства прежние враждебные отношения между составляющими его людьми совершенно прекращаются, война всех против всех сразу сменяется безусловным миром. Современные экономические теории государства с особенною силою выдвигают именно то положение, что и государственное властвование основано на непрерывающейся борьбе, на борьбе общественных классов за экономическое господство друг над другом. Но при этом повторяют ошибку отвергаемых ими отвлеченных теорий XVII и XVIII веков, только в другом направлении. Придавая особенное значение внутренней борьбе составляющих государство классов, они совершенно игнорируют внешнюю борьбу государств между собой.

27~3

==273

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

• Между тем, если принять в соображение влияние, какое должна оказывать на общественную жизнь международная борьба, явления общественной жизни получают совершенно иное освещение. Борьба общественных классов может породить только рознь между ними и господство самого могущественного из них, и господство притом исключительно в его собственной выгоде. Из взаимной борьбы общественных классов не может возникнуть чего-либо возвышающегося над ними, над их рознью и враждой, объединяющего их общностью интересов. Поэтому весьма понятно, что, обращая исключительное внимание только на совершающуюся внутри отдельных государств борьбу общественных классов, приходят к отождествлению государственной власти с властью господствующего общественного

класса.

Совершенно иначе представится нам дело, если принять в соображение не только борьбу общественных классов между собой, но и международную борьбу государств. Так как в этой борьбе государств участвуют нации как целые, со всеми составляющими их общественными классами, то борьба эта необходимым образом объединяет общественные классы, составляющие каждое государство, и приводит не к односторонней зависимости одного класса от другого, а к общей взаимной их зависимости друг от друга.

В самом деле, первые основные условия успеха в борьбе — это сила единства. А сила целого, конечно, обусловлена силой его частей. Не может быть могущественного государства, значительнейшая часть которого, рабочий люд, эксплуатируемый меньшинством капиталистов, находится в состоянии умственного и физического вырождения.

Не касаясь уже других, более сложных соображений, эксплуатируемая и потому приниженная масса слишком плохой материал для пополнения войска. От солдат требуется физическая сила, известная смекалка, сознание нравственного долга. Но может ли удовлетворить этим условиям малорослое, физически слабое, отупелое от непосильного труда, развращенное обстановкой фабричной жизни население?

Эксплуатация неимущих капиталистами, увеличивая

могущество одного общественного класса на счет всех остальных, тем самым расшатывает и подрывает могущество государства как целого. При других одинаковых условиях в международной борьбе успех будет обеспечен тому государству, где благосостояние распределено ровнее, где капиталистическая эксплуатация слабее, где масса населения

==274

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

более обеспечена необходимыми условиями физического, умственного и нравственного развития.

Нам могут, однако, пожалуй, заметить, что и борьба государств может быть сведена и к экономической борьбе, что и в основе международных отношений лежат все те же экономические отношения.

Но, во-первых, едва ли возможно объяснить международные отношения и самый факт существования многих государств одними экономическими условиями. Если бы, как это утверждают сторонники экономического материализма, действительно все общественные отношения, в том числе и международные, определялись в условиях современной культуры только господством капиталистов над неимущим людом, то, конечно, собственники всех капиталистических обществ должны были бы соединиться, образовать из себя род синдиката для общей и тем более верной и неуклонной эксплуатации пролетариата. Если такое объединение не совершается или, напротив, между капиталистическими организованными государствами идет непрерывающаяся борьба, значит, соединение и обособление людей в общественные союзы определяется не одной только зависимостью бедного от богатого, а еще чем-то другим, заставляющим бедных и богатых соединяться вместе для охранения и развития веками вырабатываемой национальной культуры.

Во-вторых, если и допустить, что все международные отношения имеют исключительно экономическую основу, во всяком случае, эта международная, хотя и экономическая, борьба по необходимости имеет совершенно иной характер и иное воздействие на общественную структуру, нежели внутренняя борьба общественных классов.

Борьба внутри государства предполагает и развивает рознь общественных классов. Борьба государств между собою, напротив, предполагает и развивает в каждом из борющихся единство, солидарность, сплоченность. Не может успеть в борьбе с другими государство, представляющее внутреннюю рознь. (...) И в мирном соперничестве в области промышленности, торговли, науки, искусств, нравственного влияния превосходство, конечно, будет всегда на стороне государства с более здоровой физически и духовно и с лучше обеспеченной материальной массой населения.

Международное соперничество государств, требуя для своего успеха внутреннего единства, сплоченности, по самому существу своему, ведет к большей солидарности составляющих государство элементов. Бедствия, какие влечет за собою война или вытеснение другим государством

27"5

==275

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

с Международного рынка, отзываются не на одном каком-либо общественном классе, а всегда на всем населении, и на имущих так же, как и на неимущих. Каждый ущерб, понесенный государством в своих международных отношениях, есть общая опасность для всех общественных классов, грозящая всему населению безразлично обеднением, гибелью самостоятельного общественного быта национальной культуры.

Раз будет принята во внимание не только борьба общественных классов внутри государства, но и столь же несомненно и реально существующее международное соперничество, то основой общественного строя, фактором, его определяющим, нельзя уже считать, как это делают представители экономического материализма, одну только зависимость неимущих от имущих. Международное соперничество в значительной степени парализует эту рознь общественных классов, объединяя их сознанием общей опасности от внешнего врага, выдвигая вперед общее достояние всего народа, имеющее большее значение, чем отдельные классовые интересы, осуществление которых, конечно, прежде всего предполагает охрану и развитие самостоятельной национальной культуры.

Все это приводит нас к признанию основной причиной, порождающей образование государств, международной борьбы, приводящей к большой сплоченности племенных общин, к возникновению в них объединяющей власти первоначально только на время войны, но затем устанавливающейся постоянно и в мирное время и обеспечивающей принудительно мирный порядок. (...)

ОБЩАЯ ЧАСТЬ

Отдел первый ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ РОССИИ

Глава ГОСУДАРСТВЕННОЕ ЕДИНСТВО

17. РОССИЯ — ЕДИНОЕ ГОСУДАРСТВО

(...) Россия — единое государство. Она никогда не образовала и не образует ни федерации, ни унии. Но ^

==276

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

с постепенным разрастанием территории России границы ее охватывали собою одно за другим множество самостоятельных прежде государств или владений других держав, и русская власть нередко сохраняла за присоединенными областями их местные законы и учреждения, предоставляя им иногда более или менее широкую местную автономию. В некоторых случаях автономия получала весьма значительный объем, что и подало повод иным исследователям в некоторых присоединениях России видеть унию с нею как бы самостоятельных государств. Бывало также, что соседние с нею государства подчинялись России, ставились в отношении к ней в вассальную зависимость, подчинялись ее протекторату.

Вопрос о том, представляет ли данный случай приобретения Россией новой области присоединение, инкорпорацию, вассальную зависимость, протекторат или соединение, унию, имеет огромное практическое значение. Если все части русской территории инкорпорированы, присоединены, они составляют ее подчиненные части. Русский монарх представляет тогда единую государственную власть, распространяющую свое действие одинаково на все области, подвластные ее скипетру, имеющую повсюду одни и те же права, одну и ту же силу. Как неограниченный монарх России, он является тогда таким же неограниченным властителем и каждой отдельной ее области. Как бы ни была широка автономия какой-либо подчиненной области, законодательная власть русского монарха стоит выше этой автономии, и в этом заключается достаточное обеспечение преобладания общерусских интересов над какими бы то ни было местными партикуляристическими стремлениями. (...)

Печатается по: Коркунов Η. Μ. Русское государственное право. Т. I. Введение и общая часть. СПб., 1914. С. 24—38, 58, 59, 61—64, 77, 96—99, 188—189.

==277

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

РУССКОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ ПРАВО

Том II ЧАСТЬ ОСОБЕННАЯ

Отдел первый ВЕРХОВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Глава I

ПОНЯТИЕ И РАСЧЛЕНЕНИЕ ВЕРХОВНОГО УПРАВЛЕНИЯ

1. РАЗЛИЧИЕ ВЕРХОВНОГО И ПОДЧИНЕННОГО УПРАВЛЕНИЯ

(...) Как бы широко и твердо ни была в государстве установлена законность, никогда все акты его властвования не могут быть сведены к простому исполнению существующих законов. Только формы властвования могут быть всецело определены законом, содержание актов властвования всегда и по необходимости остается в значительной части свободным, непредуказанным наперед законом. (...)

Глава II ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

4. ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

(...) Вся законодательная деятельность государственной власти представляет известное единство, именно в силу единства формы. Законодательные акты — высшая форма выражения велений государственной власти, они служат мерилом всех других актов властвования. Законодательным актом может быть отменен всякий иной акт государственной власти, а самые законодательные акты могут быть отменены и изменяемы только законодательным же путем. (...)

(...) Надо, чтобы законодательная власть была отзывчива на все нужды народной жизни, чтобы она не была чужда народу. Законодательные акты будут встречать в обществен-

==278

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

ном мнении тем большее к себе доверие и уважение, чем ближе законодательная власть стоит к народу, чем полнее и непосредственнее отзываются в ней все течения общественной жизни. (...)

5. ОСНОВНЫЕ ЗАКОНЫ

В некоторых государствах не только законодательство обособляется от правительства, но и само законодательство раздваивается. Различают законы основные, или конституционные, и обыкновенные и сообразно с этим власть учредительную и собственно законодательную. Конституция ставится выше законов, так что и законы имеют обязательную силу лишь под условием их непротиворечия конституции.

Основанием такому раздвоению законодательства послужило господство договорной теории установления государственной организации. Раз органы власти существуют в силу особого о том соглашения граждан и пользуются властью лишь в тех условиях, какие установлены этим соглашением, последовательность требует недопустимости изменения этими органами своего устройства и условий своей деятельности. Законодательная власть должна тогда ограничиться установлением законов в тех условиях и пределах, какие установлены общественным договором. Устройство самих органов законодательной власти и условия их деятельности определяются учредительной властью.

Предполагая произвольное установление государственного порядка, последовательно признавали и возможность установлением соответственных форм осуществления учредительной власти по произволу искусственно задерживать слишком быстрый ход изменения государственного порядка. Сложными, малоподвижными формами изменения конституции думали обеспечить государственному порядку твердость и устойчивость.

Эта точка зрения нашла особенно яркое выражение во французских конституциях революционной эпохи, установивших очень сложные и медленные формы изменения конституции, и в конституциях Швейцарии, учредительную власть признающих только за народом непосредственно. (...)

6. УСТРОЙСТВО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

(...) Решительный голос представительных собраний может быть или безусловным, или условным. Я называю безусловно решительным голос собрания, когда всякое его

27"5

==279

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

решение, положительное и отрицательное, окончательно решает законодательный вопрос, когда без принятия законопроекта большинством собрания он не может получить силу закона и когда вместе с этим одного такого принятия достаточно для придания проекту силы закона. Но бывает и так —· безусловную силу получают только отрицательные решения. Отвергнутый собранием законопроект уже не может стать законом, но принятый собранием проект может и не получить все-таки силы закона, если в монархии — монарх, в республике — народ или правительство этому воспротивятся, откажут в его утверждении, противопоставят решению собрания свое veto, свой запрет.

В монархиях это так наз. право veto принадлежит монарху и обыкновенно имеет безусловное значение, так что при отказе монарха утвердить законопроект, принятый собранием, он ни в каком случае не может стать законом. Но существуют из этого правила и исключения. В Норвегии король имеет только т. наз. суспензивное, а не абсолютное вето. Если три стортинга после двух последовательных выборов примут какой-либо законопроект, он получает силу закона независимо от королевского утверждения. (...)

В республиках остановить превращение в закон законопроекта, принятого собранием, может или народ — отвергнуть его на голосовании, или правительство. Право утверждения народным голосованием имеет всегда абсолютный характер. Отвергнутый голосованием проект ни при каких условиях не может стать законом.

Различие тут существует в другом отношении. Осуществление монархом абсолютного права утверждения законопроектов всегда имеет обязательный характер. Без утверждения монархом законопроект не может получить силы закона, хотя и был принят народным голосованием.

Народное голосование законопроектов не всегда установляется обязательно; оно может быть и факультативным, когда оно производится лишь под условием заявления о том в определенный срок требования со стороны определенного числа граждан. В таком случае проект может стать законом с молчаливого одобрения народа, не требующего голосования. (...)

(...) Основания предпочтения двухпалатной организации довольно разнообразны. (...) Обсуждение законодательных вопросов двумя палатами предупреждает возможность случайных решений, состоявшихся вследствие случайно образовавшегося при неполной наличности депутатов большинства, вследствие минутного увлечения красноре-

Г-

К оглавлению

==280

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

чивою речью, вследствие впечатления каких-нибудь особенных событий и т. п. Если в одной из палат получится такое случайное решение, это тем самым побудит другую палату отнестись к вопросу внимательнее и спокойнее. Требование, чтобы законопроект был принят согласным решением обеих палат, ослабляет исключительное значение большинства. Тут решение вопросов не сводится к простому механическому счету голосов, так как требуется соглашение двух самостоятельных и разнородных по составу коллегий. При двух палатах устраняется резкое противоположение правительства и народного представительства, так как одна из палат естественно является посредником в столкновениях другой палаты с правительством. Разделение парламента на две палаты составляет необходимый противовес неограниченности законодательной власти как высшей в государстве. Раздвоенная, она в самой себе будет заключать сдержку, ограничение, которого не находит извне. Наконец, существование двух палат дает возможность представительному собранию полнее и вернее отразить в себе все разнообразие интересов, составляющих содержание общественной жизни. Разнообразные системы представительства все имеют свои недостатки, все представляют некоторую искусственность, ставят результат выборов хотя отчасти в зависимость от чисто технических условий выборной организации (...) А две палаты дают возможность совместного применения различных систем представительства, недостатки которых могут быть, таким образом, взаимно уравновешены и парализованы.

Из двух палат одна, более многочисленная, ближе стоящая к народу, более демократическая по составу, обыкновенно называется нижней, или второй, другая — первой, или верхней. Официальные названия палат довольно разнообразны. Нижняя палата Англии именуется палатой общин, во Франции — палатой депутатов, в Северной Америке — палатой представителей, в Норвегии — одельстинг и т. д. Верхняя палата носит название палаты пэров, палаты господ, сената, лагтинга.

Нижняя палата везде составляется из выборных представителей. Верхние же палаты имеют самую разнообразную организацию. Наименьшую самостоятельность и обособленность представляет норвежский лагтинг, избираемый общею совокупностью выборных представителей, стортингом, из своей среды в количестве одной четвертой всех членов стортинга. При подобной организации верхней палаты могут получиться лишь те выгоды, которые обусловлены просто фактом существования двух палат, а не разнородностью их

28~1

==281

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

состава. В Бельгии, Голландии, Швеции и во всех республиках верхняя палата состоит, так же, как и нижняя, вся из выборных членов, но только избираемых особенным порядком. В Бельгии эта особенность ограничивается только более высокими условиями избираемости по возрасту и платежу налогов и большею, именно двойною, продолжительностью полномочий сенаторов сравнительно с депутатами. В Голландии и Швеции, кроме более высоких условий избираемости, самое собрание совершается не непосредственно народом, а провинциальными собраниями. Во Франции избрание сенаторов предоставлено особым коллегиям из представителей местных советов (...) В Италии сенат составляется весь из пожизненных членов по назначению короля. Во всех других государствах Европы состав верхней палаты смешанный, кроме Англии (...); наследственные члены имеются в верхних палатах германских государств, Австрии, Венгрии, Испании. К ним присоединяются еще члены ех fficio, по королевскому пожизненному назначению, и выборные. В Португалии верхняя палата состоит из пожизненных членов по королевскому назначению, членов ex officio и выборных. В Дании — только из пожизненных по королевскому назначению и выборных.

Обе палаты, верхняя и нижняя, обыкновенно имеют одинаковое участие в обсуждении законодательных вопросов. Только в Норвегии и Голландии право законодательного почина ограничено одной нижней палатой. В других государствах лишь относительно финансовых биллей установлено, что они должны получать свое начало в нижней палате.

Печатается по: Коркунов Η. Μ. Русское государственное право. Т. II. Часть особенная. СПб., 1909. С. 42— 46, 57—61.

УКАЗ И ЗАКОН

Глава ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

(...) Источником исполнительной власти служит осуществляющее самое себя в своей действительной жизни госу-

Г-

==282

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

дарство. Ее содержание не может поэтому быть иным, как осуществлением идеи государства. Она находит это содержание прежде всего в определенно формулированной воле государства, в законе; но она не может и не должна довольствоваться только формальным законом. Она должна, напротив, проникнуться требованиями, вытекающими из идеи государства; она должна хотеть только то, что сама признает содержанием этой идеи; она противоречит своей собственной сущности, если хочет чего-нибудь другого; она должна поэтому сама сознать всю задачу, осуществление которой требует государственная идея; и именно проникновение этой идеей, этим сознанием делает ее живым членом государственного организма.

Закон никогда не определит всех отраслей и задач управления: частью они слишком многочисленны, частью слишком изменчивы и обусловлены местными условиями. Поэтому деятельность управления нуждается в воле, которая бы его регулировала. А так как для нее нет закона в тесном смысле, то исполнительная власть должна сама от имени государства определять эту волю для отдельных случаев. Такой акт воли исполнительной власти называется указом. Указы исполнительной власти создают поэтому также право для отдельных отраслей управления.

Исполнительная власть призвана осуществлять сущность государства, и именно в мире внешних явлений она есть орган всего положительного осуществления государственной идеи. (...) Исполнительная власть должна поддерживать идею государства среди разнообразия местных и временных условий; мало того, она должна постоянно выполнять закон, идти дальше его, понимать его шире, чем само законодательство, ибо, где недостает закона, она сама есть высшая власть. Поэтому нет ничего более неразумного, как говорить о подчинении исполнения закону, так как закон сам есть только формальное выражение этой идеи государства в отдельной области (...) Недостаточное признание и недоверие к исполнению могут быть поэтому объяснены только исторически; в действительности эта функция во всяком случае не легче и такая же важная, как и законодательство.

Правительственная власть есть самостоятельно мыслимая деятельная воля государственной власти. Ее самостоятельность всегда равна самостоятельности фактов, с которыми приходится государству иметь дело. Как всякая деятельная воля, она проявляется в трех формах: в форме воли самой по себе, указной власти; в форме создания средств своего существования, организационной власти; и в форме

2Й

==283

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

внешней деятельности, полицейской и принудительной

власти.

Первая основная форма, или первое содержание правительственной власти, возникает таким образом через ее отношение к воле государства или к закону. Конечно, закон есть высшая... господствующая над волей исполнительной власти форма государственной воли. (...) Между тем воля государства необходима и там, где закона недостаточно или его вовсе нет. Исполнение, без которого обойтись нельзя, должно поэтому своею волею восполнить недостаток закона. Эта власть правительства своею собственною волею восполнять или заменять закон и есть указная власть, Verrordnungsgewalt. Она относится к сущности исполнительной власти и составляет поэтому ее имманентное право. Поэтому невозможно такое состояние, при котором в государстве существовали бы только одни законы без

указов.

Закон, согласно своей высшей природе, истекает всегда

из общего сознания государственной жизни и стремится поэтому к достижению двоякой цели. С одной стороны, он имеет своей задачей во всех фактических отношениях уловить и выделить однородное, с другой — установить относительно этого однородного волю государства. Поэтому закон имеет дело с принципами, с сущностью вещей, а не с их случайной и переходящей формой. Указ, напротив, отправляется прежде всего от факта и с ним от частностей и изменчивости. Он установляет поэтому не принципы деятельности государств, а ее непосредственные цели; он имеет в виду не истинное, а целесообразное.

Поэтому закон и указ не формально только, но и внутренно различны. Но оба они одинаково необходимы, и всякая деятельность государства непременно определяется и законом, и указом. Только оба они вместе составляют истинную волю государства. (...)

(...) Таким образом само собой складывается, что и исполнительная власть не только делает частные распоряжения, но устанавливает общие правила, и чем шире развивается управление, чем разнообразнее его задачи, тем большее развитие получает и нормирующая деятельность администрации. (...)

==284

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Глава III ПРИРОДА ВЛАСТИ

(...) Абстрактный же характер законодательных постановлений определяет собою и самые условия действия закона, приводя к тому, что господством закона лишь весьма условно обеспечивается господство действительной воли законодателя. Применение абстрактных правил к конкретным случаям не совершается само собой: оно необходимо требует участия сознательной деятельности, заключающейся в подведении конкретного случая под данное абстрактное правило. В этом и состоит толкование закона, без которого невозможно его практическое применение. Истолкователь закона есть необходимый посредник между законом и подлежащими его действиям конкретными случаями, и конечно его личные качества, его убеждения, интересы не могут не влиять на то, как именно истолкует он закон, не могут не отразиться в его толковании.

Для обеспечения действительного, безусловного и исключительного господства воли законодателя потребовалось бы, чтобы он не только издавал законы, но сам и истолковывал их. (...) Воля законодателя, как и всякая человеческая воля, меняется, и потому, истолковывая сам изданные им законы, законодатель может, под видом аутентического толкования старых, установлять в сущности новые законы, придавая им обратное действие. Для того, чтобы содержанию законов придать определенность, устойчивость, независимость от последующих изменений воли законодателя, необходимо право толкования законов предоставить не законодателю, а другим органам, самостоятельно выясняющим содержание закона на основании объективных данных. Этим устраняется возможность изменять содержание закона после его издания. Но вместе с тем этим открывается возможность установления такого понимания закона, которое будет совершенно не соответствовать действительной воле законодателя. (...) А к этому присоединяется еще и то, что на практике законы применяются не как вполне обособленные, независимые друг от друга отдельные постановления, а как единая целостная система, в которой смысл и значение каждого отдельного постановления определяется его соотношением ко всей совокупности других постановлений. Значение и смысл отдельного

28^

==285

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

законодательного постановления нередко совершенно меняется в зависимости от того положения,, какое оно занимает в общей системе законодательства. (...)

Таким образом даже и в господстве закона не всегда и не безусловно проявляется господство воли тех, кто издает

законы. (...)

Если бы идеал законности заключался в безусловном господстве воли законодателя, законы должны бы были по мере развития законности управления из абстрактных правил превращаться в частные конкретные веления. Если цель развития государственной жизни в том, чтобы обеспечить возможно полное и безусловное господство воли властвующего, нет ни малейшего основания требовать, чтобы воля эта выражалась непременно в форме абстрактных правил, установляемых лишь для предполагаемых в будущем, лишь для возможных, а не для действительно уже существующих фактических условий. Предположительное, гипотетическое выражение воли никогда не может представить той же определенности, как воля, прямо относящаяся к данному конкретному случаю. Поэтому Платон, считавший идеалом государственного устройства безусловное господство в нем мудрого, не признавал уместным существование законов в идеальном государстве. (...)

Законный порядок представляет собою не просто лишь особый способ осуществления воли властвующих, а всегда и непременно приносит с собою и некоторое ограничение безусловного господства их воли. В господстве закона воля законодателя всегда комбинируется с волею тех, кто применяет закон к конкретным случаям. Применяют закон не машины, а живые люди, имеющие свои религиозные верования, .свои нравственные убеждения, свои понятия о праве, и все это не может не влиять на то, как они станут понимать существующие законы и истолковывать их в применении к отдельным конкретным случаям. Господство закона может вполне совпасть с господством воли законодателя только при полном согласии этой воли с господствующими в обществе нравственными и юридическими понятиями. (...) Воля законодателя как бы преломляется, проходя через сознание применяющих закон, и потому уклоняется от своего первоначального направления. И это вовсе не необходимое только зло, а положительное, несомненное благо. Только благодаря такому преломлению воли законодателя в общественном правосознании законность и отличается от произвола деспотизма, только благодаря этому законность и дает обеспечение права, свободы, личной самостоятельности. (...)

==286

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Подчинение государству подданных включает в себя нечто большее, чем пассивное исполнение обращенных к ним велений. Подданный сознает над собою власть государства и тогда, когда никаких велений органов государственной власти к нему не может быть обращено. (...)

История представляет не мало примеров того, как при полном разложении государственной организации в гражданах сохранялось живое сознание их политического единства, их зависимости от судьбы государства, и народ, не понуждаемый ничьими велениями, напрягал свои последние силы и ценою тяжелых жертв спасал свое государство, возрождая его к новой жизни.

Да и в обыкновенных условиях государственной жизни граждане не ограничиваются одним пассивным исполнением велений правительства. Они дают государству гораздо больше простого исполнения велений. Они сами идут навстречу его требованиям; активно и по собственной инициативе поддерживают его могущество, содействуют его развитию — и ко всему этому они признают себя обязанными; видят в этом свой гражданский долг, а не в одном исполнении того, что им прикажут другие. Гражданин выполняет свой долг подчинения государству не только, когда исполняет веления правительства, но точно так же, если еще не больше, и тогда, когда он стремится разъяснить и предупредить ошибки или злоупотребления правителей.

Если бы подчинение граждан государству свелось только к одному исполнению обращенных к ним велений, государство не могло бы существовать — оно бы неизбежно распалось. Авторитет велений органов власти основывается, конечно, не на внешней физической силе. Органы власти во всех государствах составляют меньшинство. Долженствующих подчиняться велениям всегда больше, чем повелевающих. Авторитет велений власти основывается всегда в конце концов на признании их обязательности со стороны общества. (...)

Власть над нами государства выражается не в том только, что оно принуждает нас к пассивному повиновению, а также в требовании осуществлять функции власти. Обязанность гражданина не в том только, чтобы повиноваться другому, а в том, чтобы при одних условиях повиноваться, при других — самому другим повелевать. Не только подчиняющийся судебному решению, административному распоряжению, закону, но и сами судьи, администраторы, законодатели, осуществляя эти акты государственного властвования, одинаково исполняют тем обязанность, налагаемую на них властью государства. (...)

28?

==287

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

(...) Принудительный характер государственной власти осложняет значительно ее воздействие на граждан. Сознание нашей зависимости от государства заставляет нас, во-первых, действовать так, как того, по нашему убеждению, требуют интересы государства; во-вторых, это же сознание зависимости от государства заставляет нас подчиняться и не противодействовать мерам принуждения, осуществляемым в интересах государства, от имени государства, хотя бы по существу мы и не считали эти меры необходимыми государству. Так мы повинуемся закону, хотя бы и находили его нецелесообразным. Мы подчиняемся вступившему в законную силу судебному решению, хотя бы и не находили в нем выражения действительной справедливости. Мы исполняем законные распоряжения и тогда, когда не считаем их уместными и разумными. Все это для того, чтобы не нарушить мирного порядка в государстве, от которого сознаем себя зависимыми. (...)

(...) Устойчивая организация государственного властвования имеется только там, где конкретным правителям подчиняются как представителям какого-либо высшею начала, независимого от изменчивых личных условий. Подчиняясь правителю, подчиняются не ему лично, как данной конкретной личности, а как бы внешнему выражению в нем чего-то высшего, объективного, постоянного. (...)

Глава IV СОВМЕСТНОСТЬ ВЛАСТВОВАНИЯ

(...) Государственная власть есть сила, основанная ΐι,ι сознании людьми своей зависимости от государства. Поэтому носителем государственной власти являются не одни органы власти, а все государство, все граждане. Их сознание своей зависимости от государства создает ту силу, которая объединяет государство в одно целое. Органы же власти су ι ь только распорядители, диспозитарии этой силы. Единство государства не в единстве воли этих органов, а в единстве тон силы, которой все они распоряжаются.

==288

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

Государственная власть — единая сила. В ее единстве — основа единства и самого государства. Но направляема государственная власть может быть и не единою волею, а многими, вполне самостоятельными, даже борющимися между собою. Поэтому единство власти не делает необходимым и единства органов власти, их подчинения непременно одной все направляющей воле. При полном единстве власти органы ее могут быть вполне независимы, являясь каждый выразителем совершенно самостоятельной воли. (...)

Глава V ЗНАЧЕНИЕ И СИЛА УКАЗОВ

Указ есть общее правило, установляемое в порядке управления. Указ отличается от закона отсутствием законодательной формы: от других актов управления — тем, что им установляется не частное распоряжение, а общее правило. Из этого определения указа само собой явствует, что содержание указов может быть самое разнообразное. Достаточно, чтобы было общее правило, все равно какое. Указы могут относиться ко всему тому, что составляет предмет деятельности государственного управления. Но юридическое значение имеет, конечно, лишь то различие в содержании указов, которым обусловливается различие и в их обязательной силе.

Таково именно различие указов, установляющих юридические нормы, и указов, содержащих лишь правила целесообразности, нормы технические. Первые называются юридическими указами (Rechtsverordnungen), вторые — указами административными (Vermaltungsverordnungen) или, точнее, техническими, так как «административный» не предполагает непременно противоположности «юридическому».

Различие указов юридических и технических имеет очень важное практическое значение. Указы технические, определяющие общие правила целесообразного осуществления какой-нибудь отдельной задачи управления, составляют внутреннее дело самой администрации. Они дают указания лишь органам администрации, а не частным лицам и потому не подлежат обнародованию во всеобщее известие (...)

Совершенно иной характер имеют юридические указы. Установляя юридические нормы, они тем самым обусловливают собою установление прав и обязанностей и для частных лиц. Их значение не замыкается поэтому только внутренней сферой самой администрации. Они распространяют свое действие и на частных лиц, не принадлежащих к составу

==289

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

администрации. Поэтому они требуют, так же как и законы, обнародования во всеобщее известие. (...) Юридические указы действуют только на будущее время. Как нормы права, они обязательны не только для администрации, но и для суда, и обязательное толкование их содержания составляет

дело судебной власти. (...)

Деятельность администрации на каждом шагу неизбежно приходит в соприкосновение с разнообразнейшими интересами частных лиц, разграничение которых с интересами администрации не определено законом. Административная власть не может относиться к этим интересам безразлично и безучастно. Ими определяется отношение к администрации того общества, среди которого и для которого она действует. От этого отношения зависит в значительной степени успех и плодотворность самой административной деятельности. Поэтому администрации необходимо занять определенное положение в отношении к этим интересам, разграничиться с ними так или иначе. (...) Такой указ, установляющий нормы разграничения интересов, и будет юридическим указом.

Юридические указы могут быть весьма разнообразны. Разграничение интересов администрации и частных лиц может выразиться в наложении на граждан обязанностей, в ближайшем определении порядка выполнения уже-установленных законом обязанностей, в определении порядка и способов надзора со стороны администрации за действительным выполнением обязанностей, в установлении для граждан новых прав, в определении условий дачи и эксплуатации концессий и, наконец, в определении порядка пользования услугами администрации, а также государственными учреждениями и сооружениями. (...)

Указы трех других категорий, определяющие порядок надзора за действительным исполнением подданными их обязанностей, условия дачи и эксплуатации концессий и условия пользования услугами администрации, регулируют деятельность самой администрации, но такую деятельность, которая на каждом шагу неизбежно соприкасается с интересами частных лиц. Поэтому указы этих категорий могут быть и техническими, и юридическими, смотря по тому, с какою целью они изданы: если только для установления целесообразного способа деятельности органов администрации — это технические указы; если для разграничения их деятельности с интересами частных лиц — это указы юридические.

Цель издания указа выражается в его содержании и редакции, а также в том, публикуется ли он во всеобщее

"юл

К оглавлению

==290

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

сведение. Если указы такого рода, как это нередко бывает, сообщаются только служащим или даже хранятся в тайне, очевидно они изданы не для регулирования интересов частных лиц. Издавая их, администрация, очевидно, обязывает ими свои органы только в отношении к себе самой, а не в отношении к подданным. Но и обнародованный указ такого рода не всегда и непременно является юридическим указом. (...)

Независимо от различия юридических и технических указов по содержанию своему указы разделяются еще на определительные, т. е. непосредственно определяющие деятельность администрации и частных лиц, и на исполнительные, т. е. определяющие непосредственно лишь условия исполнения и применения законов*. Практическое значение этого различия выражается главным образом в том, что действие исполнительного указа обусловлено действием того закона, в исполнение которого указ издан. Раз закон отменен, само собой прекращается действие и обусловленных им исполнительных указов. Определительные же указы, имея самостоятельное содержание, и в своем действии не обусловлены существованием какого-нибудь определенного закона.

Исполнительные указы в свою очередь распадаются по различию содержания на несколько категорий. Они могут, во-первых, определять порядок введения в действие закона, напр., время, последовательное распространение действия закона на отдельные местности, переходные меры. Во-вторых, исполнительные указы определяют порядок самого исполнения закона. В-третьих, они могут установлять в дополнение закона определение подробностей, им не регулированных. Наконец, в-четвертых, бывает и так, что законодатель, сам предусматривая возможность неприменимости установленных им норм при тех или других условиях, предоставляет административной власти в известных случаях установлять

Установившейся терминологии для обозначения этого различия нет. Штейн называет определительные указы Verwaltungsverordnungen (Handbuch des Verwaltungslehre, 1888,1. S. 105), но по примеру Лабанда в новейшей литературе этот термин употребляется для обозначения технических указов. Еллинек называет определительные указы самостоятельными, противополагая им, как несамостоятельные, и те, которые издаются в силу лишь специального на то полномочия закона, и те, которые определяют лишь условия применения и исполнения закона (Gesetz und Verordnung, SS. 370—384). Но при такой терминологии, очевидно, смешиваются два существенно разнородных основания группировки указов: различие содержания и различие оснований права их издавать.

КОРКУНОВ НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ

изъятия из закона. Это так называемые исключительные указы...

Различие определительных и исполнительных указов отнюдь не совпадает с различием юридических и технических указов. И исполнительные указы могут установлять юридические нормы, в особенности исключителные указы и указы, регулирующие подробности, не предусмотренные законом, т. ск. детальные указы. Постановление, заменяющее одну юридическую норму другой или дающее детальное развитие уже установленной юридической норме, и само, конечно, есть юридическая норма... Но точно так же значение юридических норм имеют и те исполнительные указы, которыми определяется время и место применения закона.

(...) Издание чрезвычайного указа есть собственно правонарушение, оправдываемое только требованиями необходимости. Установляемые им меры могут быть по праву установлены только законодательным актом. Лишь в силу невозможности при данных исключительных условиях соблюсти это требование закон заменяется чрезвычайным указом. Отсюда само собой следует, что как только окажется к тому возможность меры, установленные чрезвычайным указом, должны быть представлены на усмотрение законодательного учреждения. Раз это возможно, значит нет необходимости правительству брать на себя решение вопросов, относящихся к компетенции законодательной власти, нет необходимости, составляющей основание права на издание чрезвычайных указов.

Право издания чрезвычайных указов везде составляет исключительное право главы государства, осуществление которого он не может передать подчиненным органам...Только глава государства, представитель государства как единого целого, участвующий так или иначе во всех функциях государственной власти, может судить о действительной необходимости для государства отступить от строгого соблюдения закона и предписывать правила в отмену законов, опираясь на требования государственной необходимости. К тому же только указ, непосредственно исходящий от главы государства, может иметь достаточный авторитет, чтобы встать наравне с законом. Наконец, издание чрезвычайных указов непосредственно главою государства имеет и то значение, что этим обеспечивается участие в издании таких указов, имеющих силу закона, по крайней мере одного из факторов, участвующих в издании законов. (...)

Î-

==292

00.htm - glava18

соловьев владимир сергеевич

(1853—1900)—сын историка С. М. Соловьева —автора 25-томной «Истории России». После окончания гимназии учился в Московском университете, сначала на естественном факультете, затем на историко-филологическом, а также в Московской духовной академии. После защиты магистерской диссертации преподавал философию в Московском университете. В 1875—1876гг. в Лондоне, а затем в Египте изучал мистическую и гностическую литературу. Вернувшись на родину, с 1877 г. читал лекции в Петербургском университете и на Высших женских курсах. В 1881 г. призвал Александра III не допустить казни убийц его отца Александра II, ибо смертная казнь несовместима с христианской нравственностью. После этого вынужден был уйти в отставку. В 80—90-е гг. опубликовал много статей, посвященных общественно-политической и церковно-религиозной жизни в России. В июле 1900 г. внезапно заболел и 31 июля скончался в подмосковном имении князей Трубецких. Обращаясь к истории становления русской государственности, В. С. Соловьев подчеркивал, что без сильной государственности, без самоотверженной и непоколебимой покорности правительственному началу Россия, расположенная на большой дороге между Европой и Азией, не смогла бы устоять под двойным напором с Востока и Запада. Вместе с тем, по его мнению, ни государственная сила, ни словесное творчество (мирское просвещение) не могут наполнить собою жизнь русского народа. Русский народный идеал, цель России коренятся в прямой и всеобъемлющей службе христианскому делу, для которого и государственность, и мирское просвещение суть только средства. Соловьев решительно выступал против всех форм насилия. Нравственная обязанность отдельного человека или народа — служить другому человеку или народу

==294

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

в Добре. Он отвергал противопоставление человека и гражданина, естественного и позитивного права. Неотъемлемое значение человека, его неотчуждаемое достоинство являются источником прав человека. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

ФИЛОСОФСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА

ЗНАЧЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Всякое личное существо, в силу своего безусловного значения (в смысле нравственности), имеет неотъемлемое право на существование и на совершенствование. Но это нравственное право было бы пустым словом, если бы его действительное осуществление зависело всецело от внешних случайностей и чужого произвола. Действительное право есть то, которое заключает в себе условия своего осуществления, т. е. ограждения себя от нарушений. Первое и основное условие для этого есть общежитие или общественность, ибо человек одинокий, предоставленный самому себе, очевидно бессилен против стихий природы, против хищных зверей и бесчеловечных людей. Но, будучи необходимым ограждением личной свободы, или естественных прав человека, общественная форма жизни есть вместе с тем ограничение этих прав, но ограничение не внешнее и произвольное, а внутренне вытекающее из существа дела. Пользуясь для ограждения своего существования и деятельности организацией общественной, я должен и за нею признать право на существование и развитие и, следовательно, подчинить свою деятельность необходимым условиям существования и развития общественного. Если я желаю осуществлять свое право или обеспечивать себе область свободного действия, то, конечно, меру этого осуществления или объем этой свободной области я должен обусловить теми основными требованиями общественного интереса или общего блага, без удовлетворения которых не может быть никакого осуществления моих прав и никакого обеспечения моей свободы.

Определенное в данных обстоятельствах места и времени ограничение личной свободы требованиями общего блага, или — что то же — определенное в данных условиях

90S

==295

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

уравновешение этих двух начал, есть право положительное, или закон.

Закон есть общепризнанное и безличное (т. е. не. зависящее от личных мнений и желания) определение права, или понятие о должном, в данных условиях и в данном отношении, равновесии частной свободы и общего блага, — определение или общее понятие, осуществляемое чрез особые суждения в единичных случаях или делах.

Отсюда три отличительные признака закона: 1) его публичность — постановление, не обнародованное во всеобщее сведение, не может потому иметь силы закона; 2) его конкретность — закон выражает норму действительных жизненных отношений в данной общественной среде, а не какие-нибудь отвлеченные истины и идеалы, и 3) его реальная применимость, или удобоисполнимость в каждом единичном случае, ради чего с ним всегда связана так называемая «санкция», т. е. угроза принудительными и карательными мерами, — на случай неисполнения его требований или нарушения его запрещений.

Чтобы эта санкция не оставалась пустою угрозой, в распоряжении закона должна быть действительная сила, достаточная для приведения его в исполнение во всяком случае. Другими словами, право должно иметь в обществе действительных носителей или представителей, достаточно могущественных для того, чтобы издаваемые ими законы и произносимые суждения могли иметь силу принудительную. Такое реальное воплощение права называется властью.

Требуя по необходимости от общественного целого того обеспечения моих естественных прав, которое не под силу мне самому, я по разуму и справедливости должен предоставить этому общественному целому положительное право на те средства и способы действия, без которых оно не могло бы исполнить своей, для меня самого желательной и необходимой, задачи; а именно, я должен предоставить этому общественному целому: 1) власть издавать обязательные для всех, следовательно, и для меня, законы; 2) власть судить сообразно этим общим законам о частных делах и поступках и 3) власть принуждать всех и каждого к исполнению как этих судебных приговоров, так и вообще всех законных мер, необходимых для общей (а следовательно, и моей) безопасности и преуспеяния.

Ясно, что эти три различные власти — законодательная, судебная и исполнительная — суть только особые формы проявления единой верховной власти, в которой сосредоточивается все положительное право общественного

')ûft

==296

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

целого, как такого. Без единства верховной власти, так или иначе выраженного, невозможны были бы ни общие законы, ни правильные суды, ни действительное управление, т. е. самая цель организации данного общества не могла бы быть достигнута.

Общественное тело с постоянною организациею, заключающее в себе полноту положительных прав, или единую верховную власть, называется государством. Во всяком организме необходимо различаются: 1) организующее начало; 2) система органов или орудий организующего действия и 3) совокупность организуемых элементов. Соответственно этому и в собирательном организме государства различаются: 1) верховная власть; 2) различные ее органы, или подчиненные власти, и 3) субстрат государства, т. е. масса населения, состоящая из единичных лиц, семейств и более широких частных союзов, подчиненных государственной власти. Только в государстве право находит все условия для своего действительного осуществления, и с этой стороны государство есть воплощенное право. Однако этим основным определением понятие государства не исчерпывается.

(...) Называя государство городом, греки — первые создатели чисто человеческой культуры — указали на существенное значение для государства его культурной задачи, и верность этого указания подтверждается разумом и историей. Если свободные роды и племена принимают принудительную организацию, если частные интересы подчиняются условиям, необходимым для существования целого, то это делается не с тем, конечно, чтобы поддерживать дикую, полузвериную жизнь людей. Государство есть необходимое условие человеческой образованности, культурного прогресса. Поэтому принципиальные противники государственной организации бывают непременно вместе с тем и принципиальными противниками образованности. (...)

III

Если величайшие представители умственной и эстетической образованности—греки,—называя государство «городом», выдвигали на первый план создаваемую городом культуру, то люди практического характера — римляне — ставили выше всего другую сторону государства, именно его

29^

==297

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

задачу объединять людей для общего дела или осуществлять их солидарность в этом деле.. Для них государство было — res publica, т. е. общее, или всенародное, дело. Определяя государство таким образом, римляне придавали ему, вместе с тем, безусловное значение, видели в нем верховное начало жизни; обеспеченность общего дела, охранение общественного целого от распадения есть высший интерес, которому все прочее должно неограниченно подчиняться: salus reipublicae summa lex. (...)

Государство, как действительное историческое воплощение людской солидарности, есть реальное условие общечеловеческого дела, т. е. осуществления добра в мире. Этот реально-нравственный характер государства, подчеркнутый практическим духом римлян, не означает, однако, что оно само, как думали римляне, уже есть безусловное начало нравственности, высшая цель жизни, верховное добро и благо. Ошибочность такого взгляда, обоготворявшего государство, проявилась наглядно в истории, когда выступило действительно безусловное начало нравственности в христианстве. (...) Внутреннее преимущество христианства, в силу которого оно должно было восторжествовать даже с чисто человеческой точки зрения, состояло в том, что оно было шире, великодушнее своего противника, что оно могло, оставаясь себе верным, признать за государством право на существование и даже на верховное владычество в мирской области, оно отдавало ему должное в полной мере, оно было справедливо; тогда как римским властям поневоле приходилось отказывать христианству в том, что принадлежало ему по праву, именно, в значении его как высшего безусловного начала жизни. Победа осталась за более широкой, гуманной, прогрессивной стороной, и с тех пор, каковы бы ни были исторические перемены, действительное возвращение к римскому государственному абсолютизму

есть дело невозможное.

На его место выступили в средние века две новые политические идеи общего значения: западноевропейская и византийская. В первой из них, прошедшей множество фазисов развития — от феодального королевства до современной французской или американской республики (с временными и непрочными реакциями в сторону абсолютизма), — подчеркивается в особенности относительный характер государства. На всех главных европейских языках

Î-

==298

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

понятие государства обозначается словами, происшедшими от латинского слова status (которое, однако, самими римлянами не употреблялось в этом смысле): état, estado, Staat, state и т. д. Status значит состояние, и, называя так государство, европейские народы видят в нем только относительное состояние, результат взаимодействия различных социальных сил и элементов. Так было в средние века, когда государство в Европе представляло собою лишь равнодействующую враждебных сил и элементов: центральной королевской власти, духовенства, феодальных владетелей и городских общин; то же самое и теперь, когда это государство есть лишь равнодействующая противоборствующих классовых и партийных интересов. Отличительный характер европейской цивилизации (впервые отчетливо указанный в известном сочинении Гизо), — именно сложный ее состав из элементов не только разнородных, но и приблизительно равносильных, самостоятельных, способных и желающих постоять за себя,— определил и общий характер западного государства на всем протяжении Средней и Новой истории.

Общее благо требует, чтобы борьба противных сил не переходила в непрерывное насилие, чтобы они были по возможности мирно уравновешиваемы, по общему согласию — молчаливому или же прямо выраженному в договоре. В этом и состоит основной формальный смысл государства, именно его правовое значение. Право по самой идее своей есть равновесие частной свободы и общего блага. Конкретное выражение, или воплощение, этого равновесия со всеми условиями, необходимыми для его осуществления, и есть государство.

Но это воплощаемое в государстве равновесие противоборствующих сил и интересов не есть постоянное, оно подвижно и изменчиво: изменяются самые силы действующие, изменяется их взаимоотношение, изменяются, наконец, и самые способы их государственного уравновешения. Чем же определяются эти изменения? Если правовые отношения совершенствуются по существу, становятся более справедливыми, более человечными, то, спрашивается, какая сила управляет этим совершенствованием? Полнота правовых деятелей есть государство — но государство, по западному понятию о нем, само есть только выражение данного правового состояния — и ничего более. Итак, нужно или признать, что прогресс права и связанное с ним усовершенствование человечества не только происходило и происходит, но и всегда будет происходить само собою, как физический процесс, причем теряется всякая уверенность, что этот процесс будет

==299

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

вести к лучшему; или же нужно признать западноевропейское понятие государства недостаточным и искать другого.

Византийская политическая идея характеризуется тем, что признает в государстве сверхправовое начало, которое, не будучи произведением данных правовых отношений, может и призвано самостоятельно изменять их согласно требованиям высшей правды. Эта идея до новейшего времени не была чужда и Западной Европе, но здесь она была лишь собственно тенденциею одного из политических элементов, наряду с другими боровшегося за преобладание, — именно, королевской власти. Торжество этого элемента над другими было лишь временно и неполно, и в настоящее время идея абсолютной монархии никаких корней в жизни и сознании западноевропейских народов не имеет.

В Византии хотя идея абсолютной монархии или христианского царства утверждалась в отвлеченной форме, но не могла получить надлежащего развития ни в сознании, ни в жизни /«ромеев», над которыми слишком еще тяготели предания римского государственного абсолютизма, лишь поверхностно украшенного христианскою внешностью. Между тем по существу дела эти две идеи не только не тождественны, но, в известном отношении, находятся друг с другом в прямом противоречии. По римской идее государство, как высшая форма жизни, есть все, оно само по себе есть цель, и когда вся полнота государственной власти — вся res publica — сосредоточилась в едином императоре, то он помимо всякой лести и рабских чувств, а в силу самой идеи был признан обладателем божественного достоинства, или человекобогом. (...) При всем том с религией Богочеловека не могла совмещаться идея человекобога. В христианской Византии императорская власть могла почитаться священной лишь как особое служение истинному Богу. Христос, перед Своим отшествием из области видимого мира, сказал ученикам Своим: «дана Мне всякая власть на небе и на земле» (Матф. XXVIII, [18]). Следовательно, с христианской точки зрения, власть императора могла пониматься только как делегация власти Христовой, или поручение от Христа управлять «вселенною» (οικουμένη), как эти преемники римлян называли свою империю. Этим понятием государственной власти, как делегации свыше, устраняется в принципе возможность личного произвола и утверждается верховенство безусловного нравственного идеала. Ясно, что поручение

Too

К оглавлению

==300

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

должно исполняться в том смысле, в каком оно дано, или в духе и в интересе доверителя. Что соответствует духу Христа, что должно быть, при данных условиях и обстоятельствах, сделано в Его интересе, — это для христианина решается его совестью с достаточной определенностью, и этому решению личной совести принадлежит окончательное значение в управлении государством, согласно христианской идее. Это есть то новое, что внесено христианством в область политическую. Восточный деспот ограничен неподвижными традиционными учреждениями и полновластен только в удовлетворении своих страстей. Римский император знает только физические границы своему произволу; не отвечая перед людьми, он не отвечает и перед Богом, ибо сам есть бог, хотя довольно жалкий. В противоположность тому и другому представлению, христианская монархия есть самодержавие совести. Носитель верховной власти, порученной ему от Бога правды и милости, не подлежит никаким ограничениям, кроме нравственных; он может все, что согласно с совестью, и не должен ничего, что ей противно.

Он не должен зависеть от «общественного мнения», потому что общественное мнение может быть ложным; он не есть слуга народной воли, потому что воля народа может быть безнравственной; он не представитель страны, потому что страна может быть поглощена мертвым морем. Он поставлен выше всего этого, — он есть подчиненный, служитель и представитель только того, что по существу не может быть дурным, — воли Божией, и величие такого положения равно только величию его ответственности.

Поступать по совести и только по совести есть право и обязанность всякого человека, и в этом смысле всякий человек есть нравственный самодержец. Различие между людьми не в нравственном начале их жизни и их действий — это начало для всех одно и то же, — а только в объеме, условиях и способах применения этого начала. Особая задача верховной государственной власти определяется ее положением как посредствующего деятеля между безусловным нравственным идеалом и данною правовою организацией общества. Право есть, как мы знаем, равновесие частного и общего интереса. Но обе стороны заинтересованы не только в поддержании своего существования, или в сохранении данного общественного состояния, но и в его усовершенствовании. Право есть условное осуществление нравственного

30Î

==301

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

начала в данной общественной среде. Как условное оно несовершенно; но как осуществление нравственного начала, которое само по себе безусловно, оно подлежит совершенствованию. Положительные законы, управляющие жизнью общества, должны становиться все более и более сообразными закону нравственному, т. е. все более и более справедливыми и человеколюбивыми, как сами по себе, так и в своем применении.

Чтобы этот прогресс правового состояния в нравственном смысле или преобразование общественных отношений в направлении к общественному идеалу было и успешно и достойно своей цели, оно должно быть делом человеческой свободы и, вместе с тем, не может быть предоставлено произволу частных людей. Поэтому необходима делегация божественной власти христианскому самодержцу с его безусловною свободою и безусловною ответственностью.

Но при настоящем состоянии человечества, разделен.ного на многие независимые государства, задача верховной государственной власти не может ограничиваться охранением и усовершенствованием правовых отношений внутри данного общественного целого, — она необходимо распространяется и на взаимодействие отдельных государств. Здесь она состоит в том, чтобы применять нравственное начало и к международным отношениям, изменять и' их в смысле большей справедливости и человеколюбия. Делегация христианского самодержца относится, конечно, и к этому историческому деланию. И здесь он есть служитель правды Божией и должен делать то, что при данных условиях наиболее способствует окончательному объединению всего мира

в духе Христовом.

VII

Если от этой идеи христианского самодержавия, вытекающей из существа дела, мы обратимся к ее исполнению в Византийской империи, то должны будем признать это исполнение крайне недостаточным. Деятельность императоров была главным образом троякая: законодательная, военная и религиозная. Издававшиеся ими законы имели целью охранять и упрочивать унаследованный ими от Рима государственный и общественный строй, несмотря на языческую основу этого строя; рабство осталось неотмененным, а варварские казни действительных и мнимых преступников были еще усилены. В войнах своих, которые велись все с большею и большею жестокостью и все с меньшим и меньшим ус-

Г-

==302

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

пехом, императоры старались охранять границы христианского мира, особенно с восточной стороны, сначала против языческих персов, а потом против мусульманства. Насколько эти войны уберегли семена христианской религии от внешнего истребления в Передней Азии и на Балканском полуострове — они составляют, конечно, историческую заслугу Византийской империи; другая, большая ее международная заслуга состоит в передаче христианства России. Собственно религиозная деятельность императоров, кроме похвальных примеров личного благочестия, имела, в общем, цель далеко не похвальную: приспособить по возможности христианскую истину к внешним потребностям и временным нуждам полуязыческого государства; отсюда, между прочим, покровительство ради мнимой государственной пользы различным ересям, частию собственного сочинения, каковы монофелитство и иконоборчество.

Дело историков — оценивать отдельные заслуги «второго Рима» и находить смягчающие обстоятельства для его грехов. В окончательном суждении должно сказать, что Византия не исполнила своего исторического призвания. Во внутренней политике она слишком охраняла полуязыческое statu quo, не думая о христианском усовершенствовании общественной жизни, вообще же подчиняла все внешнему интересу военной защиты. Но именно вследствие этих односторонних забот она потеряла внутреннюю причину своего бытия, а потому не могла исполнить и внешней своей задачи и погибла печальным образом...

ТАЙНА ПРОГРЕССА

(...) Современный человек в охоте за беглыми минутными благами и летучими фантазиями потерял правый путь жизни. Перед ним темный и неудержимый поток жизни. Время, как дятел, беспощадно отсчитывает потерянные мгновения. Тоска и одиночество, а впереди — мрак и гибель. Но за ним стоит священная старина предания — о! в каких непривлекательных формах — но что же из этого? Пусть он только подумает о том, чем он ей обязан, пусть внутренним сердечным движением почтит ее седину, пусть пожалеет о ее немощах, пусть постыдится отвергнуть ее из-за этой видимости. Вместо того, чтобы праздно высматривать призрачных фей за облаками, пусть он потрудится перенести это священное бремя прошедшего через действительный поток истории. Ведь это единственный для него

==303

СОЛОВЬЕВ ВЛАДИМИР СЕРГЕЕВИЧ

исход из его блужданий — единственный, потому что всякий другой был бы недостаточным, недобрым, нечестивым (...)

Не верит сказке современный человек; не верит, что дряхлая старуха превратится в царь-девицу. Не верит — тем лучше! Зачем вера в будущую награду, когда требуется заслужить ее настоящим усилием и самоотверженным подвигом? Кто не верит в будущность старой святыни, должен все-таки помнить ее прошедшее. (...) Блаженны верующие: еще стоя на этом берегу, они уже видят из-за морщин дряхлости блеск нетленной красоты. Но и не верящие в будущее превращение имеют тоже выгоду — нечаянной радости. И для тех, и для других дело одно: идти вперед, взяв на себя всю тяжесть

старины.

Если ты хочешь быть человеком будущего, современный человек, не забывай в дымящихся развалинах Анхиза и родных богов. (...) А наша святыня могущественнее Троянской, и путь наш с нею дальше Италии и всего земного мира. Спасающий спасется. Вот тайна прогресса — другой нет и не будет.

Печатается по: Соловьев В. С. Соч. в 2т. Т. 2. M., 1989. С. 549—561, 619—621.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Соловьев В. С. Собр. соч. в 10 т. СПб.. 1911—1914; Он же. Письма. Т. 1—4. СПб., 1908—1923; Он же. Соч. в 2 т. М., 1989.

==304

00.htm - glava19

острогорский моисей яковлевич

(1854 — год смерти неизвестен) — писатель и общественный деятель. Окончил юридический факультет в Санкт-Петербурге, служил в департаменте министерства юстиции. В 1881 г. оставил службу в России и поступил в Парижскую школу политических наук, которую окончил в 1885 г., представив диссертацию «Истоки всеобщего избирательного права». В 1892 г. получил премию Росси за работу «Женщина с точки зрения государственного права». В 1903 г. появился его главный труд «Демократия и организация политических партий». Острогорский был членом Первой Государственной Думы и, не принадлежа ни к одной партии, голосовал обычно за кадетов. Состоял членом Общества для научных изданий в Санкт-Петербурге.

В теоретических взглядах исходил из убеждения о том, что демократическое устройство общества и государства, хотя и является прогрессивным и необходимым для развития общественного производства и социального равенства, все же гарантирует человеку лишь материальную свободу. Моральная же свобода, т. е. возможность мыслить и поступать согласно собственным убеждениям и целям, человечеством не достигнута даже в наиболее развитых, демократически обустроенных государствах. Центральным недостатком демократического строя Англии и США является, по его мнению, партийная организация, «партийный формализм», уничтожающий в человеке всякую волю, самостоятельность. Существующая система представительной и исполнительной власти не способна выразить и воплотить в политике интересы всех граждан. Она должна быть перестроена по признаку ассоциаций — группировки парламентских и правительственных чиновников по интересам и призвана в конечном счете преодолеть современное противостояние законодательной

==305

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

и исполнительной властей в рамках демократических режимов, препятствующей подлинной консолидации граждан, общества в целом. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ДЕМОКРАТИЯ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ

Книга шестая ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(...) Обращаясь к исходной точке, мы увидим государство в руках одного класса и общество, воплощенное в этом правящем классе, господствующем над индивидуумом, отягощающем его всей тяжестью религиозной, политической и социальной условности. Но эта тройная тирания отступает и ослабевает под давлением различных сил как морального, так и материального порядка. Стихийно проявляющийся энтузиазм религиозной веры, торжество утверждающегося критического разума, новая промышленная техника — все это способствует освобождению индивидуума от его оков. Автономный индивидуум окончательно провозглашен самодержцем в государстве и, гордый своей новой властью, он стремится непосредственно свести к себе как к источнику все взаимоотношения публичного порядка, конституционные и внеконституционные. Но, странное явление, чем больше он продвигается вперед, тем больше он приближается к своей исходной точке. Действительно, можно констатировать, что роль индивидуума в государстве сведена к минимуму: он пользуется лишь видимостью самодержавной власти, которая ему преподносится столь же торжественно, сколь и лицемерно; в действительности же он не пользуется никакой властью в деле выбора людей, которые управляют от его имени и его авторитетом; правительство является монополией; оно находится в руках класса, который, не составляя отдельной касты, является особой группой в обществе; часто даже оно олицетворяется в одном человеке, который опирается на этот класс и пользуется властью автократа, несмотря

==306

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

на республиканские формы государства. (...) Бесспорно, было бы трудно найти в истории человеческого общества более потрясающую драму крушения стольких великодушных стремлений, благородных усилий, стольких обещаний и стольких надежд. Но трагическое величие этого зрелища, вызывающее возгласы скорби или радости, не может остановить исследования научного наблюдателя. Виденное им внушает ему лишь ту простую мысль, что если общество, идущее к осуществлению нового идеала, находится у своей исходной точки, очевидно, что оно шло по ложному направлению. Что же касается самой цели, то она ни осуждена, ни оправдана опытом: к ней повернулись спиной. (...)

Сначала мы видим общество, стремящееся к «наибольшему счастью наибольшего количества людей», вставшего на путь избирательного режима, на который его толкала старая традиция борьбы против абсолютной власти. Представительство для подданных являлось средством обеспечения безопасности их благосостояния и их личности, и каждый шаг, сделанный в этом направлении, знаменовал собой новую победу в области народной свободы... Благодаря этой политической эволюции создалось убеждение, приписывающее как бы мистические свойства самому избирательному принципу как таковому и превращающее в аксиому то положение, что чем шире применяется избирательный способ в государственной организации, тем больше свободы. (...)

(...) Действительность избирательного принципа в управлении, в противоположность общепринятому убеждению, является ограниченной; что если однажды его границы перейдены, он уподобляется слишком натянутой пружине, неспособной дать нужного импульса, и разрушает механизм. Слишком развитая избирательная система является лишь чисто формальным атрибутом демократии, она приводит к тому, что народ вместо усиления своей власти распыляет ее: непосредственная ответственность перед народом, которую он стремится установить по всей линии, рассеивается, и в то время как она должна царить всюду, ее в действительности нет нигде. Чтобы непосредственная ответственность по отношению к народу была реальной, необходимо, чтобы она была сконцентрирована, чтобы она распространялась только на определенные, твердо установленные обязанности государственной власти, на законодательные функции и во вторую очередь на местное самоуправление. Всякое распространение избирательного режима за эти границы, на административные посты или судебные должности, может быть допущено лишь как меньшее из

30^

==307

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

двух зол, например, в странах, которые еще находятся на низшей или промежуточной ступени политического прогресса, как, например, Россия или даже Германия. (...) Мы снова приходим к тому, что прогресс политического общества не столько зависит от развития избирательного права, сколько от того, в какой мере оно может себе позволить его ограничить и без опасения доверить администрацию и правосудие постоянным чиновникам. Когда политическое общество достигло настоящей свободы, когда общественное мнение, сделавшись самодержавным, удерживает в своих руках законодательную власть, источник всякой власти располагает свободой печати, свободой ассоциаций и свободой собраний, избирательный способ, примененный к администрации и правосудию, перестает служить ему так, как он служил ему в годы роста и борьбы, и, оставшись без полезного применения, даже обращается против политического общества: он заставляет его растрачивать свои силы в избирательных маневрах, которые уже стали излишними и не имеют больше другой цели, как только растрачивать и утомлять его внимание, притуплять его моральную энергию и в конечном счете отвлекать общественное мнение от его настоящей задачи, заключающейся в том, чтобы наблюдать и контролировать органы управления.

К ошибочному убеждению, приписывающему избирательной системе безусловную силу, присоединилась еще другая, не менее важная, ошибка, состоящая в предположении, что применение этой системы может осуществляться само собой. Эта точка зрения непосредственно воспринята от XVIII столетия, когда охотно верили, так сказать, в автоматическое и универсальное действие моральных идей. Никому не приходило в голову, что народные выборы требуют установления предварительного согласия очень большого количества людей, согласия ума и воли. Разве всеобщее избирательное право не укоренилось в демократии с тем свойством, которое оно еще сохраняет и до сих пор и которое составляет один из самых крупных, если не самый крупный из его недостатков, а именно с присущим ему синтезом без предварительного анализа. (...)

(...) Партия по своей природе является свободным объединением граждан, которое, как и всякое другое объединение, не поддается внешнему воздействию, поскольку оно не противоречит общему закону. Государство, уважающее ос-

tos

==308

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

новные права граждан, игнорирует партии как таковые. Оно не имеет права спрашивать у членов какой-либо группировки, каковы их политические идеи и каково их политическое прошлое. Государство не имеет права ни штемпелевать политических убеждений, ни устанавливать условий, при которых этот штемпель может быть наложен. Ни в одной свободной стране не было попыток к подобному вмешательству. Только в России недавно решили установить «легальные политические партии». (...)

III

(...) Принципы или программа партии являлась верой, облеченной, подобно церковной вере, санкцией правомерности и иноверия. Присоединение к партии должно было быть полным, нельзя расходиться с партией ни в одном из пунктов ее символа веры, так же как нельзя принимать по выбору отдельные догматы религии. (...) «Соответствие» (conformity) с кредо партии являлось единственным правилом политического поведения; подобно религиозной вере, оно распространяло должную милость на всех настоящих и будущих ее членов. Ни одно действие партии, ни одно преступление, совершенное ею, не могло ни разрушить или подорвать ее действительной благости, ни предать ее противоположной партии: она управлялась теологическим принципом наследственного достоинства или недостоинства.

Основываясь на этих взглядах, столь противоположных современным понятиям, система партий с момента появления демократии не имела уже рационального оправдания в фактах. (...) Новые проблемы не могли разделять умы целых поколений и создавать на стороне каждой из борющихся партий такие же постоянные связи, как раньше. В то же время проблемы сделались бесконечно более многочисленными и разнородными: эмансипация индивидуума и дифференциация социальных условий более сложной цивилизации вызвали всюду, в идеях, интересах и стремлениях, разнообразие в единстве и своего рода беспрерывное движение по сравнению с застоем былых времен. (...)

Приемы, которыми была введена система постоянных партий, настолько же искусственная, как и иррациональная и устарелая в своем принципе, неизбежно должны были носить такой же характер. Так как проблемы, занимавшие общественное мнение, были многочисленны и разнообразны, было необходимо приспособлять проблемы к определенным группировкам людей, вместо того, чтобы группировать

==309

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

людей в соответствии с проблемами. Для этой цели противоречивые вопросы были подняты на уровень системы, собраны в универсальные программы и наложены друг на друга; их тасовали, как карты, вынимая то те, то другие, и, в случае надобности, выкидывали те из них, которые вызывали непреодолимые расхождения во взглядах. (...)

Проникновение в партийную систему современных форм народного голосования и свободной ассоциации далеко не ослабило недостатков метода, а лишь их усилило. Прежде всего они замаскировали реакционные тенденции этой системы. Партийная система, облеченная в формы народного голосования и ассоциации, появилась в ослепительном блеске демократических принципов. Во-вторых, распространение выборов и ассоциаций на внелегальные политические отношения потребовало от граждан новых усилий: кроме многочисленных выборов, предписанных законом, которых было совершенно достаточно, чтобы сбить с толку граждан, появились выборы для намечения уполномоченных партии; кроме наблюдения за действиями конституционных представителей народа избиратели должны были еще обсуждать действия большого числа партийных представителей. Граждане не могли справиться с этой задачей, и слишком натянутая пружина выборного управления еще больше ослабла, вновь и еще более убедительно доказывая, .что значение выборного принципа ограничено. (...)

,(....) Ассоциация, положенная в основу системы партий, не имела также определенных границ, она являлась как бы «интегральной» ассоциацией, похожей на ту, при посредстве которой некоторые социальные реформаторы пытались и теперь еще пытаются организовать экономическую жизнь с целью уничтожения нищеты. Я не буду здесь спорить о том, возможна ли универсальная ассоциация, в которую человек войдет со всей своей экономической индивидуальностью для того, чтобы осуществить цели своего материального существования; но в политической жизни, основанной на свободе, аналогичная ассоциация не сможет функционировать с пользой. Ассоциация с целью политических действий, которые являются комбинацией усилий, преследующих материальную цель, предполагает всегда наличие добровольного и сознательного сотрудничества ее членов. (...)

Демократизированная лишь с виду, партийная система свела политические отношения к чисто внешнему единооб-

К оглавлению

==310

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

разию. Этот формализм дал возможность усилиться слабостями, присущими демократическому управлению, и уменьшил его силу.

Первым признаком демократического управления является участие в нем большой массы граждан. Однако большая масса, естественно, пассивна. (...) Общественное сознание должно быть деятельным, т. е. воинствующим: гражданин должен быть всегда на страже, со взглядом, устремленным на общественное дело и готовым отдать ему без всякой заинтересованности свое время и свои усилия. (...)

Можно было бы даже сказать, что из всех недеспотических режимов демократический режим менее всего способен к пробуждению народного сознания в условиях современной цивилизации. Последняя, все более и более усложняя жизнь, сделала частные интересы, заботы и развлечения как материального, так и нематериального порядка более многочисленными и напряженными. Точно так же и гражданин, который является прежде всего человеком, естественно побуждается своим эгоистическим инстинктом приносить в жертву поглощающим его заботам о своем собственном существовании и другим личным потребностям интересы государства, которые представляются ему более отдаленными и менее необходимыми, если только вообще эти заботы не являются для него совершенно безразличными. (...)

К экономическим и социальным условиям, отвлекающим внимание гражданина от общественных дел и усыпляющим его бдительность, в демократиях присоединяется еще крайняя доверчивость, внушенная обладанием неограниченной власти. Будучи членом самодержавного народа, каждый гражданин, сознательно или бессознательно, относит к самому себе несокрушимую силу народа, которая делает излишними все заботы об общественном благе. Он воображает, что сможет всегда своевременно вмешаться, чтобы внести порядок в дела, если это понадобится. (...)

В то время как условное понятие партии усыпляло гражданское сознание, которое должно заботиться о государстве, оно овладело силой социального запугивания, которое является высшей силой демократии. Эта сила, заключающаяся в том, чтобы принуждать всех к выполнению своих обязанностей силой закона, так же как и силой общественного мнения, является регулирующей силой всего управления. Проявлять власть — это не что иное, как только

зП

==311

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

запугивать, применять моральное принуждение для того, чтобы заставить себе повиноваться. Деспот применяет ее так же хорошо, как и республиканский министр: его материального могущества было бы недостаточно, так как оно свелось бы к его мускульной силе. Сила запугивания, управляющая политическим обществом, является полной только тогда, когда она господствует над всеми его членами, над управляющими так же, как и над управляемыми. (...)

Демократический режим и режим, при котором наилучшим образом может укорениться власть социального запугивания, являются таким образом эквивалентными понятиями. То, что условились рассматривать в качестве демократических принципов, в действительности является лишь применением в организации общественного порядка принципа социального запугивания. (...)

Если говорят, что народ не способен к самоуправлению

и что, следовательно, поэтому всеобщее избирательное право и парламентаризм являются абсурдом, то я готов согласиться с первым пунктом, но нахожу, что вывод, который из него делается, совершенно ошибочен: политическая функция масс в демократии не заключается в том, чтобы ею управлять; они вероятно никогда не будут на это способны. Если даже облечь их всеми правами народной инициативы, непосредственного законодательства и непосредственного управления, фактически управлять будет всегда небольшое меньшинство, при демократии так же, как и при самодержавии Естественным свойством всякой власти является концентрация, это как бы закон тяготения социального порядка. Но нужно, чтобы правящее меньшинство всегда находилось под угрозой. Функция масс в демократии заключается не в том. чтобы управлять, а в том, чтобы запугивать управителей. Действительным вопросом в данном случае является вопрос о том, способны ли они запугивать и в какой мере они на это способны. Что массы в большинстве современных демократий способны серьезно запугивать управителей, это вне всякого сомнения. И именно благодаря этому мог быть осуществлен серьезный прогресс в обществе; плохо ли, хорошо ли, но управители вынуждены считаться с народными нуждами и стремлениями. Большим затруднением теперешнего политического положения является то, что еще малообразованные и недостаточно сознательные массы недостаточно запугивают политиков. Таким образом, широко распростра ненное массовое образование и способность масс к высказыванию своего мнения имеют в политической жизни в меньшей степени непосредственное значение,—исключая, раз}-

==312

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

меется, их значения для более сознательного выбора своих уполномоченных, — ив большей степени необходимы для лучшего запугивания тех, кто управляет от имени народа и спекулирует на недостатке его проницательности. Эти управители будут вести себя иначе, если им придется иметь дело с более образованными избирателями; они их будут больше запугивать. Вот почему вдвойне важно в демократии поднимать интеллектуальный и моральный уровень масс: вместе с ним автоматически поднимается моральный уровень тех, которые призваны стоять выше масс.

То, что было сказано в отношении всеобщего голосования, не менее правильно также и в отношении других принципов современного государственного строя. Все политические свободы: свобода печати, право собраний, право ассоциаций и гарантии индивидуальной свободы, на которые опирается всеобщее голосование и которые рассматриваются как гарантии свободы, являются лишь формами или орудиями власти социального запугивания, защитой членов государства против злоупотребления силой. (...)

Однако эта власть социального запугивания была подорвана со всех сторон политическим формализмом, введенным партийной системой, и этот формализм мешает ей укорениться со всей своей силой. (...)

И когда власть социального запугивания сводится только к репрессии, к народному гневу, которого надо бояться, власть социального запугивания оказывается ослабленной не только, так сказать, количественно, но также и качественно, и с ней вместе уменьшается также могущество демократического режима. И действительно, различные политические режимы отличаются друг от друга по характеру того страха, который внушает эта власть. (...)

(...) Из всех граждан демократии наиболее боязливыми являются те, которые обладают политической властью. Они зависят от первого встречного; их судьба находится в руках человека с улицы. Они стараются ему нравиться, унижаясь до него; но так как они совсем не знают его чувств, то из боязни просчитаться, они их расценивают возможно ниже и приспосабливаются к этому. Всякий, кто облечен частицей государственной власти или тот, кто к ней стремится, этим самым уже лишается человеческого достоинства. Человеческое достоинство понимается лишь как верноподданническая покорность, которая падает ниц перед самодержавной толпой. (...)

Ή"^

==313

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

Условное понятие партии лишь поддерживает и развивает такое положение. Ритуальный культ, которым это условное понятие окружает «большинство», «партию», придает квазиконкретную форму тому неопределенному могуществу множества, которое потрясает воображение индивидуума и овладевает его волей. Оно устанавливает внешний критерий его политического поведения. Он может быть застигнут на месте преступления первым встречным; все взоры устремлены на него, чтобы следить за тем, идет ли он в указанном направлении; ну как же ему не идти по указанному пути? Партийная жизнь, следовательно, представляет собой лишь длительную школу рабского подчинения. Все уроки, получаемые в ней гражданином, являются лишь уроками трусости; она прежде всего учит гражданина, что для него нет спасения вне постоянной партии и подготовляет его ко всякого рода отречениям и смирению. (...)

VII

(...) Разница между управлением, считающимся свободным, и управлением, которое таковым не является, заключается в характере движущей силы общественного мнения: в несвободных государствах общественное мнение прежде всего определяется предрассудками и чувствами, застывшими в традициях, в то время как при демократическом режиме — если он действительно таков — оно определяется прежде всего разумом, который утверждается в дискуссии. Но вот снова выступает на сцену условное понятие партии; оно не позволяет дискуссировать. Не потому, что оно уничтожает материальную свободу дискуссии, но потому, что оно ее заглушает, подавляя моральную свободу. (...)

VIII

(...) Равенство прав не может компенсировать естественного неравенства умов и характеров. С другой стороны, авторитет руководителей не может воздействовать явно и непосредственно на людей, призванных к политическому равенству. Чтобьгне сбиться с пути, демократия, следовательно. нуждается в вождях, но они могут явиться и выполнять свок функции лишь при условии, если в этом уравненном обществе существует естественный отбор руководящей группы. Как создать более благоприятные условия для развития этого отборного элемента в общественной жизни? В этом заключается одна из основных проблем демократии. (...)

==314

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

(...) Связанная с партией, постоянная организация из средства превращается в цель, которой в конечном счете подчиняется все: принципы, личные убеждения, веления общественной и даже частной морали. Чем более совершенна организация, тем более она деморализует партию и принижает общественную жизнь. Но с другой стороны, чтобы поддержать себя, партии все более и более нуждаются в сильной организации, которая одна может замаскировать пустоту той условности, на которую они опираются. Таким образом создается порочный круг. Как из него выйти? Не следует ли отказаться от организации партий? Ни в коем случае.

Возрастающая сложность социальной жизни сделала больше чем когда бы то ни было необходимым объединение индивидуальных усилий. Развитие политической жизни, призывая каждого гражданина к участию в управлении, заставляет его, для выполнения своего гражданского долга, входить в соглашение со своими согражданами. Одним словом, осуществление каждым своих собственных целей в обществе и в государстве предполагает кооперацию, которая невозможна без организации. Группировки граждан во имя политических целей, которые называют партиями, необходимы везде, где граждане имеют право и обязаны выражать свои мнения и действовать; но нужно, чтобы партия перестала быть орудием тирании и коррупции. (...)

Не достаточно ли ясно теперь то разрешение, которого требует проблема партий? Не состоит ли оно в том, чтобы отказаться от практики косных партий, постоянных партий, имеющих своей конечной целью власть, и в том, чтобы восстановить и сохранить истинный характер партий как группировок граждан, специально организованных в целях осуществления определенных политических требований? Такое разрешение вопроса освободило бы партии от целей, имеющих лишь временное и случайное политическое значение, и восстановило бы ту их функцию, которая является постоянным смыслом их существования.

31Ϊ

==315

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

Партия как универсальный предприниматель, занимающийся разрешением многих и разнообразных проблем, настоящих и будущих, уступила бы место специальным организациям, ограничивающимся какими-либо частными объектами. Она перестала бы являться амальгамой групп и индивидуумов, объединенных мнимым согласием, и превратилась бы в ассоциацию, однородность которой была бы обеспечена ее единой целью. Партия, держащая своих членов как бы в тисках, поскольку они в нее вошли, уступила бы место группировкам, которые бы свободно организовывались и реорганизовывались в зависимости от изменяющихся проблем жизни и вызываемых этим изменений в общественном мнении. Граждане, разойдясь по одному вопросу, шли бы вместе в другом вопросе.

Изменение метода политического действия, которое произошло бы на этой основе, коренным образом обновило бы функционирование демократического управления. Применение нового метода началось бы с выявления первопричин коррупции и тирании, порождаемых нынешним партийным режимом. Временный характер группировок не допустил бы больше содержания этих регулярных армий, с помощью которых завоевывают и эксплуатируют власть. (...)

XIII

(...) Ни в религиозной сфере, ни в обществе, ни в государстве единство больше невозможно с тех пор, как началась эра свободы, когда идеи и интересы стремятся укорениться во всем своем разнообразии. Различные социальные элементы не могут поддерживаться в единстве иначе, как путем тирании, будь то тирания, вооруженная мечом, или моральная тирания, которая началась с теократии и продолжается в форме социальных условностей. (...)

XIV

(...) Всюду, хотя и в различной степени, партии, основанные на традиционной базе, потеряли способность выполнять двойную функцию, являющуюся смыслом их существования: объединять различные оттенки общественного мнения, превращая их в единое тело с единой душой, и, уравновешивая одни другими, обеспечивать регулярную игру политических сил. Вместо того чтобы обеспечить такие результаты, система приводит лишь к расстройству и параличу политических сил, если не к явной коррупции. (...)

Tl 6

==316

XIX

(...) Ортодоксальная доктрина парламентского управления, предполагающая наличие в палате «двух крупных партий», а при режиме английского типа также естественно однородного и солидарного министерства, коллективно ответственного перед палатой, отжила свое время. «Двух крупных партий» больше не существует; почти во всех парламентских странах палата состоит теперь из более или менее многочисленных меняющихся групп, которые не поддаются никакой постоянной классификации. Искаженный в своем принципе режим с фатальной логичностью вызывает все эти несчастья, которые сделались самой сущностью парламентской жизни; будучи разделенной, палата может иметь лишь неустойчивое большинство и правительство, которое постоянно борется за свою жизнь; чтобы продержаться, министерство вынуждено лавировать, заключая соглашения направо и налево; нуждаясь в депутатах, оно принуждено их вербовать путем бесконечных уступок, которые давали бы возможность представителям поддерживать их избирательную клиентуру; вмешательство депутатов и фаворитизм делаются правилом в администрации; непрочное положение министров поощряет интриги и коалиции, направленные против них; так как настоящим объектом парламентских дебатов является поражение или поддержка министерства, то вопросы рассматриваются не по существу, но лишь в зависимости от требований момента; едва создающиеся коалиции разрушаются и влекут за собой частые министерские кризисы; появляясь в результате коалиций, министерства объединяют в себе разнородные и прямо противоположные элементы, солидарность которых сводится к желанию возможно дольше остаться вместе у власти, и, сколько бы ни происходило перемен, все остается в том же положении. (...)

Вместо того, чтобы цепляться за подточенные формы, не лучше ли откровенно признать новое положение и постараться приспособить парламентский режим к этому положению? Для этого нужно лишь распространить на парламентскую жизнь принцип, который господствует над новыми социальными отношениями, каковым является принцип, заменивший союзом единство. Метод свободных союзов делается необходимым в палате так же, как и вне ее. Парламентские отношения не могут быть ничем иным, как отображением отношений, существующих вне парламентской залы. Так как парламент объединяет теперь представителей различных многочисленных стремлений, то его деятельность

31"?

==317

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

должна заключаться в сделках, решаемых большинством, состав которого может измениться от одного вопроса к другому, но которое в каждом отдельном случае правдиво отображает взгляды и чувства настоящего, единственного большинства, могущего создаться на почве данного вопроса. (...)

(...) Теперь, при многочисленности перекрещивающихся проблем, сознание преемственности может проявиться лишь в пределах одной какой-либо большой проблемы или нескольких проблем, тесно связанных между собой естественным сродством. Не будет никакой несогласованности, если, например, большинство, создавшееся в палате на почве антиклерикальной политики, не проявит того же единодушия при установлении подоходного налога, и если большинство, которое могла бы объединить эта реформа, состояло бы как из сторонников, так и из противников антиклерикальной политики. И почему же этот вопрос должен был бы привести антиклерикальное большинство к изменению своего постоянного отношения к клерикальному вопросу? (...)

(...) Первая функция парламента, являющаяся смыслом его существования, заключается в контроле исполнительной власти; как может он ее выполнять, если министры скрыты от его взглядов? Так как область национальных интересов, доверенная законодательной и исполнительной власти, является единой и нераздельной, то становится -необходимым объединение этих двух властей; но как могут они объединиться, когда их разъединяют друг от друга?

Во всяком случае, если присутствие министров в палате и их прямое сотрудничество с доверенными нации является непременным условием хорошего функционирования представительного режима, нельзя допустить, чтобы министры являлись игрушкой в руках партий и их меняющегося большинства; нельзя допустить, чтобы палата хозяйничала в области исполнительной власти; точно так же нельзя допустить, чтобы ее тащили на буксире министры, господствующие как над законодательством, так и над администрацией. (...) Присутствие министров в палатах и замена их коллективной ответственности индивидуальной ответственностью... поставили бы все на свое место. (...)

Созданное таким образом новое положение министров в законодательном собрании изменит характер людей, исполняющих министерские функции и их отношение к выполнению своих обязанностей. Руководитель какого-либо министерства будет назначаться на свою должность благодаря его специальной компетенции, а не благодаря его качествам политического гладиатора или таланта искусного тактика.

Î-

==318

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

способного вести министерский корабль через парламентские рифы. (...)

(...) Что же касается разработки законодательных мероприятий, то уничтожение системы кабинета, являющегося в некотором роде главным предпринимателем законодательства, сделает необходимым развитие системы постоянных комиссий. (...) Нейтральный состав постоянных комиссий предотвратит ту узурпацию власти, которой заставляет опасаться пример комитетов национального конвента во время французской революции; поскольку они не будут представлять господствующей партии, их решения будут иметь только значение консультации экспертов, хорошо информированных в данном вопросе. Публичность их деятельности рассеет всякую опасность и обеспечит их работе максимум эффективности: министры всегда смогут свободно присутствовать на заседаниях комиссий и выступать на них. Возможность присутствия на заседаниях комиссий, но без права голоса на них может быть предоставлена также и всем депутатам, которые таким образом будут иметь возможность более сознательно определять свои убеждения. (...)

Введение новых методов в парламенте нанесет последний удар политическому формализму, угнетающему демократию; свободный союз и индивидуальная ответственность установятся по всей линии политического строя.

Само собой разумеется, что для того, чтобы эта победа над политическим формализмом стала реальной, она должна быть внедрена прежде всего в сознание избирателей. Больше не будет существовать такой легальной власти, которая могла бы издавать и заставлять выполнять декреты, продиктованные этим формализмом: 1) постоянные партии будут окончательно распущены; 2) борьба за власть будет безусловно запрещена партиям; 3) избиратели докажут свою гражданскую сознательность. Чтобы эти предположения сделались осуществимыми, необходимо изменить умонастроение избирателей, нужно с корнем вырвать у них условные понятия, предрассудки, которые овладели их разумом и заставляют их думать, что гражданин, слепо следующий за своей партией, является «патриотом» и что проституирование власти в пользу партии является благим делом. (...)

Пробудить в гражданах разум и совесть и развить в них чувство индивидуальной ответственности еще недостаточно для того, чтобы обеспечить свободное и непосредственное

==319

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

действие, без которого демократия останется поверхностной. Само собой разумеется, что внутренняя свобода не может укрепиться в публичной жизни без внешней свободы, что государство одинаково нуждается в свободных установлениях и в правах, соответствующих этим установлениям. Эта формула, которая уже однажды была дана Тацитом в его знаменитом изречении: quid leges sine moribus? (что значат законы без нравов?), не совсем полна, так как кроме установлений и нравов, кроме легальных средств для осуществления цели политического общества и одушевляющего его разума существует еще третий фактор, помощь которого не менее необходима и который не был достаточно оценен: методы, необходимые для того, чтобы заставить средства служить цели, — политические методы. Они также должны соответствовать установлениям и нравам; если этого не будет, то они исказят их, как плохо управляемый механизм, и парализуют и затруднят волю и лучшие намерения тех, кто ими пользуется. От эффективности политических методов режима зависит, следовательно, в конечном счете успех самого режима, и с этой точки зрения можно сказать, что в управлении все сводится к вопросу о методах. (...)

ПОСЛЕСЛОВИЕ

(...) Мне возражали, что зло партийного режима не является единственным; существуют-де еще другие болезни, свойственные демократии. Да, конечно. Но разве это возражение? Если кто-либо страдает туберкулезом или подагрой, разве это основание для того, чтобы не обращать серьезного внимания на болезнь глаз, которая угрожает слепотой? Я иду даже дальше: не только режим партии не является единственным злом демократии, но некоторые из его печальных последствий встречаются также и там, где система жестких партий не превалирует. Так, например, проституирование общего интереса в пользу частных интересов, фаворитизм, регулярное использование администрации для обслуживания избирательных интересов депутатов, на что так жалуются во Франции, развились в гораздо более мягких формах партийного режима, чем кокус. Но разве из-за этого проблема партийного режима при демократии уничтожается или теряет в своем значении?

Другие критики действительно думают, что эта проблема лишена значения и что не режим партии и кокус угрожают демократии, но что ее врагом является капитализм — то, ^>П

К оглавлению

==320

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

чего будто бы я не замечаю. Эта критика, мне кажется, происходит от исключительно упрощенной, однако очень широко распространенной в настоящее время концепции, находящей причину всех зол в капитализме, подобно тому, как раньше при всяком удобном случае говорили: «В этом виноват Вольтер». Я порицаю больше, чем кто-либо, хищничество капитализма, у меня столько презрения к плутократии, как ни у кого другого, но я не дал себя загипнотизировать словом «капитализм» и я не думаю, что достаточно ненавидеть его или даже стрелять в него. Я смотрю вокруг него, чтобы видеть, где он черпает свою силу, на что он опирается, и я вынужден констатировать, что ему благоприятствует между прочим и нынешний политический порядок, что для того, чтобы достичь своих целей, он пользуется современными политическими методами, и я говорю тем, кто горит таким сильным негодованием против капитализма: смотрите не забудьте о том, что экономическая жизнь течет по политическому руслу и что, если последнее осквернено, то оно заражает собой все, что через него проходит.

Осуждение партийного режима, которое является центральным пунктом моей книги, слишком шокировало общепринятое мнение, чтобы не вызвать критики и протестов. Одни, рассматривая партийную систему почти как явление естественного порядка, или как явление, зависящее как бы от провидения, или как политическую комбинацию, которая именно и создает собой превосходство и величие парламентаризма, довольствовались тем, что констатировали слепоту или .несознательность автора. Другие, не отрицая зла партийной системы, покорно принимали ее как неизбежное зло, против которого они не знают никаких средств. Указанное мною разрешение вопроса кажется им сомнительным или трудным, если не невозможным для осуществления. (...)

Крик возмущения против партийного правоверия, против тирании нынешней системы раздается все громче и громче. Крупные политические реформы, которых требуют с разных сторон, как например пропорциональное представительство, референдум, народная инициатива — все они, если и не направлены непосредственно на свержение партийного ига, то в той или иной мере отвечают этой задаче... Все эти реформы идут в том же направлении, куда ведут и предложенные мною решения: к распаду постоянных партий, к свободным группировкам в парламенте и вне его и к опросу нации по определенным проблемам. (...)

(...) Свободные большинства в парламенте с составом, изменяющимся в зависимости от вопросов и казавшиеся,

==321

ОСТРОГОРСКИЙ МОИСЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ

когда я развивал их идею, если не утопичными, то хаотичными, уже существуют в хорошо организованном парламентаризме Бельгии и ведут к тому, что создается «новая концепция управления». (...) В последнее время можно было также наблюдать развитие применения и усиление роли лиг, посвященных защите каких-либо частных задач в ущерб постоянным партийным организациям.

Вытеснят ли эти лиги постоянные партии — изменение, которое я рассматриваю в качестве жизненного для демократии, — этот вопрос не является в настоящий момент самым важным. Это изменение сможет произойти лишь после довольно долгой эволюции, так как оно обязательно предполагает демократию, в которой политическое образование будет стоять выше, чем сейчас. (...) Демократическое управление, задыхающееся при партийном режиме, требует более гибкого, более Эластичного способа действий. Концепция лиг, внушаемая самим политическим опытом, дает наиболее ясное, наиболее законченное выражение этой практической необходимости. (...)

Печатается по: Острогорский М. Демократия и политические партии. В 2 т. Т. 2. Соединенные Штаты Америки. М., 1930. С. 276—290, 293, 295, 296, 298—299; 303, 308, 314, 324, 343—346, 350—351, 354—357, 365—368.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ostrogorski M. La Démocratie et l'organisation des parties politiques. Paris, 1903; Острогорский М. Я. Демократия и политические партии. В 2 т. М., 1927—1930.

==322

00.htm - glava20

белоконский иван петрович

(1855—1931) — историк, земский статистик, публицист, российский общественный деятель, участник народнического движения. Родился в семье врача. В Киевском и Новороссийском (г. Одесса) университетах слушал лекции. Работал сельским учителем в Киевской губернии. Сблизился с народниками в 1870-х годах. За пропагандистскую деятельность был арестован в 1879 г. и выслан в Восточную Сибирь, где находился с 1880 по 1886 г. Вернувшись из ссылки, работал до 1901 г. в земствах Житомира, Курска, Орла, Харькова. Участвовал в организации «Союза освобождения», позже был членом партии кадетов. Автор работ по истории земства и земского движения, написал мемуары и ряд беллетристических произведений. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

ЗЕМСТВО И КОНСТИТУЦИЯ

I. 60-е И 70-е ГОДЫ

(...) В частности, русский режим никогда не способствовал мирному и планомерному разрешению назревающих народных нужд. Русское правительство по отношению к освободительному движению во все времена применяло, если можно так выразиться, шлюзную систему. Как только замечало оно проявление «вольного духа» среди населения, тотчас воздвигало шлюз. Когда он заполнялся недовольством и последнее начинало переливаться через первый шлюз, правительство ставило второй, третий и т. д., совершенно не соображая или не желая соображать, что при таком способе самый источник недовольства не только не уничтожался, а страшно возрастал и что, в конце концов, никакой шлюз уже не будет в состоянии сдержать напора

==323

БЕЛОКОНСКИЙ ИВАН ПЕТРОВИЧ

недовольства, которое постепенно переходит в негодование, в злобу,в отчаяние.

Эта шлюзная система применена была русской самодержавной бюрократией и к земству.

Земская реформа 1864 года явилась продолжением тех «великих реформ», которые осуществились вследствие несчастной севастопольской войны, как реформы 1905 года были следствием, главным образом, русско-японской войны. Тогда, как и теперь, обессиленная войной бюрократия стремилась предупредить «внутренние осложнения» выражением некоторого «доверия» населению впредь до того момента, когда, окрепнув, она сможет взять обратно все

дарованное. (...)

III. ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА 90-х ГОДОВ

(...) Самую существенную и важную роль в земском движении сыграла бессословная, внеклассовая русская интеллигенция, которая вообще была основным и, пожалуй, единственным элементом жизнедеятельности страны до самого того момента, когда на арену русской жизни не выступили

широкие массы населения.

Вся эта земская интеллигенция, этот «третий элемент», постоянно сталкивался на поприще земского дела, вследствие чего, мало-помалу, образовалась довольно тесная связь всех интеллигентных земских профессий. Кроме того, при посредстве земской интеллигенции, земство сближалось с лучшими представителями науки и литературы. Земские агрономы, статлстики, врачи пользовались большим вниманием выдающихся профессоров, которые, симпатизируя земскому делу, готовно оказывали всяческую помощь своим бывшим воспитанникам и нередко принимали горячее участие в их работах. Затем, лучшая пресса охотно открывала свои столбцы и страницы для земской интеллигенции, которая давала богатейший и жизненный материал для науки

и литературы. (...)

Таким образом, вокруг земства сгруппировалась почти

вся лучшая, наиболее энергичная, демократически настроенная интеллигенция; которая, с одной стороны, в лице например сельских учителей и врачей и т. д., связывала земство непосредственно с народом, а с другой — с высшими интеллектуальными сферами, с наукой и литературой, с различными обществами, как, например, Московское Юридическое или Импер. Вольно-Экон. Общество. Получилась громадная

==324

00.htm - glava21

плеханов георгий валентинович

(1856—1918)—один из видных деятелей российского и международного рабочего и социал-демократического движения, публицист, философ, первый теоретик и пропагандист марксизма в России. Родился в селе Гудаловка Липецкого уезда Воронежской губернии. Выходец из дворян. До 12 лет воспитывался дома, в 1868—1873гг.—в Воронежской военной гимназии, по окончании которой был определен в Константиновское военное училище в Петербурге. Через 4 месяца оставил училище и поступил в Горный институт.

В 1877 г. вступил в народническую организацию «Земля и Воля», в 1879 г. после ее раскола стал во главе вновь созданной организации «Черный передел». В 1880 г. эмигрировал за границу. В 1883 г. создал в Женеве первую русскую марксистскую организацию «Освобождение труда». В начале 900-х годов Плеханов вместе с Лениным редактировал газету «Искра» и журнал «Заря», участвовал в выработке партийной программы и подготовке II съезда РСДРП. После съезда стал лидером меньшевиков. После февральской революции 1917 г. вернулся в Россию, поддерживал буржуазное Временное правительство. К Октябрьской социалистической революции отнесся отрицательно. Разносторонне образованный, вошел в историю России как автор блестящих работ по философии, истории социально-политических учений, по вопросам теории искусства и литературы. Как теоретик российской социал-демократии, он занимался анализом проблем развития классового сознания трудящихся, относительной самостоятельности идеологии, связи идеологии с психологией, отстаивая концепцию самостоятельной рабочей партии. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

Î-

==326

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

СОЦИАЛИЗМ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ БОРЬБА

Социалистическая пропаганда оказала огромное влияние на весь ход умственного развития в цивилизованных странах. Нет почти ни одной отрасли общественной науки, на которую эта пропаганда не повлияла бы в том или ином смысле. Она частью разрушила старые научные предрассудки, частью превратила их из наивного заблуждения в софизм. Понятно, что еще сильнее должно было отозваться влияние социалистической пропаганды на самих сторонниках нового учения. Все традиции прежних «политических» революционеров подверглись беспощадной критике, все приемы общественной деятельности были анализированы с точки зрения «нового Евангелия». Но так как дело научного обоснования социализма было закончено лишь с появлением «Капитала», то понятно, что результаты этой критики далеко не всегда были удовлетворительны. А так как, с другой стороны, в утопическом социализме существовало несколько школ, почти равносильных по своему влиянию, то мало-помалу выработался род какого-то среднего социализма, которого и придерживались люди, не претендовавшие на основание новой школы и не принадлежавшие к числу особенно рьяных сторонников школ, прежде существовавших. (...)

(...) Попытки практической борьбы «против государства» в сущности и тогда уже должны были навести на ту мысль, что русский «бунтарь» непреодолимою силою обстоятельств вынужден направлять свою агитацию не против государства вообще, а только против абсолютного государства, воевать не с государственной, а с бюрократической идеей, не во имя полного экономического освобождения народа, а во имя устранения тех тягостей, которыми обременяет народ самодержавное императорство. Конечно, аграрный вопрос лежал в основании всех или почти всех проявлений народного недовольства. (...) Формулой, обобщавшей большую часть случаев активного протеста, являлось «правовое государство», а не «Земля и Воля», как нам всем казалось в то время. Но если это было так и если революционеры считали своею обязанностью принимать участие в разрозненной и неосмысленной борьбе отдельных общин против абсолютной монархии, то не пора ли было им понять смысл

32~?

==327

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

своих собственных усилий и направить их с большею целесообразностью? (...)

(...) Народничество стояло в резком отрицательном отношении ко всякой государственной идее; народовольцы рассчитывали осуществить свои социально-реформаторские планы с помощью государственной машины. Народничество открещивалось от всякой «политики»; народовольцы видели в «демократическом политическом перевороте» самое надежное «средство социальной реформы». Народничество основывало свою программу на так называемых «идеалах» и требованиях крестьянского населения, народовольцы должны обращаться, главным образом, к городскому и промышленному населению, а следовательно, и отвести интересам этого населения несравненно более широкое место в своей программе. Словом, в действительности «народовольство» было новым и всесторонним отрицанием народничества, и, пока спорящие стороны апеллировали к основным положениям последнего, «новаторы» были совершенно неправы: их практическая деятельность стояла в непримиримом противоречии с их теоретическими взглядами. Нужен был полный пересмотр этих взглядов, чтобы придать программе «Народной Воли» характер цельности и последовательности; практическая революционная деятельность ее сторонников должна была, по крайней мере, сопровождаться Теоретической революцией в умах наших социалистов... (...) Идея русской самобытности получила новую переработку, и если прежде она вела к полному отрицанию политики, то теперь оказывалось, что самобытность русского общественного развития именно в том и заключается, что экономические вопросы решались и должны решаться у нас путем государственного вмешательства. (...)

Но что такое научный социализм? Под этим именем мы разумеем то коммунистическое учение, которое начало вырабатываться в начале сороковых годов из утопического социализма под сильным влиянием гегелевской философии, с одной стороны, и классической экономии — с другой; то учение, которое впервые дало реальное объяснение всему ходу развития человеческой культуры, безжалостно разрушило софизмы теоретиков буржуазии и «во всеоружии знания своего века» выступило на защиту пролетариата. (...) Основатели научного социализма показали нам в развитии производительных сил и в борьбе этих сил против отсталых «обще-

==328

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

ственных условий производства» великий принцип изменения видов общественной организации. Едва ли нужно говорить, кого считаем мы основателями этого социализма. Заслуга эта бесспорно принадлежит Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, учение которых именно так относится к современному революционному движению в цивилизованном человечестве, как относилась когда-то, по словам одного из них, передовая немецкая философия к освободительному движению в Германии: оно составляет его голову, между тем как пролетариат составляет его сердце. Но само собою разумеется, что развитие научного социализма еще не закончено и так же мало может остановиться на трудах Энгельса и Маркса, как теория происхождения видов могла считаться окончательно выработанной с выходом в свет главных сочинений английского биолога. За установлением основных положений нового учения должна последовать детальная разработка относящихся к нему вопросов, разработка, дополняющая и завершающая переворот, совершенный в науке авторами «Коммунистического Манифеста». (...)

Чему учит нас, в этом случае, история? Она показывает нам, что всегда и везде, где процесс экономического развития вызывал расчленение общества на классы, противоречие интересов этих классов неизбежно приводило их к борьбе за политическое господство. Эта борьба возникала не только между различными слоями господствующих классов, но также между этими классами, с одной стороны, и народом — с другой, если только последний был поставлен в условия, хоть немного благоприятные для его умственного развития. В государствах древнего Востока мы видим борьбу между воинами и жрецами; весь драматизм истории античного мира заключается в борьбе аристократии и демоса, патрициев и плебеев; средние века выдвигают горожан, которые стремятся завоевать политическое господство в пределах своих коммун; наконец, современный рабочий класс ведет политическую борьбу с буржуазией, достигшей полного господства в новейшем государстве. Всегда и везде политическая власть была рычагом, с помощью которого добившийся господства класс совершал общественный переворот, необходимый для его благосостояния и дальнейшего развития. (...)

Но подобно тому, как буржуазия не только боролась с аристократией на почве существующих уже политических отношений, а стремилась также перестроить эти отношения в своих интересах, пролетариат не ограничивает свою политическую программу захватом современной государственной машины. В его среде все более и более распространяется

32?

==329

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

убеждение в том, что «каждый порядок вещей, определяющий взаимное положение граждан и их имущественные и трудовые отношения, соответствует особой форме правления, которая служит для него средством осуществления и сохранения в одно и то же время»*. Между тем как представительная (монархическая или республиканская) система была детищем буржуазии, пролетариат требует прямого народного законодательства, как единственной политической формы, при которой возможно осуществление его социальных стремлений. Это требование рабочего класса занимает одно из первых мест в программе социальной демократии всех стран и стоит в самой тесной связи со всеми остальными пунктами ее программы **. Вопреки Пру дону пролетариат продолжает смотреть на «политическую революцию» как на самое могущественное средство достижения экономического

переворота.

Уже одно это свидетельство истории должно было бы предрасположить нас к той мысли, что не ошибочная теория, а верный практический инстинкт лежит в основе политических тенденций различных общественных классов. Если, несмотря на полное несходство в других отношениях, все классы, ведущие сознательную борьбу со своими противниками, начинают на известной стадии своего развития стремиться обеспечить себе политическое влияние, а затем и господство, то ясно, что политический строй общества представляет собою далеко не безразличное условие для их развития. А если мы видим, кроме того, что ни один класс, добившийся политического господства, не имеет причин раскаиваться в своем интересе к «политике»; если, напротив, каждый из них достигал высшей, кульминационной точки своего развития лишь после того, как он приобретал политическое господство, то мы должны признать, что политическая борьба представляет собою такое средство социального переустройства, годность которого доказана историей. Всякое учение, противоречащее этой исторической индукции, лишается значительной доли убедительности, и если бы современный социализм действительно осуждал политические стрем-

См. «Sozialdemocratische Abhandlungen» von M. Rittinghausen, drittes Helt, «Ueber die Nothwendigkeit der direkten Gesetzgebung durch das Volk». S. 3 («Социал-демократические записки», M. Риттинггаузен, третий выпуск, «О необходимости прямого народного законодательства», стр. 3.— Ред.)

* См. программы немецкой и североамериканской рабочих партий. Манифест английской демократической партии также требует «прямого голосования по всем важным вопросам».

Тзо

К оглавлению

==330

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

ления рабочего класса как нецелесообразные, то уже по одному этому он не мог бы называться научным. (...)

В практической жизни дело происходит, конечно, далеко не так скоро, как это можно было бы предположить, рассуждая a priori. Угнетенный класс лишь постепенно уясняет себе связь между своим экономическим положением и своею политическою ролью в государстве. Долгое время он не понимает во всей ее полноте даже своей экономической задачи. Составляющие его индивидуумы ведут тяжелую борьбу за свое повседневное существование, не задумываясь даже о том, каким сторонам общественной организации обязаны они своим бедственным положением. Они стараются избегать наносимых им ударов, не спрашивая себя, откуда и кем направляются в последнем счете эти удары. В них нет еще классового сознания, в их борьбе против отдельных угнетателей нет никакой руководящей идеи. Угнетенный класс еще не существует для себя; он будет со временем передовым классом общества, но он еще не становится им. Сознательно организованной силе господствующего класса противостоят лишь разрозненные, единичные стремления отдельных личностей или отдельных групп личностей. (...)

Только на следующей и последней ступени развития угнетенный класс всесторонне выясняет себе свое положение. Теперь он понимает, какая связь существует между обществом и государством, и не апеллирует на притеснения своих эксплуататоров к тем, кто представляет собою политический орган той же эксплуатации. Он знает, что государство есть крепость, служащая оплотом и защитой его притеснителям, крепость, которою можно и должно овладеть, которую можно и должно перестроить в интересах своей собственной защиты, но невозможно обойти, полагаясь на ее нейтралитет. Рассчитывая лишь на самих себя, угнетенные начинают понимать, что «политическая самопомощь есть, как говорит Ланге, важнейший из всех видов социальной самопомощи». Они стремятся тогда к политическому господству, чтобы помочь себе путем изменения существующих социальных отношений и приспособления общественного строя к условиям своего собственного развития и благосостояния. Разумеется, они тоже не вдруг достигают господства; лишь постепенно становятся они грозной силой, исключающей в умах противников всякую мысль о сопротивлении. Долгое время добиваются они лишь уступок, требуют лишь таких реформ, которые дали бы им не господство, а только возможность расти и созревать для будущего господства; реформ, которые удовлетворили бы

33~1

==331

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

самые насущные, самые ближайшие их требования и хоть немного расширили бы сферу их влияния на общественную жизнь страны. Только пройдя суровую школу борьбы за отдельные клочки неприятельской территории, угнетенный класс приобретает настойчивость, смелость и развитие, необходимые для решительной битвы. Но раз приобретя эти качества, он может смотреть на своих противников как на класс, окончательно осужденный историей; он может уже не сомневаться в своей победе. Так называемая революция есть только последний акт в длинной драме революционной классовой борьбы, которая становится сознательной лишь постольку, поскольку она делается борьбою политической. (...)

Мы говорили уже, что сама буржуазия начала политическое воспитание пролетариата. Она заботилась об его образовании, поскольку это было нужно ей для борьбы с ее врагами. Она расшатала его религиозные верования там, где это было необходимо для ослабления политического значения духовенства; она расширила его правовые воззрения там, где ей нужно было противопоставить «естественное» право писанному праву сословного государства. Теперь стал на очередь экономический вопрос, и политическая экономия играет теперь — по выражению одного очень умного немца — такую же важную роль, какую играло в XVIII столетии естественное право. (...)

Мы видим, стало быть, что пролетариат не нуждается в материальном богатстве, чтобы развиться до понимания условий своего освобождения. Его нищета, — обусловленная не бедностью и дикостью общества, а недостатками общественной организации, — такая нищета не только не затрудняет, но облегчает понимание этих условий.

Законы распределения продуктов в капиталистическом обществе в высшей степени неблагоприятны для рабочего класса. Но свойственные капитализму организация производства и форма обмена впервые создают и объективную и субъективную возможность эмансипации трудящихся. Капитализм расширяет миросозерцание рабочего, уничтожает все предрассудки, унаследованные им от старого общества; он толкает его на борьбу и в то же время обеспечивает победу, увеличивая его численный состав и предоставляя в его распоряжение экономическую возможность организации царства труда. Развитие техники увеличивает власть человека над природой и поднимает производительность труда до такой степени, что обязательность его не может послужить препятствием, но, наоборот, явится необходимым условием всестороннего развития всех членов социалистиче-

==332

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

ского общества. В то же время характеризующая капитализм социализация производства прокладывает путь для обращения в общую собственность его средств и продуктов. Акционерные компании, эта высшая в настоящее время форма организации промышленных предприятий, устраняют капиталистов от всякой активной роли в экономической жизни общества и превращают их в трутней, исчезновение которых не может произвести ни малейшего замешательства в ходе этой жизни. (...)

III

(...) Русские революционеры должны стать на точку зрения социальной демократии Запада и разорвать свою связь с «бунтарскими» теориями так же, как они уже несколько лет тому назад отказались от «бунтарской» практики, вводя новый, политический элемент в свою программу. Сделать это им будет не трудно, если они постараются усвоить себе правильный взгляд на политическую сторону учения Маркса и захотят подвергнуть пересмотру приемы и ближайшие задачи своей борьбы, прилагая к ним этот новый критерий. (...)

(...) Ведь без революционной теории нет революционного движения, в истинном смысле этого слова. Всякий класс, стремящийся к своему освобождению, всякая политическая партия, добивающаяся господства, революционны лишь постольку, поскольку они представляют собою наиболее прогрессивные общественные течения, а, следовательно, являются носителями наиболее передовых идей своего времени. (...)

Впрочем, неверное понимание тех или других положений современного социализма не составляет еще главного препятствия для окончательного выхода нашего революционного движения на путь, проложенный рабочим классом Запада. Ближайшее знакомство с литературой «марксизма» покажет нашим социалистам, какого могучего оружия лишали они себя, отказываясь понять и усвоить теорию великого учителя «пролетариев всех стран». Они убедятся тогда, что наше революционное движение не только ничего не потеряет, но, напротив, очень много выиграет, если русские народники и русские народовольцы сделаются, наконец, русскими марксистами и новая, высшая точка зрения примирит все существующие у нас фракции, которые правы каждая по-своему, потому, что, при всей своей односторонности, каждая из них выражает известную насущную потребность русской общественной жизни.

ззз

==333

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

Есть другое препятствие для развития нашего движения в только что указанном направлении. Оно заключается в том отсутствии у нас политического глазомера, которое с самого начала движения мешало нашим революционерам привести свои ближайшие задачи в соответствие со своими силами и которое обусловливается не чем другим, как недостатком политического опыта у русских общественных деятелей. Отправлялись ли мы в народ с целью распространения социалистических изданий, селились ли мы в деревнях для организации протестующих элементов нашего крестьянства, вступали ли мы в непосредственную борьбу с представителями абсолютизма, мы везде повторяли одну и ту же ошибку. Мы всегда преувеличивали свои силы, никогда не принимали в расчет, во всей его полноте, ожидающего нас сопротивления общественной среды и торопились возвести временно благоприятствуемый обстоятельствами способ действия в универсальный принцип, исключающий все другие способы и приемы. Все наши программы находились благодаря этому в совершенно неустойчивом равновесии, из которого их могла вывести самая незначительная перемена в окружающей обстановке. Чуть не каждые два года меняли мы эти программы и не могли остановиться на чем-либо прочном, потому что всегда останавливались на чем-нибудь узком и одностороннем. (...)

Предпринятая «Народной Волей» борьба с абсолютизмом, выдвигая наших революционеров на более широкий путь деятельности, заставляя их стремиться к созданию действительной партии, будет, без всякого сомнения, сильно содействовать устранению односторонности кружков. Но чтобы прекратить эту постоянную смену программ, чтобы отделаться от этих привычек политических номадов и приобрести, наконец, умственную оседлость, русские революционеры должны довести до конца дело критики, начавшееся с возникновением в их среде сознательных политических тенденций. Они должны стать в критическое отношение к той самой программе, которая сделала необходимой критику всех прежних программ и теорий. «Партия Народной Воли» есть дитя переходного времени. Ее программа есть последняя программа, родившаяся в тех условиях, которые делали нашу односторонность неизбежным и потому законным явлением. Расширяя политический горизонт русских социалистов, программа эта сама не свободна еще от односторонности. В ней также заметно отсутствие политического глазомера, способности сообразовать ближайшие цели партии с ее действительными или возможными силами. (...)

Î-

==334

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

Но диктатура класса, как небо от земли, далека от диктатуры группы революционеров-разночинцев. Это в особенности можно сказать о диктатуре рабочего класса, задачей которого является в настоящее время не только разрушение политического господства непроизводительных классов общества, но и устранение существующей ныне анархии производства, сознательная организация всех функций социально-экономической жизни. Одно понимание этой задачи предполагает развитой рабочий класс, обладающий политическим опытом и воспитанием, освободившийся от буржуазных предрассудков и умеющий самостоятельно обсуждать свое положение. Решение же ее предполагает, кроме всего сказанного, еще и распространение социалистических идей в среде пролетариата, сознание им своей силы и уверенность в победе. Но такой пролетариат и не позволит захватить власть даже самым искренним благожелателям. Не позволит по той простой причине, что он проходил школу своего политического воспитания с твердым намерением окончить когда-нибудь эту школу и выступить самостоятельным деятелем на арену исторической жизни, а не переходить вечно от одного опекуна к другому. (...) Понявший условия своего освобождения и созревший для него пролетариат возьмет государственную власть в свои собственные руки, с тем, чтобы, покончивши со своими врагами, устроить общественную жизнь на началах не дн-архии, конечно, которая принесла бы ему новые бедствия, но лан-архии, которая дала бы возможность непосредственного участия в обсуждении и решении общественных дел всем взрослым членам общества. До тех же пор, пока рабочий класс не развился еще до решения своей великой исторической задачи, обязанность его сторонников заключается в ускорении процесса его развития, в устранении препятствий, мешающих росту его силы и сознания, а не в придумывании социальных экспериментов и вивисекций, исход которых всегда более чем сомнителен.

Так понимаем мы вопрос о захвате власти в социалистической революции. Применяя эту точку зрения к русской действительности, мы должны сознаться, что отнюдь не верим в близкую возможность социалистического правительства в России. (...)

Впрочем, зачем так много говорить о результатах захвата власти нашими революционерами. Вероятен ли, возможен ли самый захват? По нашему мнению, очень, очень маловероятен; так маловероятен, что его можно считать совсем невозможным. Наш «мыслящий пролетариат» сделал уже очень много для освобождения своей родины.

зз5

==335

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

Он расшатал абсолютизм, пробудил политический интерес в обществе, занес семя социалистической пропаганды в среду нашего рабочего класса. Он составляет переход от высших классов общества к низшему, обладает образованием первых и демократическими инстинктами второго. Это положение облегчало ему разностороннюю работу агитации и пропаганды. Но то же самое положение дает ему очень мало надежды на успех заговора с целью захвата власти. Для такого заговора недостаточно талантов, энергии и образования: нужны связи, богатство и влиятельное общественное положение заговорщиков. Именно этого-то и недостает нашей революционной интеллигенции. Пополнить этот недостаток она может, лишь вступая в союз с другими недовольными элементами русского общества. (...)

Ввиду всего сказанного мы думаем, что единственною нефантастическою целью русских социалистов может быть теперь только завоевание свободных политических учреждений, с одной стороны, и выработка элементов для образования будущей рабочей социалистической партии России — с другой. Они должны выставить требование демократической конституции, которая, вместе с «правами человека», обеспечила бы рабочим «права гражданина» и дала бы им, путем всеобщего избирательного права, возможность активного участия в политической жизни страны. Не. пугая никого далеким пока «красным призраком», такая политическая программа вызывала бы к нашей революционной партии сочувствие всех, не принадлежащих к Систематическим противникам демократии; вместе с социалистами под ней могли бы подписаться очень многие представители нашего либерализма. И между тем как захват власти той или другой тайной революционной организацией всегда останется лишь делом этой организации и лиц, посвященных в ее планы, агитация в пользу названной программы была бы делом всего рус ского общества, в котором она усиливала бы сознательное стремление к политическому освобождению. Тогда интересы либералов действительно «заставили» бы их «вместе с социалистами действовать против правительства», потому что либералы перестали бы встречать в революционных изданиях уверения в том, что ниспровержение абсолютизма будет сигналом социальной революции в России. Вместе с тем другая, менее пугливая и более трезвая, часть либерального общества перестала бы видеть в революционерах непрактичных юношей, задающихся несбыточными и фантастическими планами. Этот невыгодный для революционеров взгляд уступил бы место уважению общества не только к их героизму.

==336

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

но и к их политической зрелости. Постепенно это сочувствие перешло бы в активную поддержку или, что вероятнее, в самостоятельное общественное движение, и тогда пробил бы, наконец, час падения абсолютизма. Социалистическая партия играла бы в этом освободительном движении весьма почетную и выгодную роль. Ее славное прошлое, ее самоотвержение и энергия придали бы вес ее требованиям, и она имела бы, по крайней мере, шансы завоевать таким образом народу возможность политического развития и воспитания, а себе — право открытого обращения к нему со своею проповедью и открытой организации его в особую партию.

Но этого мало. Вернее, это недостижимо без одновременной деятельности другого рода и в другой сфере. Без силы нет и права. Всякая конституция — по прекрасному выражению Лассаля — соответствует или стремится прийти в соответствие с «реальными, фактическими отношениями силы, существующими в стране». Поэтому наша социалистическая интеллигенция должна позаботиться о том, чтобы еще в доконституционный период изменить эти фактические отношения русских общественных сил в пользу рабочего класса. В противном случае падение абсолютизма далеко не оправдает надежд, возлагаемых на него русскими социалистами или даже демократами. Требования народа и в конституционной России могут быть оставлены совсем без внимания или удовлетворены лишь настолько, насколько это необходимо для усиления его податной способности, ныне почти совершенно истощенной хищническим характером Государственного хозяйства. Сама социалистическая партия, завоевавши либеральной буржуазии свободу слова и действия, может очутиться «в исключительном» положении, подобном положению современной немецкой социал-демократии. В политике на благодарность вчерашних союзников и нынешних врагов может рассчитывать лишь тот, кому невозможно рассчитывать на что-либо более серьезное.

К счастью, русские социалисты могут строить свои надежды на более прочном основании. Они могут и должны надеяться прежде всего на рабочий класс. Сила рабочего, как и всякого другого, класса зависит, между прочим, от ясности его политического сознания, от его сплоченности и организованности. Именно эти элементы его силы и подлежат воздействию нашей социалистической интеллигенции. Она должна стать руководительницей рабочего класса в предстоящем освободительном движении, выяснить ему его политические и экономические интересы, равно как и взаимную связь этих интересов, должна подготовить его к самостоятельной роли

33^

==337

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

в общественной жизни России. Она должна всеми силами стремиться к тому, чтобы в первый же период конституционной жизни России наш рабочий класс мог выступить в качестве особой партии с определенной социально-политической программой. (...)

Таким образом, борьба за политическую свободу, с одной стороны, и подготовка рабочего класса к его будущей самостоятельной и наступательной роли — с другой, такова, по нашему мнению, «постановка партийных задач», единственно возможная в настоящее время. Связывать в одно два таких существенно различных дела, как низвержение абсолютизма и социалистическая революция, вести революционную борьбу с расчетом на то, что эти моменты общественного развития совпадут в истории нашего отечества, — значит отдалять наступление и того, и другого. Но от нас зависит сблизить эти два момента. (...)

Печатается по: Плеханов Г. В. Социализм и политическая борьба. Наши разногласия. М., 1938. С. 1-1—12. 20—22, 24—25, 32—33, 36—37, 39. 40—41, 45, 47—48, 51—54, 59—60. 64—69.

К ВОПРОСУ О РОЛИ ЛИЧНОСТИ В ИСТОРИИ

III

(...) Но в сущности субъективисты никогда не умели не только решать, но даже и правильно поставить вопрос о роли личности в истории. Они противополагали деятельность «критически мыслящих личностей» влиянию законов общественно-исторического движения и таким образом создавали как бы новую разновидность теории факторов: критически мыслящие личности являлись одним фактором названного движения, а другим его фактором служили его же собственные законы. В результате получалась сугубая несообразность, которою можно было довольствоваться только до тех пор, пока внимание деятельных «личностей» сосредоточивалось на практических злобах дня и пока им поэтому некогда было заниматься философскими вопросами. (...)

==338

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

(...) После потрясающих событий конца XVIII века уже решительно невозможно было думать, что история есть дело более или менее выдающихся и более или менее благородных и просвещенных личностей, по своему произволу внушающих непросвещенной, но послушной массе те или другие чувства и понятия. (...) Наконец, бури, еще так недавно пережитые Францией, очень ясно показали, что ход исторических событий определяется далеко не одними только сознательными поступками людей; уже одно это обстоятельство должно было наводить на мысль о том, что эти события совершаются под влиянием какой-то скрытой необходимости, действующей, подобно стихийным силам природы, слепо, но сообразно известным непреложным законам. Чрезвычайно замечателен, хотя до сих пор, насколько мы знаем, никем еще не указан, тот факт, что новые взгляды на историю как на законосообразный процесс были наиболее последовательно проведены французскими историками реставрационной эпохи именно в сочинениях, посвященных французской революции. (...)

(...) Выходит, что личности благодаря данным особенностям своего характера могут влиять на судьбу общества. Иногда влияние бывает даже очень значительно, но как самая возможность подобного влияния, так и размеры его определяются организацией общества, соотношением его сил. Характер личности является «фактором» общественного развития лишь там, лишь тогда и лишь постольку, где, когда и поскольку ей позволяют это общественные отношения.

Нам могут заметить, что размеры личного влияния зависят также и от талантов личности. Мы согласимся с этим. Но личность может проявить свои таланты только тогда, когда она займет необходимое для этого положение в обществе. Почему судьба Франции могла оказаться в руках человека, лишенного всякой способности и охоты к общественному служению? Потому что такова была ее общественная организация. Этой организацией и определяются в каждое данное время те роли, а следовательно и то общественное значение, которые могут выпасть на долю даровитых или бездарных личностей.

Но если роли личностей определяются организацией общества, то каким же образом их общественное влияние, зз5

==339

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

обусловленное этими ролями, может противоречить понятию о законосообразности общественного развития? Оно не только не противоречит ему, но служит одной из самых ярких его иллюстраций.

Но тут надо заметить вот что. Обусловленная организацией общества возможность общественного влияния личностей открывает дверь влиянию на исторические судьбы народов так называемых случайностей. Сластолюбие Людовика XV было необходимым следствием состояния его организма. Но по отношению к общему ходу развития Франции это состояние было случайно. А между тем оно не осталось, как мы уже сказали, без влияния на дальнейшую судьбу Франции и само вошло в число причин, обусловивших собою эту судьбу. (...)

VII

(...) Давно уже было замечено, что таланты являются всюду и всегда, где и когда существуют общественные условия, благоприятные для их развития. Это значит, что всякий талант, проявившийся в действительности, т. е. всякий талант, ставший общественной силой, есть плод общественных отношений. Но если это так, то понятно, почему талантливые люди могут, как мы сказали, изменить лишь индивидуальную физиономию, а не общее направление событий; они сами существуют только благодаря такому направлению; если бы не оно, то они никогда не перешагнуль бы порога, отделяющего возможность от действите ibности. (...)

VIII

Итак, личные особенности руководящих людей определяют собою индивидуальную физиономию исторических событий, и элемент случайности в указанном нами смысле всегда играет некоторую роль в ходе этих событий, направление которого определяется в последнем счете так называемыми общими причинами, т. е. на самом деле развитием производительных сил и взаимными отношениями людей в общественно-экономическом процессе производства. Случайные явления и личные особенности знаменитых людей несравненно заметнее, чем глубоко лежащие общие причины Восемнадцатый век мало задумывался об этих общих причинах, объясняя историю сознательными поступками и «страс

Ϊ-

К оглавлению

==340

ПЛЕХАНОВ ГЕОРГИЙ ВАЛЕНТИНОВИЧ

тями» исторических деятелей. Философы того века утверждали, что история могла бы пойти совершенно другими путями под влиянием самых ничтожных причин, например вследствие того, что в голове какого-нибудь правителя зашалил бы какой-нибудь «атом» (соображение, не раз высказанное в Systeme de la Nature). (...)

В настоящее время нельзя уже считать человеческую природу последней и самой общей причиной исторического движения: если она постоянна, то она не может объяснить крайне изменчивый ход истории, а если она изменяется, то очевидно, что ее изменения сами обусловливаются историческим движением. В настоящее время последней и самой общей причиной исторического движения человечества надо признать развитие производительных сил, которыми обусловливаются последовательные изменения в общественных отношениях людей. Рядом с этой общей причиной действуют особенные причины, т. е. та историческая обстановка, при которой совершается развитие производительных сил у данного народа и которая сама создана в последней инстанции развитием тех же сил у других народов, т. е. той же общей причиной.

Наконец, влияние особенных причин дополняется действием причин единичных, т. е. личных особенностей общественных деятелей и других «случайностей», благодаря которым события получают, наконец, свою индивидуальную физиономию. Единичные причины не могут произвести коренных изменений в действии общих и особенных причин, которыми к тому же обусловливаются направление и пределы влияния единичных причин. Но все-таки несомненно, что история имела бы другую физиономию, если бы влиявшие на нее единичные причины были заменены другими причинами того же порядка. (...)

(...) Великий человек является именно начинателем, потому что он видит дальше других и хочет сильнее других. Он решает научные задачи, поставленные на очередь предыдущим ходом умственного развития общества; он указывает новые общественные нужды, созданные предыдущим развитием общественных отношений; он берет на себя почин удовлетворения этих нужд. Он — герой. Не в том смысле герой, что он будто бы может остановить или изменить естественный ход вещей, а в том, что его деятельность является сознательным и свободным выражением этого необходимого и бессознательного хода. В этом — все его значение, в этом — вся его сила. Но это — колоссальное значение, страшная сила. (...)

34Î

==341

00.htm - glava22

Милюков павел николаевич

(1859— 1943) — русский политический деятель, историк и публицист, лидер конституционно-демократической партии. В 1882 г. окончил Московский университет. С 1886 г.— приват-доцент на кафедре русской истории. В 1892 г. защитил магистерскую диссертацию, посвященную преобразованиям Петра I. В 1894 г. за связь со студенческим движением уволен из университета и выслан в Рязань до 1897 г. Затем несколько лет провел за границей, выступал с лекциями по русской истории в Софийском и Чикагском университетах, сотрудничал в журнале «Освобождение». В своих мировоззренческих построениях был близок к контовскому позитивизму. Доказывал также, что народные массы в России всегда отличались инертностью, а решающую роль в истории играла государственная власть, имевшая якобы надклассовый характер. По возвращении в Россию весной 1905 г. стал активным деятелем «Союза освобождения». Один из главных организаторов кадетской партии (с 1907 г.— председатель ее ЦК) и редактор ее центрального органа — газеты «Речь». Член Государственной Думы III—IV созывов. В дни февральской революции 1917 г. добивался сохранения монархии (передачи власти великому князю Михаилу). С февраля 1917 г. входил во Временное правительство в качестве министра иностранных дел; вышел в отставку в апреле 1917 г. Участвовал в создании Добровольческой армии на Дону. С 1920г.—в эмиграции (Лондон, Париж), издавал газету «Последние новости». В годы второй мировой войны выступал против сотрудничества русской эмиграции с фашистами.

П. Н. Милюков внес большой вклад в развитие политической науки в России, им написаны очерки по истории русской мысли, очерки по истории русской культуры. Благодаря целостному подходу

34~i

==343

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

к истории России он сумел проанализировать взаимодействие государства и общества, противоборство различных мировоззрений, раскрыл различные аспекты культуры — от демократических до политических, от экономических до социально-психологических. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ГЛАВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ РУССКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ВВЕДЕНИЕ

(...) На пространстве двух последних веков развитие русской исторической науки распадается на два периода, резко различные по своим основным принципам. Первый период мы можем назвать периодом практического или этического понимания задач историка. Характеристическою чертой второго служит развитие представления об истории, как науке. Переход от практического к научному пониманию задач исторической науки вызван, как увидим, успехами в развитии научности на Западе. Но можно подметить и в русской жизни некоторые перемены, сопутствовавшие этому перелому и сделавшие его более быстрым и решительным. Мы увидим, что в первый период историческая наука в России не имела постоянного органа для своей разработки и развивалась преимущественно благодаря любителям. Во второй период историческая наука становится университетскою наукой, достоянием профессиональных ученых. Конечно, такое деление стирает некоторые частности. И в период любительской разработки истории с прикладными целями мы встретим, как исключение, нескольких специалистов-ученых, и в период научного понимания исторических задач некоторые любители-знатоки продолжают заниматься русскою историей. И любопытно, что и в первом периоде специалисты отрицают прикладные задачи исторического изучения, и во втором периоде любители продолжают эти задачи преследовать. Но и то и другое исключение суть частности, не нарушающие общего характера картины. В конце концов, и специалисты первого периода подчиняются ходячему утилитарному взгляду и вытекавшему из него построению русской истории, и любители второго периода подчиняют свой этический взгляд требованию научности или. по крайней мере, стараются выразить его в терминах науки.

Î-

==344

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

Если бы понадобилось точно определить границу между этими двумя периодами русской исторической науки, мы назвали бы 1826—1827 годы. Золотая дворянская молодежь Александровского времени, сметенная декабрьской катастрофой, уступает в эти годы место московской университетской молодежи из разночинцев Николаевского времени. (...)

ПЕРИОД ВТОРОЙ — ПОСЛЕ КАРАМЗИНА

ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ КРИТИЧЕСКОЙ РАЗРАБОТКИ И ФИЛОСОФСКОГО ПОСТРОЕНИЯ РУССКОЙ ИСТОРИИ

Новый период в развитии русской исторической мысли начинается тогда, когда исходною точкой всех исторических рассуждений становится идея исторической закономерности. Нельзя сказать, чтобы эта идея была совершенно неизвестна предыдущему времени. Уже в XVI и XVII веках мы встречаем ее в форме астрологического учения о влиянии светил на ход земных происшествий. XVIII век ищет законов более близких к историческим явлениям и находит их в учении о влиянии климата на народные темпераменты. Но только в конце XVIII в. и начале XIX в. мы встречаемся с попыткой приложить понятие закона в его чистой философской форме к объяснению исторического процесса. Попытка эта является результатом крупной перемены в мировоззрении европейского общества.

Как известно, общий смысл перелома, совершившегося на рубеже двух столетий в общественном настроении Европы, заключается в протесте против односторонней рассудочности воззрений XVIII столетия. Содержание этого протеста видоизменяется, смотря по тому, в какой сфере мы будем за ним следить: в области литературы или политики, философии или общественных наук. Но везде, где бы этот протест ни обнаруживался, он заявляется во имя прав чувства, попранных разумом. Трезвый критицизм Канта установил резкую грань между употреблением разума в границах возможного опыта и вне этих границ. Признавши возможность знания только в границах опыта, Кант показал неизбежность внутренних противоречий при употреблении логических способностей разума дальше сферы этого возможного для человека опыта. Для запросов чувства такие границы

3Î5

==345

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

человеческого знания казались чересчур узки, и Кант сам открыл выход этим запросам, признав рядом с достоверностью научной достоверность нравственную. (...)

Прежде чем новое настроение успело отразиться в создании новых философских систем, влияние его уже проникло во все области знания. Общественные науки должны были пережить такую же метаморфозу в своем основном понятии о народе, какую пережила философия в основном вопросе о критерии достоверности. Отвлеченное логическое понятие — предмет простого арифметического счета математически-однообразных единичных воль у Руссо, пассивная этнографическая масса, воспринимающая механические толчки законодателя, у Шлецера, — народ является теперь в своем конкретном образе в романах Вальтер Скотта и начинает жить внутренней жизнью у Гердера и Фихте. Вместе с тем, интерес к сознательной, целесообразной организации общественной деятельности все более и более заменяется интересом к бессознательному, стихийному процессу народной жизни. Идеал наилучшей формы правления, занимавшей Руссо и Канта, отодвигается на второй план; не средства осчастливить человечество занимают писателей и публику. а самый факт жизни в его индивидуальности и конкретности. Общей нормы для счастья и прогресса не может и быть для всех времен и народов. Человек счастлив в каждом данном месте, в каждый данный момент по-своему. В общей сумме этих моментов, конечно, может обнаружиться их внутренняя связь и единство, может обрисоваться общая цель, к которой идет человечество; но цель эту ставит не законодатель. а Провидение. Наблюдатель, историк может открыть эту цель, привести ее в общее сознание; но результатом такого самосознания будет не деятельность, а спокойное созерцание, — не общественная реформа, а понимание исторического закона, руководящего движением жизни, — и признание его необходимости. «Выдумать законы!» — восклицает один из типичнейших русских романтиков; но, ведь, «во всяком мире законы должны быть совсем готовые — стоит отыскать их»*.

Таким образом, не история законодательства или государственного управления будет теперь занимать историка. а история бессознательных, стихийных народных процессов. В них нет, правда, никакой целесообразности, зато тем виднее закономерность, тем легче подслушать мирный ход последовательного развития. Одно только препятствие стой!

Сочинения кн. Одоевского, I, стр. 145.

==346

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

на дороге этому представлению о стихийном процессе народной жизни. Народная легенда уже в самом начале истории выдвинула личность. Цари создают историю, законодатели и изобретатели благодетельствуют человечеству, мудрецы и поэты его просвещают уже на заре исторической жизни. (...)

Печатается по: Милюков П. Главные течения русской исторической мысли. СПб., 1913. С. 4,'5, 225—227.

«ИСКОННЫЕ НАЧАЛА» И «ТРЕБОВАНИЯ ЖИЗНИ» В РУССКОМ ГОСУДАРСТВЕННОМ СТРОЕ

(...) Должен русский государственный строй развиваться или не должен? Если должен, то следует ли развивать государственные порядки в духе «исконных начал» или же в духе «требований жизни»?

Те, кто стояли за сохранение «исконных начал», называли себя настоящими «русскими людьми» и настойчиво утверждали, что русские государственные порядки менять нельзя, потому что без них «Русь уже не будет Русью». Они уверяли, что русская форма политического устройства есть что-то совсем особое, никогда и нигде не бывалое; что она самым тесным образом связана с русской историей и с русским народным духом, а потому и должна остаться неизменяемой на вечные времена. Уверения этих людей теперь уже опровергнуты не рассуждениями, а самим делом. Закон 6-го августа 1905 года о «Государственной Думе» ввел в русские порядки такую большую и важную перемену, что теперь уже нельзя говорить, будто в этих порядках ничего менять нельзя. И в манифесте, изданном при этом законе, объяснено, что жизнь непременно потребует и дальнейших перемен, которые Государь не преминет ввести, как только в них окажется надобность.

И действительно, это мнение, будто русская политическая форма должна оставаться вечной и неизменной, придумано очень давно—лет 60—70 тому назад—и теперь уже совсем устарело. В то время науки о политических формах и об их развитии еще почти не было; правда и тогда

34"?

==347

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

можно было прочесть у писателей прежних времен совсем обратное: например греческий философ Аристотель или итальянский писатель Вико уже давно утверждали, что нигде, ни в каком обществе политическая форма устройства не может считаться неизменной. Она всегда меняется, как только меняется состав общества, или влияние переходит от одного класса к другому. В наше время наука о составе общества и о переменах в нем (так называемая «социология») сделала такие большие успехи, что в неподвижность и в неизменность государственных форм никто больше не верит. Но тогда, три четверти века тому назад, было иначе. Тогда думали, что в государственной форме отражается «дух народа» и что у каждого народа должен быть свой особый «дух», и вся история народа только в том состоит, что его коренной исконный «дух» находит себе свою особенную форму. Поэтому и выходило, что каждый народ прикован к своим исконным «началам» и не может от них оторваться — как не может отделаться от своего «духа». Теперь так не думают. Конечно, у всякого народа есть что-нибудь свое, особое, непохожее на другие народы. Но есть у всех народов очень много и одинакового. (...)

Таким образом, и перемены в политическом устройстве как раз оказываются — в главных чертах — довольно сходны у всех просвещенных народов. Социология'показала, что всякое человеческое общество непременно проходит через три ступени в своем развитии. Первая ступень — это быт племенной — на которой государства еще нет, и люди связаны между собой кровной связью — родством, либо настоящим, либо придуманным. На второй ступени является уже государственная связь, но она еще очень некрепка, и вместо целого большого государства — общество раздроблено на множество маленьких, в которых господствуют крупные собственники, завладевшие общинными и племенными землями и вооружившие своих слуг, чтобы вместе с ними защищать своих подданных и нападать на чужих. Эта вторая ступень называется феодальным бытом. На третьей ступени один самый сильный или самый ловкий хищник уничтожает или покоряет остальных или подчиняет своей власти все население одного языка и одной веры, создавая таким образом единую нацию и организуя постоянное войско для защиты государства. Эту третью ступень и можно назвать военнонациональным государством. Конечно, и это — не последняя ступень. Мало-помалу военная деятельность такого государства ослабевает, уступая место мирному развитию промышленности. Свободное развитие производительных сил требу-

Î-

==348

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

ет и внутренней безопасности, не мирится с произволом и насилием и перестраивает все внутреннее устройство государства на твердой основе закона и права. Таким образом, военно-национальное государство превращается в промышленно-правовое.

Конечно, и Россия переживала те же ступени политического роста, как и все другие цивилизованные государства. (...)

Понятно, что все эти перемены в России происходили не точка в точку так, как в других государствах. Но и в каждом другом государстве они тоже совершались непохоже на все другие государства. Так что и здесь наше государство не составляет какого-нибудь исключения из всех других. У нас главная разница была та, что не было таких крупных земельных владельцев, которые в других местах захватили все права государей и долго мешали разным частям нации слиться в одно государство. Другими словами, у нас феодальный быт был слабее. (...)

Московские государи ни о какой законной основе своей власти не думали, пока им не пришлось столкнуться с западными государями. Они знали, что свою власть получили по наследству от «прародителей», и этого казалось им довольно. (...)

За отсутствием твердой опоры в законе, оставалась другая твердая опора — в религии. Московские архиереи не были юристами, но зато они были тверды в вере, и поэтому царскую власть они основали на религиозном начале. Нового тут ничего не надо было придумывать, так как уже византийский император признавался помазанником Божьим и верховным покровителем церкви. Духовенство первое признало царя наместником Божьим на земле. Даже сами ошибки государя, по этому учению, должны были переноситься покорно, как Божие наказание за грехи. Однако, и в этом религиозном освящении власти была одна слабая сторона. Правило «несть власть, аще не от Бога» освящало собственно всякую власть: оно давало святость не лицу, а месту, учреждению — все равно, кто бы ни занимал его. (...)

(...) В каждой эпохе образ правления должен быть соразмерен той степени гражданского образования, на коей стоит государство. Каждый раз, когда образ правления отстает от этой степени или предваряет ее, он ниспровергается с большим или меньшим потрясением... Итак, время есть первое начало и источник всех политических обновлений. Никакое правительство, с духом времени не сообразное,

==349

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

против всесильного действия времени устоять не может, Посему первый и главный вопрос, который в самом преддверии всех политических перемен разрешить должно, есть благовременность их начинания. Сто лет тому назад Сперанский находил, что политическая перемена в России «благовременна», потому что государство наше стоит ныне во второй эпохе феодальной системы (Сперанский разумел под этим военно-национальное государство...), т. е. в эпохе самодержавия, и без сомнения имеет прямое направление к свободе. Несомненность этого «правления к свободе» была ясна для Сперанского по следующим признакам: 1) Перемена в предметах народного уважения. Как было и в других государствах, когда феодальная система приближалась к падению (например, перед французской революцией), чины и почести перестают цениться. Когда разум начинает распознавать цену свободы, он отметает с пренебрежением все детские игрушки, коими забавлялся во младенчестве.

2) Ослабление власти. Если физическая власть осталась в прежнем положении, то нравственная власть правительства, без сомнения, ослабела... С горестью, но с достоверностью можно сказать, что в настоящем положении все меры правительства, требующие не физического, но нравственного повиновения, бессильны... Одна есть истинная тому причина: образ мыслей настоящего времени в совершенной противоположности с образом правления.

3) Невозможность частичных исправлений. Все исправления частичные — все, так сказать, пристройки к настоящей системе были бы весьма непрочны. Пусть составят из кого угодно министерство, распределят иначе части управления, усилят полицейские и финансовые установления или сделают их просвещеннее; пусть издадут даже новые гражданские законы: все эти перемены, основанные исключительно на личных качествах исполнителя, ни силы, ни твердости иметь не могут... Как можно исправить гражданские законы, не установив твердых основных законов государственных? К чему издавать отдельные законы, когда они каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия?

4) Общее недовольство и склонность к критике всех правительственных действий... Неужели в самом деле можно объяснить это недовольство тем, что сахар дорог?.. Как можно объяснять его иначе как не совершенным изменением взглядов, глухим, но сильным желанием другого порядка вещей?

«По сим признакам», заключал Сперанский, можно, кажется, с достоверностью заключить, что настоящая сис-

Î-

К оглавлению

==350

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

тема правления не свойственна уже более состоянию общественного духа и что настало время переменить ее и основать новый порядок вещей. (...)

Дело в том, что в эти самые годы появилась в России настоящая оппозиция — та самая, которая через десять лет привела к заговору декабристов. Общественное недовольство так испугало правительство, что вместо того, чтобы послушаться Сперанского и уступить общественным желаниям, правительство начало преследовать людей, желавших политических перемен. И так как этих людей становилось чем дальше, тем больше, то и преследования приходилось все больше усиливать. Недовольство в свою очередь усиливалось от преследований, а преследования опять-таки возрастали с возрастанием недовольства, так получался какой-то заколдованный круг, из которого, казалось, не было выхода.

В это-то время и была придумана для защиты старины та теория, что русский политический строй неразрывно связан с русской национальностью, что в нем отразился народный дух и потому изменить его нельзя. Собственно, этот взгляд придуман был небольшой кучкой молодых людей, которые в самом деле верили в особую силу русского народного духа и думали, что, сохранивши этот свой особый .дух, русский народ покажет себя всему миру и весь мир от России научится чему-то великому и важному. Эти молодые писатели называли себя славянофилами. Правительство не доверяло им и считало их фантазерами, оно даже боялось их, как людей беспокойных, когда они говорили, что народ сам, собственными силами может что-то сделать. Но когда они утверждали, что у русского народа свой особый дух, совсем не похожий на дух других народов, что поэтому заимствовать у других народов нам нечего, а следует хранить неизменными свои исконные начала жизни, — то это совпадало с желанием правительства сохранить старые порядки. Славянофилы ценили в старине дух, а не форму, а власти именно хотели сохранить форму. Славянофилы заботились особенно о народе — как сохранителе духа, а власти особенно оберегали государство, в котором славянофилы уже ровно ничего духовного не видели. Таким образом, правительство взяло у славянофилов только одну внешнюю оболочку их учения — только тот взгляд, что старина должна быть сохранена, и стало охранять старое во что бы то ни стало. Казалось бы, если «исконные начала» жизненны и неизменны, то и охранять их нечего: они сохранятся сами собой. Но то, что охраняла власть, было уже мертво и гнило: и потому приходилось напрягать все силы, не останавливаться даже

35"Ί

==351

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

перед крайним насилием, чтобы только как-нибудь уберечь старые формы от окончательного разрушения. Но жизнь, чем дальше, тем больше вырастала из старых форм. Противоположность между исконными началами и требованиями жизни становилась все ярче, все сильнее; и попытки охранить исконные начала от изменений, каких требовала жизнь, вызвали только ожесточение, которое постоянно возрастало. Защитники исконных начал потеряли уважение и доверие к себе; мало-помалу они теряли и силу, и действия их возбуждали только одно негодование. Ясно было, что рано или поздно все равно придется уступить; но чем позднее, тем придется уступить больше.

Особенно сильно общественное негодование возбуждено было после неудачного исхода Крымской войны. Все раздражение против правительственной системы, которое копилось в течение всего царствования Императора Николая I, тут вылилось наружу. Общество больше не хотело позволять, чтобы за него все дела решали чиновники в канцеляриях; оно хотело само ведать свои дела, само заботиться о своих интересах. Правительству пришлось уступить и ввести целый ряд важных реформ. Тогда введены были, между прочим, и земские учреждения, в которых местное население решало свои местные дела через своих выборных людей. (...)

Прошло еще четверть века, и снова наступило в России время, во многом напоминавшее время после Крымской войны. Разница, однако же, та, что теперь русский народ несравненно развитее и сознательнее, чем был тогда, а потому и гораздо больше людей понимают теперь, чем тогда, в чем корень зла и как поправить дело. Не только множество частных лиц, но много всяких общественных собраний, земских, городских и иных — принимали решения, печатали их и посылали в совет министров, указывая, что именно нужно сделать, чтобы вывести Россию на правильный и широкий путь спокойного развития. Положение дел теперь гораздо серьезнее, чем оно было в 1863 и в-1880 годах; и правительство теперь, еще более, чем тогда, не могло пренебречь общественным настроением. (...) Вместо «совещательного собрания» 46-ти гласных или «съезда» 180—200 государственных гласных при Государственном Совете, мы теперь получили Государственную Думу более чем из 500 народных представителей. Формально это учреждение все еще действует через «Государственный Совет», но на деле оно уже теперь переросло Совет и представляет учреждение более самостоятельное. Дума уже не просто подает советы по вопросам, требующим «соображения с местными потребностями», и не

==352

МИЛЮКОВ ПАВЕЛ НИКОЛАЕВИЧ

просто «предварительно обсуждает» проекты законов с тем, чтобы защищать и свои мнения перед собранием Государственного Совета. Она сама постановляет свои решения, и в некоторых случаях от ее решения зависит, будет или не будет издан закон. Наконец, народные представители выбираются, хотя еще и очень неправильно, но от населения, а не от земских собраний и городских дум. Они собираются не по мере нужды, на короткие сроки, а действуют постоянно, и если даже их распускают до срока, то сейчас же должны быть назначены новые выборы. Все это показывает, что в новом законе страна получила больше уступок, чем правительство соглашалось дать ей когда-либо прежде. Но это еще далеко не все, чего хочет население. Дума все-таки связана очень сильно Государственным Советом. Решение ее большинства хотя и имеет гораздо больше силы, чем прежде, но все же еще может столкнуться с решением Государственного Совета и даже с мнением министра. Чиновникам, таким образом, все еще дано более власти, чем представителям народа. Но, что всего важнее, выборы в народные представители производятся, а, например, рабочие и почти все люди, живущие личным трудом, а не капиталом и не землей, вовсе не участвуют в выборах. Право выбирать не всякому дано равное, а соображено с количеством земли и капитала, которым владеют разные части населения; и выбирают не все вместе, а люди, владеющие капиталом отдельно от людей, владеющих землей, а владеющие землей на праве частной собственности — отдельно от тех, кто владеет надельными землями. Далее, население выбирает своих представителей не прямо, а через особых поверенных или выборщиков; и притом крестьянские выборщики от волостей еще должны выбрать других выборщиков от уезда, а те уже выбирают в губернском собрании депутата в Думу. При таком порядке никак нельзя угадать, кто в конце концов попадет в Думу и будет ли тот, кто попадет, правильно выражать желания населения. Понятно, что депутатам, которые таким способом будут выбраны в Думу, будет даже трудно решить, настоящие ли они представители народа и могут ли они заниматься обсуждением всяких законов от имени всего народа. Правильнее будет им заняться прежде всего улучшением устройства самой Думы, а потом уже приступить к изданию законов. Для Думы же нужно, чтобы она была совсем независима от чиновников Государственного Совета и чтобы выборы в нее производились от всего населения, прямо и равно всеми голосами.

Как видим, требования жизни и потребности времени все еще не совсем приняты в расчет при учреждении

==353

00.htm - glava23

Столыпин петр аркадьевич

(1862—1911). Окончил Виленскую гимназию, физико-математический факультет Петербургского университета. Служил в Министерстве государственных имуществ. Был переведен уездным предводителем дворянства в Ковенскую губернию. Революция 1905 г. застала его на посту губернатора Саратовской губернии. Энергичного губернатора заметил Николай II. В апреле 1906 г. Столыпин стал министром внутренних дел, а через два с половиной месяца — председателем Совета министров. Суть своей государственной деятельности на посту главы правительства Столыпин определял следующим образом: «Сначала успокоение, а потом реформы». Инициировал проведение ряда реформ: аграрной, местного управления, введения государственного страхования рабочих, всеобщего начального образования, провел законодательство о старообрядческих общинах, о земствах в западных губерниях. 1 сентября 1911 г. провокатор Д. Г. Богров смертельно ранил Столыпина в Киевском оперном театре. В историю России Столыпин вошел как энергичный государственный деятель и реформатор. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

ПОСЛЕДНЯЯ ПУБЛИЧНАЯ РЕЧЬ П. А. СТОЛЫПИНА, ПРОИЗНЕСЕННАЯ 27 АПРЕЛЯ 1911 ГОДА В ОТВЕТ НА ЗАПРОС ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

Господа члены Государственной думы!

Время, протекшее со времени внесения в Государственную думу запроса о незакономерном применении правительством статьи 87 Основных законов, закрепило ходячее

12*

==355

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

мнение о причинах, руководивших действиями правительства в этом деле, и придало им в глазах многих характер совершенной бесспорности. Моя задача — противопоставить этим суждениям совершенно откровенное изложение всего хода взволновавшего вас дела и, насколько возможно, полное и точное разъяснение побудительных причин, вынудивших правительство прибегнуть в данном случае к неожиданной и чрезвычайной мере.

Понятно, что речь моя, какой бы летописный характер она ни носила, все же ввиду сложившегося в различных политических кругах понимания правительственной политики будет восприниматься с некоторой неприязнью моими слушателями. Это первое и большое затруднение, с которым мне придется считаться в моих объяснениях. Но оно не единственное. Другое неблагоприятное для меня обстоятельство то, что мне приходится отвечать Государственной думе после того, как мною уже даны разъяснения по тому же предмету Государственному совету как стороне, наиболее заинтересованной в этом деле. А так как доводы правительства уже значительно исчерпаны, то мне не избежать некоторых повторений, хотя повторить я постараюсь лишь то, что, может быть, повторять и небесполезно. Повторения эти будут касаться, главным образом, формальной стороны дела, несмотря на то что я огораживаться формальным правом не намерен. Но обойти эту сторону вопроса я не могу, так как мне в дальнейшем изложении придется опираться как на установленный факт на то, что в данном случае при других необходимых условиях не было со стороны правительства ни нарушения, ни обхода закона. Это необходимо мне и для более ясного освещения статьи 87, значение которой определяет права Короны и не может быть умалено без создания

нежелательного прецедента.

Какие же формальные права присущи нашим законодательным учреждениям?

Государственная дума, так же как и Государственный совет, вправе, конечно, предъявлять правительству запросы из области управления, но весьма сомнительно, чтобы эти же учреждения вправе были запрашивать правительство по предметам свойства законодательного, хотя бы законодательные функции временно осуществлялись через Совет министров. Права наших палат в этом отношении твердо и ясно выражены в самом законе. Они заключаются в праве последующего обсуждения временных законов и отказа в последующей им санкции. Все возражения по этому поводу основаны, по моему мнению, на смешении двух понятий, двух

Γ^ή

==356

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

моментов: права палат после тою, как закон уже внесен в законодательные учреждения, и права палат предварительно контролировать формальную закономерность правительственного акта до этого.

Первое право — право отвергнуть закон по всевозможным мотивам и даже без всяких мотивов — совершенно бесспорно, а второго права просто не существует, оно представляло бы из себя юридический нонсенс. Первым обширнейшим полномочием поглощается право запроса; им определяются права законодательных палат, которые не могу! стать цензором формальной правильности акта Верховной власти. Я знаю в практике западных государств случаи отклонения временных законов, проведенных в чрезвычайном порядке, но я не знаю случаев запроса о незакономерности таких актов, так как субъективная оценка и момента чрезвычайности, и момента целесообразности принадлежит во всяком случае не палатам. Это логично и понятно: законодательные учреждения не могут сделаться судьей закономерности законодательного акта другого учреждения. Обязанность эта по нашим законам принадлежит исключительно Правительствующему сенату, который не имеет права опубликовать или обнародовать незаконный, незакономерный акт.

Точно так же законодательные учреждения вправе запрашивать и председателя Совета министров, и отдельных министров, и главноуправляющих о незакономерных их действиях, но едва ли они вправе запрашивать о том же Совет министров как учреждение, не подчиненное Правительствующему сенату, в котором, когда Ему это благоугодно, председательствует Его Императорское Величество. Единственный раз, когда мне был предъявлен запрос о незакономерных действиях Совета министров как учреждения, а именно по изданию правил 24 августа 1909 г., я сделал оговорку о том, что существо этого запроса не соответствует природе запросного права.

Предъявленный в настоящее время Государственной думой запрос составлен с формальной стороны более осторожно, чем запрос Государственного совета, так как в нем отсутствует один довод, который лег в основу запроса Совета. Но довода этого касались во время прений о принятии запроса некоторые ораторы, и поэтому мне в двух-трех словах придется коснуться и его. Я подразумеваю опорочение права Верховной власти применять статью 87 при чрезвычайных обстоятельствах, возникших до роспуска палат. Но это право неопровержимо, оно зиждется, основано на

==357

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

жизненных условиях, и как бы наши жизненные и наши законодательные условия ни были различны от таких же условий в западных государствах, но и там, на западе, это право понимается именно так, а не иначе и авторитетное мнение науки признает правильность обращения к указанному праву во время перерыва занятий палат, вызванного действиями самих палат. Всякое другое толкование этого права неприемлемо, оно нарушало бы смысл и разум закона, оно сводило бы и право Монарха применять чрезвычайные

указы на нет.

Чтобы покончить с формальной стороной вопроса, я отмечу еще по поводу указного права, как права чисто политического, что и в Западной Европе не существует норм, так сказать, конституционного его применения. Если вы не хотите обратиться к примеру Австрии, то возьмите пример Пруссии. Все чрезвычайные указы, изданные за последние полстолетия в порядке параграфа 63 прусской конституции, подвергались оспариванию в прусских палатах, и хотя большинство из них были в конце концов приняты палатами, но многие из них вызывали сильные сомнения, как, например, касавшиеся натуральных повинностей, нового обложения, таможенных сборов и т. д. То, что пытаются представить у нас нарушением законов, незакономерностью, и в Пруссии, и в Австрии никогда не признавалось нарушением конституции.

Но если формальная сторона этого дела настолько безукоризненна, то чем же объяснить, господа, тот шум. который поднялся вокруг последних действий правительства: возбуждение в политических кругах, негодование одних, недоумение других? Конечно, наивно было бы со стороны правительства объяснять это непременным желанием сделать ему во что бы то ни стало неприятность. Несомненно. причины лежат гораздо глубже: чтобы исчерпать вопросы до дна, надо обратиться к ним, и я попытаюсь совершенно спокойно и беспристрастно разобраться в происшедшем, но. ввиду только что высказанных мною соображений, я в дальнейших своих объяснениях буду опираться не на статью 58 Учреждения Государственной думы, а на статью 40 и просто, добросовестно, насколько это мне доступно, изложу вам сведения по делу, которое, согласно этой статье 40, будеэ в будущем подлежать вашему рассмотрению. Я считаю это совершенно необходимым, так как Государственная дума не судебное учреждение, разрешающее уже законченный, совершившийся факт, анатомирующее мертвое тело; Государственная дума имеет дело с событиями длящимися, с жизнью страны, а жизненные явления требуют объяснения.

Î-

==358

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

В дальнейшем мне, к сожалению, придется подчеркивать пункты и поводы к разногласию между мыслью, заложенной в основании запроса Государственной думы, и мыслью правительственной. Но ранее этого я мимоходом отмечу одно положение, которое не вызывает и не вызовет между нами разногласий. Правительство точно так же, как и Дума, понимает и признает применимость статьи 87 только в самых исключительных обстоятельствах, и статью эту оно не может, конечно, считать обычным оружием своего арсенала. Что же касается разногласий, о которых я только что упомянул, особенно тех, которые ведут в конце концов к применению чрезвычайных мер, то я охотно признаю, что всякое правительство должно их предвидеть и должно сообразовать свои действия с ожидаемыми последствиями.

Gouverner — c'est prévoir — говаривала еще Великая Екатерина, и, конечно, правительство, действующее не в безвоздушном пространстве, должно было знать, что придет час и оно столкнется с двумя самостоятельными духовными мирами — Государственной думой и Государственным советом. Но так как эти два духовных мира весьма между собой различны, то люди, искушенные опытом, находили, находят и теперь, что правительство должно было мириться с политикой, скажем, некоторого оппортунизма, с политикой сведения на нет всех крупных, более острых вопросов, между прочим и рассматриваемого нами теперь, с политикой, так сказать, защитного цвета. Эта политика, конечно, не может вести страну ни к чему большому, но она не приводит и к конфликтам. Очевидно во всяком случае, что ключ к разъяснению возникшего недоразумения — в оценке и сопоставлении психологии Государственного совета. Государственной думы и правительства, а в правильности их анализа и заключается разъяснение, требуемое от меня Государственной думой.

Психологию Государственного совета предвидеть было не трудно. Законопроекту правительства, внесенному в Государственный совет, придавалось уже заранее значение неудачной затеи, и, конечно, трудно было ждать от Государственного совета отождествления его же отказа в принятии этого закона с чрезвычайным обстоятельством. Признавая правительство по-прежнему лишь высшим административным местом, не считая его политическим фактом, Государственный совет должен был увидеть и увидел в совершившемся лишь борьбу между двумя началами — началом административным и началом законодательным, а в действиях правительства усмотрел лишь ущерб, нанесенный второму началу, законодательному, высшей правящей бюрократией.

==359

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

Психология Государственной думы несколько сложнее, так как авторы запроса приписывают правительству нечто другое и значительно худшее. Я, конечно, не касаюсь и не буду впредь касаться личных против меня нападок, личных выпадов; я остановлюсь на более существенной аргументации: правительство, господа, попросту заподозрено в том, что, пренебрегая всеми законами, даже и Основными, желает править страной по собственному усмотрению, собственному произволу (голос слева: верно), и для того, чтобы легче этого достигнуть, желает приобщить к этому законоубийственному делу и самую Государственную думу (голос слева: правильно; голоса справа: тише); поэтому отношение правительства к Государственной думе понималось тут как яркая провокация или, как оратор Государственной думы более мягко выражался, как вызов. А так как закон был опубликован в думской редакции, то этому придавалось значение искушения, введения в соблазн Государственной думы с целью поссорить ее с Государственным советом, с целью уронить авторитет Государственной думы и воскресить эру административного засилья. (Шум слева; звонок председателя.)

Кроме этого, в попутных замечаниях обращает на себя внимание еще упрек в крайнем искажении смысла статьи 87 путем создания искусственного перерыва и обвинение правительства в нарушении избирательного закона. Вот приблизительно что думали, чувствовали и выражали авторы запроса Государственной думы. Мне, конечно, придется дольше остановиться на этих мыслях, но раньше я попытаюсь отстранить одно привходящее обвинение, на которое я только что сослался; попрек в нарушении избирательного закона. Я думаю, господа, нет ли тут недоразумения? Указ 14 марта ни одним словом не касается этого вопроса; наоборот, если в указе была бы сделана оговорка о сохранении прежнего порядка выборов, то этим самым были бы изменены правила выборов в Государственный совет и нарушена была бы статья 87 Основных законов. Конечно, несомненно, с введением в западной России земства отпадает статья 5 этих правил, но не указ 14 марта поражает эту статью, а она сама определяет себя как меру временную, подлежащую уничтожению при наступлении известных обстоятельств, ожидаемых законодателем.

Само собой, что полномочия нынешних членов Государственного совета остаются в силе и с введением земства до окончания срока их выбора, а за это время, очевидно. выяснится, окончательно определится судьба временной меры, проведенной в порядке статьи 87.

К оглавлению

==360

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

Покончив с этим эпизодическим обстоятельством, я возвращаюсь к основному вопросу. Из суждений господ членов Государственной думы ясно, что корень вопроса, то есть отклонение законопроекта о западном земстве, до настоящего времени не рассматривался Думой как нечто необычайное, как обстоятельство чрезвычайное. Если видели нечто чрезвычайное в последних событиях, то исключительно только в наружном, бьющем, бросающемся в глаза действии правительства, то есть в способе, а не в причине. Словом, решительность меры затмила ее цель, и чрезвычайность была признана не в существе вопроса, а лишь в применении статьи 87 как в доказательстве возвращения к худшему, что ли, из абсолютизмов — к абсолютизму зарвавшихся чиновников. (Голоса слева: верно.) Правительство со своей стороны видело корень вопроса в исключительности политического момента и статью 87 понимало лишь как совершенно, конечно, исключительное средство, но как законный способ выйти из ненормального положения.

Чтобы понять не только действия, но и побуждения правительства, надо исходить из предположения, что политические обстоятельства сложились не совсем обыденным образом. Припомним же, господа, положение государственных дел до мартовских событий. Всем известен, всем памятен установившийся, почти узаконенный наш законодательный обряд; внесение законопроектов в Государственную думу, признание их здесь обычно недостаточно радикальными, перелицовка их и перенесение в Государственный совет; в Государственном совете признание уже правительственных законопроектов обыкновенно слишком радикальными, отклонение их и провал закона. А в конце концов, в результате, царство так называемой вермишели, застой во всех принципиальных реформах.

Заметьте, господа, что я не ставлю вопроса на почву обвинения каких-либо политических партий в излишнем радикализме или в излишней реакционности. Я рисую положение так, как оно есть; я хотел бы правдиво изобразить вам те необычные условия, в которых приходилось действовать правительству, в которых возник и получил дальнейшее развитие закон о западном земстве. Совершенно подчиняясь безусловному праву обеих палат и изменять, и отклонять предлагаемые им законопроекты, правительство все же должно было дать себе отчет, бывают ли такие исключительные минуты, когда и само правительство должно вступать в некоторую борьбу за свои политические идеалы. Правительство должно было решить, достойно ли его продолжать

36Î

==361

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

корректно и машинально вертеть правительственное колесо, изготовляя проекты, которые никогда не должны увидеть света. Или же правительство, которое является выразителем и исполнителем предначертаний Верховной воли, имеет право и обязано вести определенную яркую политику? Должно ли правительство при постепенном усовершенствовании представительных учреждений параллельно ослабевать или усиливаться и не есть ли это обоюдное усиление, укрепление нашей государственности? Наконец, вправе ли правительство испрашивать у Монарха использования всех находящихся в его распоряжении законных средств или это равносильно

произволу?

И, конечно, господа, правительство не могло решить

этого вопроса в пользу правительственного бессилия! Причина этому не самолюбие правительства, а прочность государственных устоев. Поэтому и в данном деле, если только придавать ему крупное значение, если учитывать тот волшебный круг, в который попало наше законодательство, правительство должно было представить Верховной власти законный и благополучный из него выход. Какой же, господа, мог быть выход из попавшего в изображенное мною только что колесо дела (Б у лат, с места: отставка; голоса справа: тише, тише), дела осуществления западного земства, которое имело за себя сочувствие Монарха, которое в главных основных началах прошло через Государственную думу и было отвергнуто Государственным советом?

Конечно, первый, самый естественный и законный выход заключался во вторичном внесении этого закона на обсуждение законодательных учреждений. Многие говорят: если бы правительство не отвернулось от народного представительства, если бы оно не предпочло остаться одиноким, вместо того чтобы идти рука об руку с Государственной думой, то при некотором терпении были бы достигнуты желательные результаты без нежелательных потрясений. Но ведь это, господа, не так, это было бы актом самообмана, если не лицемерия, это была бы отписка перед западной Россией, отписка тем более жестокая, что ваши полномочия, полномочия Третьей думы, в скором времени заканчиваются, и для того, чтобы покончить с западным земством, от Государственного совета не требовалось даже шумной процедуры обыкновенного погребения недоношенных законов — достаточно было сдать его в комиссию и несколько замедлить его рассмотрением. (Голоса в правом центре: браво.)

Но, говорят, в таком случае был другой, законный способ — это испрошение у Государя Императора роспуска

Гб2

==362

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

законодательных учреждений. (Голоса слева: верно.) Но роспуск палат из-за несогласия с верховной палатой, которая является, главным образом, представительством интересов, а не представительством населения, в которой только половина членов выборных (смех и шум слева; звонок председателя), лишено было бы практического смысла и значения. Оставался третий выход — статья 87. Я уже говорил, господа, что правительство ясно отдавало себе отчет, что оценка законодательными учреждениями акта Верховной власти представляет из себя юридическую невозможность. Но, понимая вопрос именно так и зная, что законодательные учреждения снабжены гораздо более сильным средством — правом полного отклонения временного закона, правительство могло решиться на этот шаг только в полной уверенности, что акт, изданный по статье 87, по существу своему для Государственной думы приемлем.

Внесение в Государственную думу на проверку закона, явно для Государственной думы неприемлемого, представляло бы из себя, конечно, верх недомыслия, и вот отсутствие этого недомыслия, тождественность акта, изданного по статье 87, с законопроектом, прошедшим через Государственную думу, опорочивается как соблазн, как искушение, как лукавство! Опорочивается также и искусственность перерыва и проведения по статье 87 закона, отвергнутого верхней палатой в порядке статьи 86. Но, господа, то, что произошло теперь в более ярком освещении, молчаливо признавалось Государственной думой при других обстоятельствах.

Я не буду касаться мелких законов, я напомню вам прохождение законопроекта о старообрядческих общинах. Вы знаете, что по этому закону не состоялось соглашения между обеими палатами и что в настоящее время требуется лишь окончательная санкция этого разногласия с Государственной думой, и закон отпадет. Ни для кого не тайна, что Государственная дума заслушает это разногласие перед одним из перерывов своих занятий в полной уверенности, что правительство исходатайствует у Государя Императора восстановление существующего закона (Милюков, с места: что такое? Это безобразие) в порядке статьи 87. (Смех и шум слева.)

Совершенно понятно, что если бы постановление Государственной думы воспоследовало не перед естественным перерывом, то перед правительством во весь рост стал бы вопрос о необходимости искусственного перерыва, так как нельзя, господа, нельзя приводить в отчаяние более 10 миллионов русских по духу и по крови людей из-за трения

==363

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

в государственной машине. (В правом центре рукоплескания и голоса: браво; шиканье слева; звонок председателя.) Нельзя, господа, из-за теоретических несогласий уничтожать более полутора тысяч существующих старообрядческих общин и мешать людям творить не какое-нибудь злое дело, а открыто творить молитву, лишить их того, что было им даровано Царем. (Шум слева.) И в этом случае Государственная дума, устраняя необходимость искусственного перерыва, сама прикровенно наводит, толкает правительство на применение статьи 87!

Я в этом не вижу ничего незаконного, ничего неправильного (Милюков, с места: хорош), но я думаю, что оратор, на которого я раньше ссылался, должен был бы усмотреть тут, по его собственному выражению, «вызов», но уже со стороны Государственной думы по отношению правительства, а правительство по этой же теории должно было бы, вероятно, воздержаться от этого «искусственного предложения». Взвинтить на ненужную высоту (голос слева: на веревку) возможно, конечно, каждый вопрос, но государственно ли это?

Конечно, статья 87 — средство крайнее, средство совершенно исключительное. Но, господа, она дает по закону возможность Монарху создать выход из безвыходного положения. Если, например, в случае голода законодательные учреждения, не сойдясь между собой, скажем, на цифрах, не могли бы осуществить законопроект о помощи голодающему населению, разве провести этот закон возможно было бы иначе, как в чрезвычайном порядке? Поэтому правильно было искать в этом же порядке утоление духовного голода старообрядцев. Но отчего же менее важны культурные интересы шести западных губерний? Почему они должны быть принесены в жертву нашей гармонически законченной законодательной беспомощности? Потому, скажут мне, что эти шесть губерний жили до настоящего времени без земства, проживут без него и далее, потому что этот вопрос не касается всей России и не может быть поэтому признан первостепенным. Но ведь старообрядческие общины и неурожаи — вопросы, которые по распространению своему не касаются всей России. /

Всей России в вопросе западного земства касается нечто другое и более важное, чем географическое его распространение. Впервые в русской истории на суд народного представительства вынесен вопрос такого глубокого национального значения. До настоящего времени к решению таких вопросов народ не приобщался. Может быть, поэтому он становился

Гб4

==364

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

к ним все более и более равнодушен; чувство, объединяющее народ, чувство единения тускнело и ослабевало! И если обернуться назад и поверх действительности взглянуть на наше прошлое, то в сумерках нашего национального блуждания ярко вырисовываются лишь два царствования, озаренные действительной верой в свое родное русское. Это царствования Екатерины Великой и Александра Третьего. Но лишь в царствование Императора Николая Второго вера в народ воплотилась в призвание его к решению народных дел; и, может быть, господа, с политической точки зрения, не было еще на обсуждении Государственной думы законопроекта более серьезного, чем вопрос о западном земстве. В этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена всегда стояло на западной нашей границе на страже русских государственных начал. (В правом центре рукоплескания и голоса: браво.)

Если еще принять во внимание, что даже поляки в городах Царства Польского молчаливо одобряют ограждение их от подавляющего влияния еврейского населения путем выделения его в отдельные национальные курии, если того же самого в более или менее близком будущем, в той или другой форме будут требовать и немцы Прибалтийского края по отношению к эстонцам и латышам, то вы поймете, насколько скромна была попытка нашего законодательного предположения оградить права русского населения в шести западных губерниях. Не без трепета, господа, вносило правительство впервые этот законопроект в Государственную думу: восторжествует ли чувство народной сплоченности, которым так сильны наши соседи на Западе и на Востоке, или народное представительство начнет новую федеративную эру русской истории? Победил, как вы знаете, исторический смысл; орошены были семена новых русских политических начал, и если не мы, то будущие поколения должны будут увидеть их рост.

Но что же произошло после этого? Отчасти случайно, по ошибке, отчасти нарочито, эти новые побеги, новые ростки начали небрежно затаптываться людьми, или их не разглядевшими, или их убоявшимися. (Возглас слева: ох!) Кто же должен был оградить эти всходы? Неужели гибнуть тому, что было создано, в конце концов, взаимодействием Монарха и народного представительства? Тут, как в каждом вопросе, было два пути, два исхода. Первый путь — уклонение

ЗЙ

==365

СТОЛЫПИН ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ

от .ответственности, переложение ее на нас путем внесения вторично в Государственную думу правительственного законопроекта, зная, что у вас нет ни сил, ни средств, ни власти провести его дальше этих стен, провести его в жизнь, зная, что эта блестящая, но показная демонстрация. Второй путь — принятие на себя всей ответственности, всех ударов, лишь бы спасти основу русской политики, предмет нашей веры. (В правом центре рукоплескания и голоса: браво.)

Первый путь — это ровная дорога и шествие по ней почти торжественное под всеобщее одобрение и аплодисменты, но дорога, к сожалению, в данном случае не приводящая никуда... Второй путь — путь тяжелый и тернистый, на котором под свист насмешек, под гул угроз, в конце концов все же выход к намеченной цели. Для лиц, стоящих у власти, нет, господа, греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности. И я признаю открыто: в том, что предложен был второй путь, второй исход, ответственны мы — в том, что мы, как умеем, как понимаем, бережем будущее нашей родины и смело вбиваем гвозди в вами же сооружаемую постройку будущей России, не стыдящейся быть русской, и эта ответственность — величайшее счастье моей жизни. (Голоса в правом центре: браво.)

И как бы вы, господа, ни отнеслись к происшедшему, а ваше постановление, быть может, по весьма сложным политическим соображениям уже предрешено, как бы придирчиво вы ни судили и ни осудили даже формы содеянного, я знаю, я верю, что многие из вас в глубине души признают, что 14 марта случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства. (В правом центре рукоплескания и голоса: браво; смех в левом центре и слева; голоса слева: защитники народного представительства.) Патриотический порыв Государственной думы в деле создания русского земства на западе России был понят, оценен и согрет одобрением Верховной власти. (В правом центре рукоплескания и голоса: браво; шиканье слева.)

Печатается по: Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. Полн. собр. речей в Государственной Думе и Государственном Совете. 1906—1911. M., 1991. С. 353—364.

==366

00.htm - glava24

Ольминский (александров) михаил степанович

(1863—1933). Родился в Воронеже в многодетной семье мелкого чиновника из дворян. Обучался в гимназии и затем поступил в Петербургский университет. В 1887— 1889 гг. отбывал воинскую повинность. В 1894 г. подвергся аресту по делу группы народовольцев в Петербурге. За арестом следует длительное тюремное заключение (до осени 1898 г.) и затем ссылка в г. Олекминск Якутской области. В Олекминске началась литературная деятельность Ольминского. С 1898 г. он член российской социалдемократической партии. Член редакции ряда большевистских газет «Вперед», «Пролетарий», «Новая жизнь», «Наша власть», «Казарма»; также принимал активное участие в газетах «Звезда», «Наша газета», был сотрудником «Правды». Часто писал под псевдонимом «Галерка». С 1916 г.— член Московского областного бюро ЦК РСДРП. С марта 1917г.—член Русского бюро ЦК РСДРП(б), председатель Калужской думы (Замоскворецкий район). Делегат и один из председателей VI съезда РСДРП (б). С декабря 1917 г.— член коллегии Наркомфина. В 1918—1920гг.— член редколлегии «Правды». С 1920 г. он на научной работе. Его труды посвящены истории становления российской государственности, анализу абсолютизма и бюрократии. В центре внимания Ольминского были также проблемы зарождения и деятельности российской социал-демократии, противоборство меньшевиков и большевиков, формирование пролетарской партии. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==367

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

ГОСУДАРСТВО, БЮРОКРАТИЯ И АБСОЛЮТИЗМ В ИСТОРИИ РОССИИ

1. ГОСУДАРСТВА В ГОСУДАРСТВЕ

(...) Требования экономического развития, постепенно назревая, сплошь и рядом получают себе окончательное признание только путем насильственного акта — политического переворота, завоевания. И наоборот: завоевание, политический переворот только тогда оказываются жизненными, когда они отвечают новым потребностям хозяйственной жизни. И ошибка поверхностного наблюдения заключается в том, что оно видит только внешний акт, например завоевание, там, где источником перемены политических отношений являются малозаметные изменения в потребностях хозяйственной жизни. (...)

3. ОРГАНИЗАЦИЯ ГОСУДАРЕЙ

(...) Поступая на службу Москвы, князья и бояре составляли ближайшую среду, окружавшую царя. Прежде князья правили по своим уделам, поодиночке; теперь правят все вместе как единое, организованное целое. Правительственное значение их зависело не от пожалования и не от выслуги; оно принадлежало им по праву, как родовитым людям и, главное, крупнейшим землевладельцам. (...)

Мы видели, что высшим правительственным органом «втихомолку стакнувшагося» правящего круга была Боярская Дума. Владеющие классы после смуты спешили упрочить и расширить свои права на счет крестьянства. Но в период смуты обнаружилось противоречие интересов отдельных землевладельческих групп: боярства, московских дворян, провинциального дворянства; тогда же обнаружилось и некоторое политическое значение или возможность политической роли торгового сословия. Высшему правительственному органу в период, следовавший за смутой, надлежало так или иначе, хотя бы временно, сгладить противоречия и уладить конфликты, особенно между центром и провинцией.

Встречая финансовые и другие затруднения в своей деятельности. Дума, чтобы не обострять конфликтов и не

==368

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

вызывать на свою голову недовольства, вынуждена была прибегать к так называемым земским соборам. За время царствования Михаила собор созывался до 10 раз. Часть членов соборов была выборная. В политический обиход начали входить новые выражения: «совет всей земли», «общий земский совет» и т. п. Однако же земский собор, или совет всей земли, вовсе не представлял собою собрания представителей действительно всех классов населения. На собор 1648 г. выборные от сельских и уездных обывателей вовсе не были призваны. Вскоре по воцарении Михаила 85% (а с дворцовыми крестьянами 95%) сельского населения было исключено из состава свободных людей, и выборные этого населения уже не призываются на соборы. (...) Таким образом мы вправе рассматривать земские соборы скорее всего как дворянские съезды с некоторой примесью духовенства и торгового люда. Эти съезды, по общему признанию, сильно облегчали положение центральной власти. (...)

5. САМОПОПОЛНЕНИЕ ДВОРЯНСТВА. ВОЙСКО. АБСОЛЮТИЗМ

(...) В московском государстве бояре и дворяне — в принципе обособленный, наследственный класс землевладельцев — организовались вокруг ратного дела. Они стояли во главе воинских отрядов, собственнолично защищая свою собственность и от внешнего врага, и от внутренней крамолы. Податей, т. е. денежных взносов на поддержание своей организации, они не уплачивают. Несмотря на денежное обложение подвластных классов, дворяне еще не в состоянии организовать достаточную наемную ратную силу для своей защиты. Интересом самозащиты они вынуждены раздавать часть земельных владений, ту часть, которая еще не разделена на вотчины и составляет общедворянскую (государственную) собственность, раздавать вместо денежного вознаграждения под условием военной службы лицам, не владеющим вотчинами. Таково происхождение поместий. (...)

Правда, дворяне стали потом получать и денежное пособие из общедворянской кассы («государственной казны»), но в размере, достаточном нередко лишь на военное снаряжение в поход. (...)

Абсолютизм тесно связан с регулярной армией. Сила абсолютизма внешне проявляется в выступлениях этой армии. Юридически распоряжение этой армией находится

Зб5

==369

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

в руках абсолютного монарха. Отсюда и делается обыкновенно заключение, что абсолютный монарх самовластен. Действительно, можно вынести такое впечатление, если посмотреть на воинский парад в королевском присутствии. Но те, кто судит об армии только по парадам, обыкновенно горько разочаровываются в своих суждениях. Вне парадов регулярная армия не стоит вне классов. Чтобы доказать, что на смену московского землевладельческого государства с появлением регулярной армии пришло что-то новое, нужно было бы доказать, что с Петром или после Петра эта армия в своей командующей части, в офицерстве ушла из рук землевладельческого класса. А так как ничего подобного не произошло в действительности, то и о замене связанного «силою сословий» и проч. московского самодержавия императорским «самовластием» говорить не приходится. (...)

6. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИДЕОЛОГИЯ

С воцарением Романовых волнения в Московском государстве не прекратились. Но они имели уже несколько иной характер. Смута внесла известное просветление в политическое сознание масс. Прежде государство, по словам В. Ключевского, мыслилось в народном сознавши только при наличности государя, воплощалось в его лице и поглощалось им. В смуту, когда временами вовсе не бывало государя или когда не знали, кто он, сами собою стали разделяться неразделимые прежде понятия: московское государство, даже без государя, продолжает существовать. Мысль о государстве начинает отделяться от мысли о государе. (...) Но и в государстве, отделенном от государя, продолжалась борьба интересов, борьба классов. Естественно, что эти классы стали противостоять друг другу более непосредственно, без ссылки на государеву волю и государевы

интересы. (...)

Народные движения XVII века не вносили, таким образом, ничего нового собственно в сферу политической организации верховной власти. Ничего не вносили они и в смысле реорганизации социальных отношений. В начале века Болотников рассылал прокламации, призывая холопов избивать своих господ .и брать себе в награду за это их жен и имения, обещая восставшим боярство и воеводство. Мысль восстающих в самом крайнем случае не шла дальше того, чтобы в случае успеха восстания бунтовщики сами могли занять места угнетателей и пользоваться утехами за счет не

К оглавлению

==370

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

поспевших. Понятно, что такой успех не создал бы ничего нового ни в строе хозяйства, ни в существе политических отношений: он бы только насадил новых дворян или бояр на место старых.

Неуменье выработать политические формы, ограждающие экономически угнетенные классы от притязаний класса, экономически и политически господствующего, то есть неспособность, в конечном счете, политически организоваться, с особенной яркостью проявилась в московских стрелецких бунтах. (...)

Но, оставаясь бунтами, московские и провинциальные восстания того времени имели все-таки немаловажное значение социальное. Как это ни парадоксально звучит на первый взгляд, однако остается несомненной истиной, что бунты того времени сплачивали и укрепляли государство. Они заставляли дворян объединяться, давать в своей среде перевес центростремительным тенденциям над центробежными. Но главное, они одни спасали массу населения от вырождения и вымирания, спасали страну от запустения, являющегося неизбежным результатом классового господства в том случае, когда аппетиты господствующего класса, втянутого в денежное хозяйство, не встречают никакой сдержки, никакого протеста со стороны классов подвластных, угнетаемых и обираемых. (...)

Но если господствующий класс первоначально, по естественному ходу вещей, неизбежно предпочитал для себя организацию иерархического типа, то все же нельзя отрицать, что в XVII веке сохранению этого типа в значительной мере способствовала идеология низов. Бороться против юридического полновластия главы государства боярам и дворянам не было никакой надобности: юридическое полновластие оставалось юридическим, а фактическое и без борьбы уже принадлежало землевладельческому классу. (...)

7. ПОЛИТИЧЕСКАЯ СВОБОДА

Что такое политическая свобода в обществе, разделенном на классы?

Это — свобода экономически господствующего класса. Буржуазия, достигнув господства, старается уверить нас, будто ею начался и ею кончится мир. Только буржуазную политическую свободу она считает политической свободой. Послебуржуазную свободу, освобождение от буржуазии, о которой говорят идеологи пролетариата, она уже окрестила именем грядущего рабства.

зу"!

==371

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

. Русское дворянство, обуржуазившееся после 1861 года, стало уверять, будто в старой России не было политической свободы, а было закрепощение всех сословий, в том числе и дворянства. Дворяне трогательно единодушны в своих уверениях: кающиеся вторят нераскаянным.

Что же говорят факты?

Мы уже познакомились с тем, как бояре или дворяне воевали друг с другом, а общедворянская (государственная) организация оставалась во свидетелях. Мы узнали, что помещичье село было государством в государстве; что в это маленькое государство только с большим трудом могли проникать агенты государства большого. Мы узнали далее, что все землевладельцы были и назывались государями, а один из них, в отличие от других, стал именоваться царемгосударем. Естественно, что по мере роста денежного хозяйства и укрепления общей землевладельческой организации отдельный владелец должен был встречать больше внимания со стороны своей организации, а сама организация получала больше возможности защитить каждого своего члена от нападений со стороны другого члена. Таким образом власть отдельного государя несколько умалялась в своей самостоятельности, за то как власть представителя организации усиливалась на счет других классов, на счет «подданных». (...)

14. БЮРОКРАТИЯ

Слова «бюрократия», «бюрократизм» употребляются в разных смыслах. Обыкновенно бюрократизм как форма организации противополагается другим принципам, или формам организации: коллегиальности, выборности. Тогда о бюрократии говорят как об организации известной части населения, сложенной по определенному принципу; в таком случае можно будет выразиться, например», о боярстве, что оно организовано по бюрократическому типу; при этом конечна предполагается, что боярство все же остается боярством.

Иногда слово «бюрократия» употребляется просто для того, чтобы отметить наличность вообще какой бы ни было правительственной организации. (...)

Но в политической, а отчасти и в исторической литературе мы чаще всего встречаем упоминание о бюрократии, не как о форме организации, а как о чем-то, существующем самостоятельно, отдельно от всех прочих классов населения.

"Ϊ-

==372

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

По такому представлению всякий член всякого класса может, при известных условиях, вступить в ряды бюрократии; при этом он теряет свое прежнее классовое естество и становится внеклассовым бюрократом. (...)

Следовательно на вопрос, что такое бюрократия, приходится отвечать: это — правящая, стоящая вне общества куча физических лиц, объединенных только чинопроизводством. (...)

Экономически господствующий класс землевладельцев-дворян был политически организован преимущественно по иерархическому, или, если угодно, бюрократическому, типу. Никакой бюрократии вне поместного дворянства не существовало; не существовало также и землевладельческого класса вне бюрократии. Короткое время, в первой четверти XIX века, в дворянстве, собственно, в очень небольшой его части, замечается склонность выйти из бюрократической организации своего класса. То было явление временное. Господствующий класс еще не настолько поднялся экономически, чтобы бить только рублем. Приходилось бить и дубьем и быть настороже против угнетенных крестьян, находиться постоянно в более или менее мобилизованном состоянии. Такому состоянию наиболее соответствовал тип организации по военному образцу — централистический, иерархический тип. Бюрократическая организация — сколок с организации военной. Поэтому вольность дворянства, провозглашенная юридически, так спешила найти себе противовес в повышении денежных окладов жалованья и опровергалась практикой. Только с переходом в XIX век не служащий дворянин перестает быть редкостью. (...)

15. О ФОРМАХ ДВОРЯНСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ

(...) По типу бюрократического поместного управления отдельного дворянина, с его царственным колоритом, строилось и бюрократическое управление абсолютной монархии *. Но этой внешней формой и ограничивается сходство. Было бы грубой ошибкой смешивать положение крепостной бюрократии с положением бюрократии дворянской, а положение абсолютного монарха — с положением каждого отдельного

Подобно этому государство развитого капиталистического хозяйства строится по типу акционерного предприятия.

3Î3

==373

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

дворянина-государя. Дело в том, что государь-дворянин в случае непокорства своих подданных — крепостных бюрократов или сидевших на земле крестьян — имел в своем распоряжении силу общедворянской организации, которая всегда готова была к его услугам и всегда обладала способностью приводить непокорных к повиновению. Что же касается абсолютного монарха, то к его услугам для борьбы с непокорными бюрократами-государями не имелось никакой организации абсолютных монархов, спешащих помочь друг другу. (...)

Землевладельческий класс был организован по типу абсолютной монархии. Чем объяснить предпочтение, которое отдавали дворяне именно этому типу организации? Прежде всего приходит на мысль ответ, что это был исторически сложившийся тип так называемой политической надстройки и что в силу исторической традиции надстройки продолжали самостоятельное, может быть уже оторванное от своей экономической основы существование. (...)

16. О ФОРМАХ ВНУТРИДВОРЯНСКОЙ БОРЬБЫ

Борьба между различными группами внутри класса — явление более или менее неизбежное. Класс сам по себе величина очень сложная; в нем переплетаются интересы разнообразные, доходящие временами до полной противоположности. Сверх того, в каждый отдельный момент могут выступить на первый план интересы той или иной группы. Наконец, поскольку речь идет о политическом выражении интересов класса, нужно иметь в виду, что иногда возможно со стороны центральной политической организации уклонение в сторону от прямого служения интересам класса в силу ли неправильного понимания этих интересов или по каким-либо особым мотивам руководителей. Форма политической организации класса может считаться удовлетворяющей своему назначению только в том случае, когда налицо имеются способы исправить всякое уклонение, вернуть руководителей политики на путь прямого и правильно понятого служения интересам класса.

Имеются ли такие способы при политической организации экономически господствующего класса по типу абсолютной монархии?

==374

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

Конечно, при всякой форме организации возможны конфликты, выходящие из рамок легальности. Конституционный строй не предохранил Францию XIX века от революций 1830 и 1848 года, от революционных конфликтов внутри буржуазного класса. Но в настоящей главе мы имеем в виду не революционные, а легальные способы разрешения конфликтов.

При конституционном строе внутриклассовая легальная борьба разыгрывается обыкновенно на арене буржуазных парламентов. Там, как на центральном пункте, она сосредоточивается на вопросе о составе министерства. Критике подвергается деятельность министров. Конституционный монарх предполагается стоящим вне партий; о его личности не принято упоминать в парламентских прениях. Этот обычай — прямое продолжение формы партийной борьбы в абсолютной монархии, подобно тому, как цензовое избирательное право является продолжением и видоизменением политических сословных привилегий.

Как в конституционных, так и в абсолютных монархиях борьба бывает направлена против министров и вообще главнейших представителей исполнительной власти — советников короны. (...)

Разделение на классы и наличность классовой борьбы на протяжении истории — один из основных законов социального развития. Этого закона не может отменить никакая человеческая воля, как никакая воля не может превратить мужчину в женщину. Таким же неотменимым законом является и политическое господство класса, господствующего экономически.

Противополагать «правительство» абсолютной монархии всем классам населения («народу», «обществу» и т. п.) или противопоставлять интересы такого правительства интересам всех классов мы можем ничуть не с большим правом, чем противопоставлять интересы правительства и всего населения при всякой иной форме правления (конституционной монархии, республики). При изложении истории стран с представительной формой правления о действиях правительства говорят, как о выражении организованной воли класса. В истории абсолютных монархий картина моментально меняется: забывают о борьбе классов и противопоставляют правительство всем классам.

Такое противопоставление не имеет никакого серьезного основания. Оно является результатом примитивного понимания сущности социального процесса. (...)

3Ϊ5

==375

ОЛЬМИНСКИЙ МИХАИЛ СТЕПАНОВИЧ

19. УЧЕНИЕ О ЗАЧИНЩИКАХ

(...) Учение об абсолютизме, стоящем между классами и будто бы более или менее враждебном всем классам, в конечном счете сводится к учению о внеклассовой бюрократии. Историческими фактами это учение безусловно опровергается. В чем же его теоретическая ошибка? Именно в предположении, что чиновник — только чиновник, и ни в коем случае не собственник. Предполагается, что каждый министр начинает свою бюрократическую карьеру с должности писца уездного полицейского управления, рядом с другими такими же писцами: ни у кого из них нет собственности, кроме носильного платья; карьера каждого зависит исключительно от его способностей и усердия; от двадцатого до двадцатого числа все чиновники проживают решительно до последней копейки все, что получают; умирая, министр не оставляет своим сыновьям ничего, кроме поношенных Костюмов, и сыновья министров в свою очередь начинают, подобно отцу, карьеру с должности писца в уездном полицейском правлении и т. п. Но так как все подобные предположения—чепуха, то такой же чепухой является и учение о безличных и послушных чиновниках, о внеклассовой бюрократии, о присоседившемся между классами абсолютизме, враждебном

будто бы всем классам.

Отвергая учение о внеклассовой бюрократии, мы тем самым отвергли и первые два пункта формулированного нами учения о внеклассовом абсолютизме. (...)

Печатается по: Александров М. Государство, бюрократия и абсолютизм в истории России. СПб., 1910. С. ΙΟΙ 1, 20, 25, 35—36, 42, 44, 46, 50—54, 93—94, 106, 112—113, 137, 144, 172.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ольминский М. С. Борьба за партию после II съезда РСДРП: Сб. статей 1904—1905. M., 1933; Он же. Соч. В 2 т. М., 1935; Он же. Из эпохи «Звезды» и «Правды»: статьи 1911— 1914. M, 1956.

==376

стучка петр иванович

(1865—1932)—правовед, автор исследований по теории государства и права, национальному вопросу. Окончил юридический факультет Петербургского университета в 1888 г., получил степень магистра. В 90-х гг. один из руководителей движения революционно-демократической интеллигенции («Новое течение»). С 1895г.—член РСДРП. Активно участвовал в Октябрьской революции 1917 г. Был членом ВЦИК. С 1921 г.— заместитель наркома юстиции, в 1923—1932гг.—председатель Верховного суда РСФСР. Член Коммунистической академии, организатор и директор Института советского права, профессор МГУ. Теоретические позиции Стучки в области политических наук формировались и эволюционировали как осмысление марксистских положений о власти, праве, государстве. Он исходил из понимания права как формы защиты классового интереса; рассматривал государство как монополиста в роли охраны и «нормирования» права, имея при этом в виду весь государственный аппарат, включая органы местного самоуправления. Государственная власть определялась Стучкой как «вся разделенная власть в совокупности», поскольку классовый (пролетарский) состав законодательной и судебной власти гарантирует, по его убеждению, единство устремлений всех трех ветвей власти. Идее тотального принуждения правом он противопоставлял тезис об убеждении, которое должно возобладать над принуждением в праве социалистическом. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==377

00.htm - glava25

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

РЕВОЛЮЦИОННАЯ РОЛЬ ПРАВА И ГОСУДАРСТВА

ОБЩЕЕ УЧЕНИЕ О ПРАВЕ

4. ОРГАНИЗОВАННАЯ ВЛАСТЬ ГОСПОДСТВУЮЩЕГО КЛАССА И ПРАВО

«Когда Ринк спросил никоборийцев, кто из них является начальником, те, удивленно улыбаясь, ответили вопросом, почему он думает, что один человек мог бы иметь власть против столь многих». Этот анекдотический рассказ путешественника, сообщаемый Гербертом Спенсером, очень ярко выражает мысль, которую до сих пор не усвоили или не желают усвоить себе не только буржуазные ученые, но и их социалистические последователи. А почему они этого не могут понять? Потому, что они слишком завязли в юридической идеологии буржуазии или, вернее, вообще классового общества, чтобы понять наивно-рационалистическую характеристику дикаря, еще не знающего классовых различий, а вместе с тем д классового господства меньшинства или одного над громадным большинством, как оно существует в диктатуре класса капиталистов, земельных магнатов или т. п. правительств меньшинства.

Но так же старо, как существование классов, и господство класса угнетателей над угнетаемыми, имущих над неимущими. И это господство выработало себе определенную организацию власти для содержания в повиновении громадного большинства, т. е. неимущего, порабощенного класса.

Мы в своем определении права в качестве одного из его признаков отметили его охрану организованной властью этого класса. Мы под этим названием имели в виду в первую голову государство, но мы признали необходимым более осторожную формулировку, допуская переходные моменты к первоначальному государству, а в дальнейшем ходе истории двоевластие, — параллельную власть другого класса, имеющего одинаковую или почти одинаковую с правительственной властью силу и, наконец, так называемое международное право. За время революции для нас этот вопрос стал более ясным, когда двоевластие продолжалось совершенно открыто и формально, в виде правительства буржуазного или коалиционного, рядом с фактической властью рабочего класса и мелкой буржуазии... (...) Это состояние двоевластия

Ή8

==378

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

в свое время отмечалось и Лениным, и не замечать или даже отрицать его могут только недоросли. Мы имели одновременно в виду и то обстоятельство, что и прежде бывали случаи, а в империалистических государствах постоянно существовали и сейчас существуют определенные классовые организации, нормы и постановления которых, в смысле обязательности, могли и могут конкурировать с законами любого правительства. Такие случаи, как-никак, в общем представляют собой только исключение, а не нормальное явление, и мы могли бы даже вместо выражения «организованной господствующим классом власти» сказать прямо — «государственная власть», принимая таковую во всей совокупности.

Но надо сказать, что самый момент принуждения в праве находит критиков со стороны буржуазных юристов, как со стороны тех, кто в праве видит веление бога и посему не довольствуется охраною права только властью светской, далее — тех, кто видит в нем лишь воплощение вечной идеи, не нуждающейся во внешнем принуждении, а еще в большей степени со стороны тех, кто, стоя либо на точке зрения волевой теории права, либо на психологической точке зрения, отрицает момент принуждения как обязательный его критерий. Мы выбрали более общее, смягченное выражение, чем слово принуждение, а именно: охрану, обеспечение, не потому, чтобы мы сомневались в необходимости принуждения, но потому, что это слово более соответствует фактическому положению дела, ибо право, вошедшее в сознание людей и превратившееся в их вторую природу, до определенного революционного момента, когда уже сознательно выступает новый класс, претендующий на власть и на новое, свое право, проводится в жизнь в громадном большинстве случаев без всякого принуждения, по привычке, по инерции, вследствие добровольного подчинения и т. д., хотя наблюдение власти, возможная охрана, допустимое, эвентуальное принуждение все-таки остается в силе.

Я не знаю, нужно ли нам, стоящим на революционноклассовой точке зрения Маркса и Энгельса, вообще вдаваться в подробности, чтобы доказать существенное значение этого признака для верной характеристики права как защиты классового интереса, ибо, сказал бы Энгельс, непонятно, как можно было бы иначе удерживать в подчинении громадные угнетенные массы. (...)

Каковы же по существу возражения против теории принуждения в праве? С одной стороны, находят, что право является лишь воплощением идеи, духа народа или высшей воли, осуществляющейся без какого бы то ни было

==379

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

принуждения. На этих теориях нам, кажется, здесь нечего останавливаться. Другие возражают, что не всякое право требует реально принудительного осуществления. На это соображение мы уже ответили. Также мы уже говорили о защитниках международного права, поскольку таковое не имеет принудительного органа, и к этому вопросу нам еще придется вернуться. Наконец, остаются защитники новейшей психологической школы (Петражицкого). Если право понимать лишь как внутреннее психологическое переживание, то (см. Петражицкого) и «государственная и общественная власть есть не воля и не сила, вообще не нечто реальное, а только эмоциональная фантазма». Заметьте, что это писал кадет, российский профессор, накануне войны, когда во всем мире властвовала, как нечто вполне реальное, диктатура буржуазии.

Но, как я уже сказал, большинство серьезных юристов так или иначе все-таки признают теорию принудительной власти, хотя бы с оговорками такого рода, что государство само не есть организация этого принуждения, но что «организация принуждения лишь выполняется государством»

(Шершеневич). (...)

Как бы мы ни смотрели на роль государства в вопросе

о праве, близкая связь понятий права и государства вне всякого сомнения. Возникает естественно вопрос о взаимоотношении права и государства. Что было раньше, право или государство? И кто кого определяет? Право государство или государство право? Если отбросить теории божественного происхождения прав и государства, а также теорию народного духа и вечной идеи, по которым и право, и государство оба исходят из единого источника параллельно, то, казалось бы, для буржуазной науки остается лишь одно решение: государство издает законы, их отменяет и охраняет, следовательно, государство, власть — основной момент. Наиболее последовательные юристы, как, напр., Гумплович, так и ставят вопрос: «Право в силу своего происхождения везде и всюду — форма государственного порядка, именно господства

меньшинства над большинством». (...)

Но как смотрит марксист на происхождение государства и на роль его в праве? На это ответ дает Энгельс в своем «Происхождении семьи, частной собственности и государства». Он исходит из того положения, что «государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собою, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. А чтобы эти противоположные классы не

'\9.{\

К оглавлению

==380

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходима сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». «И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство». (...)

Нам предстоит, таким образом, вкратце рассмотреть, как образовалось государство в роли организации, целиком или хотя бы преимущественно, классового господства, как мы понимаем принудительные функции этой власти и в чем заключается ее организация.

Часть буржуазных ученых, напр. Раценгофер, Гумплович и др., категорически и односторонне утверждают, что только завоевание, т. е. физическая сила, является основанием образования государства... (...) Другие, особенно экономисты, любят изображать переход от первобытного коммунизма к частной собственности и классовому господству как бы в роли мирного «врастания» старого общества в новое и особенно на аграрные перевороты смотрят, как на «незаметное для глаз течение времени». И в самом деле, на всех языках сохранилось так много понятий, явно относящихся к первобытной общине и перенесенных в феодальный или даже буржуазный строй, что, на первый взгляд, частица правды в этом взгляде имеется. В самом деле, бывшие родоначальники, патриархи, предводители рода, племени или клана и т. д. впоследствии фигурируют уже как чисто феодальные владельцы земли и людей. Безусловно, бывало и так, что первоначальная дань родо- или кланоначальнику была добровольною данью за охрану им и руководимым им вооруженным отрядом от военных нападений, причем эта дань могла выразиться или в обрабатывании полей отсутствующего на поле сражения начальника и его военного отряда, или в сдаче части урожая. Но также бесспорно, что таково могло быть только первое начало, и раньше или позже эти отношения доходили до открытого взрыва, ибо эти «аппетиты» новоиспеченных феодалов стали «появляться во время еды» и приняли ужасающие размеры, когда решающее значение во внутренних отношениях уже имела вооруженная сила господствующего класса. (...)

[В эпоху победы буржуазии. — Сост.} тот технический аппарат, который начали теоретически обсуждать еще до буржуазной революции в виде разделения властей, местного самоуправления и т. д., принял формы весьма сложные и запутанные, создающие под видимостью демократии твердую власть буржуазии, класса капиталистов, развившуюся

==381

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

в' эпоху империализма во власть финансового капитала, диктатуру буржуазии.

Это, можно сказать, дьявольская система угнетения человечества, прикрывающая под фразами гуманного либерализма самые гнусные затеи. Она пускает в ход не только сложный аппарат разделения властей как орган беспощадного принуждения, она путем «инстинкта собственности» (по определению Тьера) и системы «голода по добровольному соглашению» поднимает интенсивность труда и массу присваиваемой прибавочной ценности до крайнего предела. Она имеет в своем распоряжении армию продажной интеллигенции всех видов; она не брезгает броситься в объятия даже побежденной, казалось бы, навсегда церкви, и все это не во имя откровенной классовой борьбы, но во имя примирения классов (Burgfrieden)¹, гармонии, согласованности противоречивых интересов, одним словом,— «чистой демократии». (...)

Если мы в своем определении права говорили об «организованной власти господствующего класса», то мы как нормальное явление имели в виду государство. В общем и целом государство является монополистом в роли охранения нормирования права. Мы, конечно, в этом отношении говорим о государстве вообще, т. е. включая туда весь его аппарат в целом, не исключая и местного самоуправления, из которого так часто пытаются искусственно построить особую схему демократии против государства. Также мы здесь словом «государственная власть» обнимаем всю разделенную власть в совокупности, ибо в тех случаях, когда власть законодательная и судебная составляются из «народного элемента», их классовый состав гарантирует однородность классового направления, а всякие уклонения в этом отношении богатство исправляет, как намекал Энгельс, косвенно: «Подкуп парламентариев и зависимость высших чиновников администрации и суда от капитала — вещь бесспорная». (...)

Остается еще по отношению к буржуазному периоду коснуться вопроса о международном праве. Исходя из нашего определения права, мы для международного права отводим сравнительно незначительный круг. (...) Но одно несомненно, что империалистический период капитализма создает международные классовые объединения и вместе с тем классовую борьбу или, вернее, гражданскую войну в международном масштабе. Отсюда вытекает известное основание и для организованной господствующим классом буржуазии международной власти. Только такая власть эфемерна, скоропреходяща в смысле объединения буржуазии. ввиду неизбежного конфликта между буржуазиями разных

Î-

==382

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

стран и между капиталистами разных отраслей. Но вполне реальна такая власть для пролетариата там, где он становится господствующим. Советская форма государства есть сама по себе международное объединение человечества или части его. Равным образом советское право имеет прямую тенденцию к интернационализму. И организованная для нее власть в международном масштабе нарождается в Коммунистическом Интернационале и союзе С. С. Республик*. (...)

Для лучшего выяснения характера советского права я здесь приведу несколько соображений о том, в чем выражается суть охраны или принудительная поддержка права в буржуазном или пролетарском классовом государстве**. Я беру случайного, среднего представителя буржуазной науки права Шершеневича и читаю («Общая теория права», I, 207): «В основе повиновения в семье страх и вера... (...) Государственная власть то же самое по существу, страх за благополучие и доверие к органам государственной власти, как к средству обеспечения, причем эти чувства передаются от поколения к поколению». Немного наивно и идиллически здесь рисуется характер буржуазного государственного принуждения. Этот аппарат принуждения в действительности весьма сложен и крайне туманен. Он в сладкие слова о свободе расторжения договора найма, как личного, так и аренды, вкладывает угрозу — голодною смертью даже после отмены смертной казни и т. д. Но это только одна сторона; в распоряжении класса капиталистов и его государства — церковь, школа, наука, печать, которые воспитывают, убеждают, а где надо, и устрашают. Но каждое из этих учреждений своим способом старается прикрывать классовые противоречия, воспевать прогресс и единение, мир и согласие, правду и справедливость буржуазного общества. А так как человеческий мозг доступен внешним влияниям ***, то в головах угнетенных масс вместо классового сознания царит

См. декларацию Конституции СССР: «Доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем».

* Ф. Энгельс по этому поводу пишет в письме к Бебелю: «Пока пролетариат еще нуждается в государстве, он нуждается в нем для длительного подавления (Niederhaltung) своих противников». (...) *** Весьма научно это выражает звезда психологической школы в юридической науке Петражицкий: «Психологическое общение есть, так сказать (удивительно точное определение), взаимозаражение и при этом не интеллектуально только, а эмоционально». Если в самом деле здесь (конечно, только образно) и можно говорить о заразе, то только, к сожалению, не о взаимной.

3S3

==383

СТУЧКА ПЕТР ИВАНОВИЧ

в лучшем случае пустота. Вся суть буржуазного принуждения и убеждения заключается именно в замалчивании, затушевывании классового характера ее власти.

Без элемента принуждения и убеждения на переходное время, конечно, и переход к новому бесклассовому обществу невозможен, о чем будет речь еще впереди. Но и то, и другое здесь имеет откровенно классовый характер, а особенно убеждение. Приходится создать особый аппарат политического воспитания и просвещения, но искренно классового. Чтобы убедить рабочие и вообще трудовые массы, необходимо не затемнять, но будить и углублять их классовое сознание. И мы видим из признаний наших противников на фронтах, что это средство убеждения, хорошо поставленное, делало чудеса в частях Красной армии, а также в рабочих массах, ибо здесь словесное убеждение сопровождается пропагандою делом. И старой армии не был чужд политический агитатор, это полковой поп: и он делал иногда дело, но он был только наймистом и должен был проповедовать заведомо лживые учения, в которые обыкновенно он и сам не верил. Советский агитатор сам человек с классовым сознанием, и к его пропаганде действительно подходил термин «психического воздействия» в самом благородном смысле этого слова. По мере успокоения внутреннего и внешнего фронта, по степени проникновения в жизнь новой дисциплины масс принуждение отмирает и усиливается момент убеждения, но убеждения искреннего, откровенного, классового, партийного, а не лицемерного, лживого, примиренческого.

Эта система убеждения имеет прочное основание по отношению к классу угнетенных; она, понятное дело, бессильна по отношению к классовому противнику, который отвечает в лучшем случае открытою борьбою, но чаще всего лицемерным подчинением, симуляциею покорности и действительным саботажем. (...)

Печатается по: Стучка П. Революционная роль права и государства: Общее учение о праве. М., 1924. С. 32— 37, 42—46.

ПРИМЕЧАНИЕ

' Burgfrieden (нем.) — гражданский мир.— Сост. ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Стучка П. Избр. произв. по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964.

==384

00.htm - glava26

туган-барановский михаил иванович

(1865—1919)—социолог, экономист, один из видных представителей так называемого легального марксизма.

Закончил физико-математический факультет Харьковского университета, одновременно экстерном сдал экзамены за юридический факультет. Получил степень магистра в Московском университете за работу «Промышленные кризисы в современной Англии, их причины и влияние на народную жизнь» (1894). Защитил докторскую диссертацию «Русская фабрика в прошлом и настоящем» (1898). В 1895 — 1899 и 1905 — 1913 гг. — приват-доцент Петербургского университета, с 1913 г.—профессор Петербургского политехнического института. В эти годы Туган-Барановский также возглавлял журнал «Вестник кооперации» и редактировал периодический сборник «Новые идеи в экономике». После февральской революции уехал на Украину, где до января 1918 г. был министром финансов в правительстве Центральной рады, затем участвовал в организации Украинской академии наук, был профессором Киевского университета. В эти годы Туган-Барановский эволюционировал к неокантианскому этическому социализму, а затем к либеральным взглядам. В политической экономии он стремился синтезировать трудовую теорию стоимости с концепцией предельной полезности. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==385

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

СОВРЕМЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ В СВОЕМ ИСТОРИЧЕСКОМ РАЗВИТИИ

Отдел II

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ СТРОЙ

Глава IV

ЦЕНТРАЛИСТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ И КОММУНИЗМ

(...) Впрочем, марксисты, в сущности, нисколько не хуже утопических социалистов понимают необходимость планов будущего строя. Различие же их от утопистов лишь в том, что утописты сами создавали эти планы, для чего потребовалась огромная работа мысли; а марксисты'получили эти планы в готовом виде от утопистов. И лишь в силу наличности таких планов у марксистов марксизм есть одно из

направлений социализма.

Итак, планы социалистического устройства общества

суть необходимая составная часть всех направлений социализма, которые по отношению к этим планам могут быть

разделены на: е) централистический социализм и коммунизм; 2) корпоративный социализм; 3) федералистический социализм; 4)анархизм.

I. ЦЕНТРАЛИСТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

Марксизм принципиально отрицает пользу и значение подобных планов будущего устройства, усматривая в этом утопизм. Поэтому неудивительно, что ничего выдающегося в этой области марксизм не создал. Несомненно лишь одно что хотя марксисты и отрицают, чтобы общество будущег ^

==386

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

могло называться государством — так как современное классовое государство есть организация классового господства, а именно господства имущих классов над неимущими, между тем как в социалистическом обществе не будет классов, классовых противоречий и классового господства, почему оно и не будет в современном смысле государством — социалистическая организация общественного хозяйства будущего должна иметь, по представлению марксистов, централистический характер. Правда, не все общественное производство будет управляться из одного общественного центра. Производства, служащие чисто местным потребностям, могут перейти в ведение местных, общинных учреждений. (...)

Социалистическое общество будущего рисуется марксистам, как громадная ассоциация, более или менее совпадающая с современным государством. Ассоциация эта будет находиться в известной экономической связи с другими подобными ассоциациями, так как ни одно современное государство не может обойтись без ввоза иностранных продуктов. Отношения между подобными независимыми социалистическими государствами не могут быть регулируемы какой-либо высшей властью, и каждое государство будет по отношению к другому как бы независимым предпринимателем. На основании свободного соглашения друг с другом отдельные социалистические государства будут балансировать, уравновешивать свой ввоз и вывоз, расплачиваться продуктами по своим взаимным обязательствам. Таким образом, если внутри государства народное хозяйство и будет подчинено стройному, сознательно выработанному плану, то мировое хозяйство в своем целом будет лишено какого бы то ни было плана. С социалистической точки зрения, стремящейся подчинить сознательной воле человека всю общественную организацию в совокупности, непланомерность мирового хозяйства является очевидным несовершенством, слабостью системы, и потому Каутскому рисуется в будущем слияние всех отдельных социалистических ассоциаций в одну колоссальную ассоциацию, охватывающую собой весь мир. Только тогда социалистическое преобразование современного хозяйства достигнет своего естественного завершения.

Господствующей формой производства в пределах социалистического общества естественно будет крупное производство в силу своих технических выгод сравнительно с мелким производством. Но это не значит, что мелкое, индивидуальное производство совершенно исчезнет; напротив, в некоторых родах труда оно сохранится, как например, в области художественной промышленности, а также, быть

==387

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

может, и в некоторых отраслях современного ремесла и сельского хозяйства. Но, конечно, мелкий производитель социалистического общества будет тем отличаться коренным образом от современного мелкого производителя, что он не будет предпринимателем и не будет собственником своих орудий труда, равно как и своего трудового продукта. И то, и другое будет принадлежать обществу, а мелкий производитель будет лишь иметь такое же право на вознаграждение от общества, как и всякий другой производительный рабочий.

Что касается до распределения продуктов между членами общества, то в этом отношении марксисты склоняются к принципу равенства оплаты труда, независимо от его рода, допуская уклонения от равенства в пользу более неприятных родов труда. Вместе с тем марксисты решительно высказываются за признание принципа обязательности труда.

Но не следует представлять себе социалистическое государство как какую-то гигантскую деспотию, в которой воля большинства будет железным обручем сковывать всю народную жизнь. Централистическая организация общественного производства совместима с самым широким развитием местного самоуправления, являющегося необходимым условием для правильной работы всего механизма социалистического хозяйства, ибо только при этом условии центральная организация не потеряет связи с конкретными условиями жизни. Вообще же власть в социалистическом обществе утратит все то, в силу чего она в настоящее время всегда представляется опасной для народной свободы. Раз представители власти не будут пользоваться никакими преимуществами сравнительно с другими гражданами и будут находиться под постоянным контролем свободного народа, то нет никакого основания опасаться, что власть явится приманкой честолюбия и послужит к угнетению личности. При отсутствии внутри социалистического общества классов и классовых противоречий всякие поводы к столкновению хозяйственных интересов различных групп населения сократятся до последней степени, и исчезнет повод для всякого притеснения и насилия с чьей бы то ни было стороны. Люди власти станут не повелителями, а исполнителями воли, слугами народа. (...)

П. КОММУНИЗМ

(...) Централистический коммунизм, поскольку он принудительно устанавливает, какие именно предметы должны потребляться человеком, является совершенно недопустимым стеснением личной свободы человека. Однако отсюда

==388

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

не следует, что начало коммунизма в потреблении должно быть совершенно отвергнуто. Дело в том, что коммунизм выставляет два различных принципа распределения. В идеале коммунизм требует полной свободы потребления — каждому по его потребностям — для ближайшего же времени коммунизм выставляет требование качественного и количественного равенства потребления. Такое равенство потребления равносильно, как я сказал, полному порабощению личности обществом. Но коммунизм выставляет и более высокий принцип распределения — свободы потребления. Правда, этот принцип может казаться совершенно неосуществимым на практике. Ведь человеческие потребности почти безграничны; если предоставить каждому полную свободу расширять свое потребление, то не приведет ли это к тому, что одни будут захватывать большую часть общественного богатства в ущерб другим, которым поневоле придется довольствоваться немногим, оставшимся на их долю? Так как общественное богатство имеет свои границы, то должны быть, казалось бы, какие-либо внешние границы и для потребления, которое, предоставленное самому себе, стремилось бы к неограниченному расширению. (...)

Итак, конечным общественным идеалом является коммунизм, для ближайшего же будущего — социализм или, говоря точнее, известное сочетание социализма с коммунизмом. Даже в современном обществе существуют обширные области коммунистического, вполне свободного, потребления. Так, все свободно пользуются общественными парками, музеями, библиотеками, картинными галереями. Народное образование также, в большей или меньшей степени, имеет даровой характер. Даровая медицина и ветеринария уже теперь является господствующим типом лечебной помощи в русской деревне земских губерний. Без всякого сомнения, область свободного коммунистического потребления должна чрезвычайно расшириться в социалистическом обществе... (...)

Глава V

КОРПОРАТИВНЫЙ И ФЕДЕРАЛИСТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

I. КОРПОРАТИВНЫЙ СОЦИАЛИЗМ

(...) Таким образом, корпоративному социализму рисуется в будущем следующая организация общественного

38"5

==389

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

хозяйства. Каждая отрасль производства находится в руках организованных рабочих, почти бесконтрольно распоряжающихся принадлежащими им средствами производства. Земледельцам принадлежит земля, ткачам — ткацкие фабрики; машиностроителям — машиностроительные заводы и т. д. и т. д. Изготовленные продукты поступают в обмен, продаются и покупаются. Каждая организованная отрасль труда является на рынке самостоятельным предприятием и распределяет между своими членами всю свою чистую выручку, за вычетом доли, следуемой государству.

Каковы бы ни были выгоды такой организации общественного хозяйства, легко видеть, что она не соответствует социалистическому идеалу, ибо она не обеспечивает экономической равноправности всех членов общества. При господстве корпоративного социализма средства производства принадлежали бы не всему обществу, не всему народу, а лишь отдельным группам. Рабочие в тех отраслях труда, которые оказались бы в более благоприятных условиях, могли бы пользоваться выгодами своего экономического положения в ущерб интересам остальной части общества и, таким образом, эксплуатировать ее.

Борьба противоположных экономических интересов при такой организации общественного хозяйства не уничтожается, а лишь переносится из области частных хозяйств в область организованных общественных групп, и от этого она может стать даже более ожесточенной.

Корпоративный социализм оставляет национальное производство в целом неорганизованным, непланомерным. Каждая группа рабочих самостоятельно руководит производством, не справляясь с нуждами и желаниями других групп. В этом отношении организованные группы профессиональных рабочих вполне соответствовали бы современным союзам капиталистов, так называемым картелям, с тем, разумеется, различием, что они не имели бы капиталистического характера. Но как картели не в силах предотвратить промышленных кризисов и помешать тому экономическому трению, которое задерживает рост народного богатства при господстве капитализма, точно так же бессильны будут организовать общественное хозяйство и производительные ассоциации рабочих. (...)

II. ФЕДЕРАЛИСТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

Федералистический социализм резко отличается как от централистического, так и от корпоративного социализма. Первая форма социализма требует объединенной органи-

Г-

К оглавлению

==390

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

зации всего народного хозяйства в пределах государства (а в идеалах — и всего мира) в связное, стройное целое, все части которого должны быть строго согласованы между собой. Централистический социализм совместим с широкой свободой местных хозяйственных организаций, но лишь в известных пределах, в пределах признания верховной власти

и верховного авторитета центральной хозяйственной организации.

Напротив, федералистический социализм принципиально отвергает необходимость объединения отдельных социалистических общин в одно связное целое. Этим он резко отличается от централистического социализма. В то же время он отличается и от корпоративного социализма. Этот последний кладет в основу хозяйственного деления общества профессию, род производительного труда. Хозяйственной единицей в корпоративном социализме является группа рабочих, связанных единством профессии. Напротив, федералистический социализм стремится объединить в одну хозяйственную организацию представителей различных профессий: единицей федералистического социализма является социалистическая община, включающая в себя, по возможности, все роды труда и ведущая хозяйство в значительной мере на натуральных началах — вырабатывающая собственными средствами большую част1> разнообразных продуктов, служащих для потребления ее членов.

Корпоративный социализм близок к централистическому в том отношении, что он покоится на широком общественном разделении труда и предполагает тесную связь между всеми группами профессиональных рабочих, так как каждая отдельная группа их не имеет возможности удовлетворять свои потребности без помощи других групп. Напротив, федералистический социализм, разбивая общество на множество отдельных общин, находящихся в весьма слабой связи друг с другом, образует собой уклон уже в сторону анархизма. Доведенный до своих последних логических пределов федералистический социализм почти совпадает с анархизмом. (...)

(...) Федералистический социализм очень важен как известный противовес чрезмерному централизму. Чем более централистически организовано общественное хозяйство и чем большие размеры приобретает эта организация, тем больше опасности для свободы отдельных лиц. Централизм всегда несет с собой и бюрократизм — оторванность общественного механизма от тесного соприкосновения с действительной жизнью, игнорирование всех индивидуальных

39Î

==391

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

отличий. Соответственно этому возрастает и роль принудительного начала, власти в строе общественной жизни. Таков неустранимый грех всякого централизма.

Этому противостоит сильная сторона централизма — стройность, согласованность, пропорциональность в своих частях всего общественного целого. Без централизма не может быть и планомерности целого, так как эта планомерность может быть внесена в общество только подчинением отдельных составных частей его единому центральному плану. Только при этом условии общественный строй становится целиком продуктом разумной воли человека и наиболее полно приспособляется к нуждам и потребностям человека.

Вообще выгодные стороны централизма значительно перевешивают невыгодные. Но так как невыгодные стороны все же остаются, то общество должно стремиться к их возможному ослаблению и нейтрализации. Средством же такой нейтрализации является введение в систему централизма федералистического начала, но как начала подчиненного. Центральная организация должна не мешать самому широкому развитию местного самоуправления и местной самодеятельности. Централизм должен быть ограничен строго необходимым; все же остальное должно быть предоставлено свободному усмотрению более узких хозяйственных организаций. Социалистическая община должна быть деятельной и богатой содержанием хозяйственной организацией, основной ячейкой всего народохозяйственного строя. Но эти отдельные ячейки не должны быть независимыми, совершенно автономными единицами, не должны представлять своей совокупностью бесформенную социальную груду; они должны быть спаяны между собою цементом в одно связное и стройное целое, социальное здание, и в основу этого здания должен быть положен разумный план соподчинения отдельных его составных частей.

Интересы отдельных общественных групп должны быть взаимно согласованы и все вместе должно быть так же разумно и целесообразно, как разумна и целесообразна должна быть каждая отдельная составная часть этой великой общественной постройки.

Глава VI

АНАРХИЗМ

Крайней противоположностью централистическому социализму является анархизм.

Î-

==392

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

С точки зрения анархизма идеал общественного строя будет достигнут лишь тогда, когда из общественного строя исчезнет всякая власть человека над человеком, когда все люди будут равно свободны и над ними не будет никакого господина. Власть большинства над меньшинством признается анархистами таким же насилием над личностью человека, как и власть меньшинства над большинством. Единственным законом анархического общества должна быть свободная воля каждого человека; каждый должен быть свободен делать лишь то, что признает нужным, и лишь добровольное соглашение отдельных лиц, соединяющихся ради достижения какой-либо общей цели, может быть основанием их совместной жизни и деятельности. (...)

Поэтому нет оснований думать, что когда-либо человечество достигнет анархизма — полной свободы личности от общественного контроля. Напротив, следует ожидать, что пока будет существовать общество, до тех пор будет оставаться в силе и необходимость в общественном контроле общественного хозяйства, в общественной организации труда.

Однако анархизм не лишен известного положительного значения. Централистический социализм, как я уже указывал, таит в себе опасность деспотизма большинства над меньшинством. Анархизм, выставляя начало безусловной свободы личности и полной независимости ее от воли большинства, является, как и федералистический социализм, противовесом против этой опасности. Всякое человеческое общество заключает и всегда будет заключать в себе непримиримое противоречие личности и общества. Общество состоит из личностей, но и личность человека вырастает и слагается из общественных влияний. Поэтому, как немыслимо человеческое общество, в котором личная свобода совершенно бы отсутствовала и человеческая личность превратилась из самостоятельной цели в себе в простой орган общества (подобно тому как это мы наблюдаем в некоторых животных колониях, напр. в колониях медуз, в которых некоторые особи исполняют роль органов питания, другие — органов размножения, третьи — органов нападения и защиты и т. д.), точно так же немыслимо общество, слагающееся из совершенно независимых друг от друга, вполне свободных от общественного контроля личностей. Между этими двумя неизменными началами всякого человеческого общества — личным и общественным началом — существует внутренний, неустранимый антагонизм: с одной

==393

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

стороны, личность стремится сбросить с себя общественные путы, достигнуть возможно большей свободы, с другой стороны, общество стремится возможно полнее подчинить своим интересам личность. Но так как и личное, и общественное начало одинаково присущи всякому человеческому обществу, то борьба того и другого никогда не может завершиться полным торжеством одного начала над другим. Совершенным общественным строем будет такой, в котором возможно более полная, свобода личности будет достигнута при возможно более полном обеспечении интересов всего общества как целого.

Анархизм не сознает неизбежности этой двойственности общественного союза (отражающей двойственность меня и тебя, субъекта и объекта) и верит в возможность полного освобождения личности от общественного принуждения. Эта вера основывается на заблуждении — на непонимании истинной природы человеческого общества. Но, будучи теоретически несостоятельным, анархизм может иметь положительное значение на практике, составляя практический противовес противоположному стремлению — превратить личность человека в простой орган общественного союза. Результатом борьбы этих двух противоположных стремлений и должно быть социалистическое общество будущего, задачей которого явится не подчинение личности обществу или общества личности, а возможно более полное, но всегда относительное и не безусловное примирение этих двух противоположных начал — создание возможно более благоприятных условий для самого широкого развития каждой человеческой личности во всей ее сложности и полноте, но без ущерба развитию других человеческих личностей, принадлежащих к тому же общественному союзу, охватывающему собой в идеале все человечество, все разумные существа мира.

Есть только одна область человеческой деятельности, в которой возможна и необходима полная свобода,— это область высшего, умственного, творческого труда. В этой области никакая власть большинства над меньшинством не может быть терпима. Всякая попытка подчинить общественному контролю творческий труд равносильна огромному понижению его производительности и, следовательно, огромной потере для общества. (...)

==394

ТУГАН-БАРАНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

Отдел III

ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОЯ

Глава VIII

ПЕРЕХОД ОТ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО СТРОЯ К СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМУ. ПРАКТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА СОЦИАЛИЗМА

(...) Социалистический строй с точки зрения марксизма не может быть простым результатом захвата политической власти пролетариатом, новая хозяйственная организация должна быть в то же время подготовлена как стихийной эволюцией капиталистического хозяйства, придающей все более общественный характер производству путем его концентрации, так и рядом законодательных и иных мероприятий, содействующих в пределах капиталистического же хозяйства социальному подъему пролетариата и созданию элементов будущего хозяйственного строя. (...)

(...) В общем никаких технически непреодолимых трудностей введение социалистической организации хозяйства не встретит. И это нужно твердо признать и запомнить. Социалистический строй не есть несбыточная мечта об утерянном человеческом рае, не досужее умозрение или праздная фантазия, а такой строй общественного хозяйства, который хотя и не может быть осуществлен немедленно во всем своем объеме, но уже в настоящее время может быть вполне реальной целью практической политики. Конечно, ни одна историческая революция, ни один общественный переворот не могут даже отдаленно сравниться с грандиозностью грядущего социального преобразования. Поистине это будет новое рождение человечества в силе и свободе. Но убеждение не только в осуществлении, но и в неизбежности этого великого преобразования отнюдь не есть слепая вера, самообман, как

==395

~урд„ сдрдНОВСКИЙ МИХАИЛ ИВАНОВИЧ

это утверждают враги социализма. Нет, социалистическая вера покоится на вполне научных и реальных основаниях. Социализм неизбежен потому, что этот строй есть логически необходимое завершение Демократии, господства народа. Экономисты буржуазного направления долгое время пытались доказать техническую неосуществимость социалистического строя Их усилия остались тщетными, и мы теперь видим, что в их собственных рядах все больше распространяется убеждение в близости социализма. Число перебежчиков буржуазного лагеря растет, и его лучшие умственные силы

переходят под новые знамена.

Социализм будет потому, что этого требуют интересы

огромного больший^ народа—всей трудящейся части его _ потому что развитие капиталистического строя само подготовляет экономическую почву для социализма ^укрепляет в то же время тот общественный класс, который всего более заинтересован в осуществлении социалистического идеала — пролетариат. Таково научное основание социалистической веры. Но она имеет также и идеалистические, иррациональные корни·

Вера в социализм есть вместе с тем вера в прогресс, в лучшее будущее человечества, в прекращение насилия и эксплуатации в гармоничное примирение общественной действительности с нашим нравственным идеалом.-Социалисты верят что жизнь станет благоуханна и прекрасна, что личное счастье перестанет покупаться несчастьем других, что бедность перестанет пригибать человека к земле, что правда победит Им рисуется в голубой дали лучезарная, чудная страна и они верят, ^4τ0 социализм откроет к ней двери. Конечно радужная окраска исторического будущего создается нашим субъективным чувством и никакого научного обоснования не допускает. Теперь уже не редкость встретить людей которые ожидают социализма и верят, но вместе боятся и ненавидят его. То, что социалистам кажется царством светлой весны, кажется им царством пошлости и мещанства В основе этих страхов и этой ненависти лежит отвращение 'к человеческой толпе, глубокое недоверие к народу, высокомерное презрение к нему. Но социалисты не боятся народа и радостно приветствуют восходящее солнце строя

будущего.

Печатается по: Туган-Барановский М. Современный социализм в своем историческом развитии. СПб., 1906. С, 132, 152, 152—155, 165, 167, 172—

Ϊ-

==396

00.htm - glava27

кизеветтер александр александрович

(1866—1933)—русский

историк и политический деятель. В 1888 г. окончил Московский университет. В 1903—1911 гг.—приват-доцент Московского университета. По своим политическим взглядам был первоначально сторонником конституционно-демократических реформ русского самодержавия, впоследствии высказывался за демократическую парламентскую республику. В 1904 г. вступил в «Союз освобождения», был избран членом ЦК конституционно-демократической партии. Сотрудничал в печатных органах кадетов — журналах «Русские ведомости» и «Русская мысль». Член II Государственной Думы. Не принял Октябрьской революции, занял отрицательную позицию по отношению к политической программе и стратегии большевизма, расценивая их как антидемократические и антинародные. В 1922 г. выслан из СССР. В эмиграции был профессором русской истории в Карловом университете. Умер в Праге. Кизеветтеристорик принадлежал к школе С. М. Соловьева — В. О. Ключевского, отводил главную роль в русской истории политическим факторам, сводя их к действиям государственной власти. Разделял их идею о «великой державности России». Как политический мыслитель, сосредоточивал свои интересы на проблемах властных отношений, судьбах интеллигенции в русской революции, соотношении либеральных и анархических тенденций в послереволюционной России, границах и возможностях революционных преобразований русского общества «сверху» (минуя пучину бунта и мятежа), рассматривал реформы 60-х гг. в России как итог оптимального взаимодействия царской власти и общественного мнения, как упрочение традиций либерализма, берущего начало в деятельности Александра I, Николая I и особенно Александра II. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==398

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

ЗАДАЧИ МОМЕНТА

Мартовским революционным переворотом 1917 г. открылся новый период нашей истории. Правительственный строй, давно уже переживший сам себя, висевший тяжелой тормозящей гирей на организме народной жизни и задерживавший свободное развитие этого организма, снесен порывом народного негодования. Почему это случилось?

Экспромтов в ходе историчесной жизни не бывает. Все революции носят по внешности характер экспромта, и все они по существу являются лишь завершительным бурным аккордом длительных подготовительных процессов. Можно сказать совершенно определенно, что неизбежность свержения династии революционным путем была предрешена еще с тех годов минувшего столетия, когда правительство Александра II стало на путь контрреформ. Эта предрешенность затем усиливалась с каждым последующим десятилетием, по мере того как при Александре II контрпреобразовательная политика правительства охватила все стороны управления, а при Николае II началась политика двусмысленного лицемерия, при которой верховная власть, скрепя сердце делая наружные уступки напору общественного мнения, сама же вела затем упорную сапу против этих уступок во имя охранения старого строя во что бы то ни стало.

Для вдумчивых наблюдателей было ясно, что то был процесс медленного, но неуклонного самоумерщвления старой власти. Власть, перестающая служить органом живых творческих стремлений, наполняющих народную жизнь, неизбежно начинает вымирать. А когда такая власть не только перестает служить органом народного творчества, но даже становится в положение, прямо враждебное народным стремлениям, вытекающим из всей совокупности жизненных условий эпохи, в таком случае вымирание власти принимает катастрофический характер и завершается революцией. В этом смысле революционные взрывы вовсе нельзя рассматривать как нечто противоречащее законам исторической эволюции. Наоборот, революция в сущности есть одно из звеньев эволюционного процесса; такое утверждение может прозвучать непривычным для уха парадоксом, но никакого парадокса тут нет. Революция не есть чудо, опрокидывающее естественный ход вещей. Как и все остальное в жизни народов, революция есть неизбежное и естественное следствие определенного сочетания исторических условий. Наступление

==399

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

чуда нельзя предвидеть. Наступление революции можно

предвидеть и предсказать.

И наиболее прозорливые русские умы не только предсказывали революцию, теперь совершившуюся, но даже с довольно определенной приблизительностью намечали время ее наступления. Мне — и не мне одному — доводилось не раз слышать из уст великого русского историка Ключевского вещие слова: «Николай II умрет не монархом, Алексей не будет царствовать». В устах Ключевского это был исторический вывод из наблюдений над всем ходом нашей государственной жизни за вторую половину XIX ст. и за первое десятилетие XX века.

Война лишь ускорила неизбежную развязку, ускорила потому, что она открыла глаза всем на то, что ранее видели лишь некоторые. Сначала война просветила Шульгиных, Пуришкевичей, и этим была порождена возможность думского блока, создавшего почву для государственного переворота изолированием старой власти; а затем война просветила солдатские и крестьянские массы; последние остатки старой романтической грезы народной души о царе как защитнике народной массы от «господ» рассеялись как дым; страшная правда раскрылась во всей своей наготе, и этим была порождена неизбежность революции.

Революция имела своим источником государственный инстинкт масс. Старая власть была низвергнута за то, что она насквозь прониклась антигосударственным духом. Она вела государство к развалу внутри и к разгрому извне. Именно за это она и была осуждена во всенародном сознании. Большое заблуждение считать всякий революционный взрыв за проявление разрушительной стихии. В гораздо большей мере революция есть протест против разлагающего, тлетворного действия старого порядка во имя творческих, созидательных государственных начал. Старая власть стремилась превратить государство в вотчину и не останавливалась перед принесением в жертву личным прихотям царственных особ величайших интересов страны и народа. Война обнажила эту гнилую основу старой власти со всей ее рельефностью, и потому разразилась революция. Революция была протестом против династического понимания государства во имя создания народного государства. Из столкновения этих двух исключающих друг друга стихий родилась свобода. Какова же та ближайшая, непосредственная задача, которая теперь поставлена перед нами победой свободы?

5)0

К оглавлению

==400

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Эту задачу можно формулировать так: нужно сделать все для того, чтобы плоды революции соответствовали ее источнику. Источником революции послужил государственный инстинкт масс. Нужно сделать все для того, чтобы этот государственный инстинкт масс не затемнился и не замутился при установлении основ нового порядка. Государственным инстинктом добыта свобода. Государственным разумом добытая свобода должна быть организована.

Организовать добытую свободу — вот великая очередная задача. Для успешного выполнения этой задачи есть только один путь: нужно зорко следить за тем, чтобы подвиг строительства новой жизни был возможно в меньшей степени отравлен трупными миазмами от похороненного старого порядка. Исторические примеры показывают, что революции, ломая учреждения старого порядка, в значительной мере воспринимают дух этих учреждений, лишь облекая его в новые формы. Вот опасность, от которой предостерегает история своими примерами.

Революционное творчество должно быть по своей задаче антитезой старому порядку, а нередко оно начинает сбиваться на его замаскированное воспроизведение. Памятуя это, мы и должны считать ближайшей задачей всемерное старание избежать воскрешения старины под покровом новизны.

Старый порядок весь был пропитан началом произвола. Стало быть, творчество, вытекающее из революции, должно быть пропитано началом правомерности, ибо только под охраной права возможна свобода. Лишь в этом случае революция представит собой не только внешний, но и внутренний разрыв с традициями старого порядка.

Между тем в революционном движении, так же как и во всяком движении, немалую роль играет сила инерции. Старый порядок, своею враждебностью к народным стремлениям в течение ряда столетий укоренявший в населении отчужденность от органов власти и недоверие к ним, воспитал в сознании масс недоверие к власти вообще, какова бы она ни была. И по совершении революционного переворота это сознание по инерции переносится и на новую, уже народную, власть, организованную самой революцией. Это один из подводных камней всяких революций. В долгие периоды борьбы со старым порядком люди страстно мечтают о том времени, когда, наконец, старая власть сменится новой, самим народом установленной, и тогда всем представляется аксиомой, что эта будущая народная власть явится окруженной всеобщим признанием и доверием. Но вот

40Î

==401

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

смена происходит, и на поверку оказывается, что людям легче ниспровергнуть учреждения старого порядка, нежели перестроить свою политическую психику и переменить привычное положение оппозиции к власти на положение поддержки власти и сотрудничества с ней. Конечно, свободный строй государственной жизни по самому своему существу требует общественного надзора за органами власти взамен прежнего безгласного послушания всяким их распоряжениям. Но во многих случаях вместо этого нового порядка отношений общества к власти люди, совершив революцию, остаются по инерции при старом порядке этих отношений, сознательно или бессознательно подменяя начало общественного контроля над властью началом разрыва с властью и отчуждения от нее. Для пояснения нашей мысли примером укажем хотя бы на некоторые требования, заявленные из учительской среды вскоре после переворота. Эти требования касались не переустройства местных органов министерства народного просвещения на новых началах, а полного уничтожения таких органов, как будто новая власть не должна иметь никаких сцеплений с местной жизнью. Это, несомненно, одно из проявлений инерции политического сознания, перенесения на новый строй государственного управления понятий, унаследованных из периода борьбы со старым, уже рухнувшим строем. Мысль о том, что новая власть как орган народной воли не только не должна быть устраняема от строительства народной жизни, но что в ее творческом участии в таком строительстве и состоит ее истинная задача, затемняется и заслоняется старыми привычками к противопоставлению общества и власти как двух враждебных лагерей.

'Та же инерция политического сознания вызывает

и другие, может быть, еще более тревожные симптомы.

Ниспровергая старый строй, пропитанный произволом, люди в значительной мере наследуют от него привычку к произвольному, неправомерному способу разрешения государственных вопросов. С момента свержения старой власти все сторонники свободного строя приветствуют народную волю как источник закона. Единственным правомерным органом народной воли при установлении основ государственного строя после победы революции все, даже самые радикальные, доктрины признают учредительное собрание, созываемое всеобщим голосованием. Следовательно, раз созыв такого учредительного собрания решен, всякие проявления захватного права должны быть уже рассматриваемы как произвольная узурпация народной воли. Но психология ре-

Î-

==402

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

волюции нередко побивает ее логику. Возможность после долгого оцепенения в узах деспотизма свободно и без всяких ограничений осуществлять свою волю побуждает на первых порах новой свободной жизни отбрасывать в сторону мысль о каких бы то ни было ограничениях, хотя бы и вытекающих из самого существа народоправства. Отсюда стремление ко всякого рода захватам, стремление с лихорадочной поспешностью, не дожидаясь санкции правомерных органов народной воли, войти в фактическое обладание всем тем, что долгое время составляло предмет желаний в предшествующий период бесправия. Этот период бесправия, конечно, не мог являться школой правомерной свободы; деспотизм сверху лишь приучал население возлагать все надежды на улучшение своей жизненной доли на непосредственное, насильственное завладение всем тем, в чем ему отказывала прежняя деспотическая власть. Эти надежды не получали исхода только по невозможности осилить внешние препятствия, воздвигаемые тем же деспотизмом. И вот, лишь только эти препятствия оказываются разрушенными, первое ощущение свободы сопровождается желанием непосредственно осуществить свои стремления тем самым способом, который только и был бы возможен в условиях старого строя и который при новом строе является уже недопустимым анахронизмом. И здесь действует инерция, для преоборения которой население должно еще привыкнуть к новым приемам политической деятельности, вытекающим из существа свободного государственного строя и не имеющим ничего общего с теми приемами, которые выращиваются в атмосфере деспотического произвола.

Явления, которые мы до сих пор рассматривали, неизбежно сопутствуют всякому революционному перевороту. Конечно, они тормозят и ослабляют укрепление нового свободного строя, внося в него бессознательные пережитки старины, противоречащие его истинному духу. Поспешные и недостаточно вдумчивые люди нередко делают отсюда вывод о преждевременности самой революции. «Пусть сначала массы созреют для свободы и тогда уже завоевывают ее» — таков обычный ход мыслей людей этой категории. Легко показать несостоятельность такого рассуждения. Как можно созреть для свободы, не пользуясь ею? Это невозможно в такой же мере, как невозможно выучиться плавать, не погрузившись в воду.

Только свободный строй может служить школой свободы. И которого первые шаги на поприще только что завоеванного свободного строя неизбежно бывают

==403

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

сопряжены с увлечениями, искажающими смысл самой

свободы.

Эти увлечения исправляются и парализуются только

самой практикой свободных учреждений. Воспитательное влияние свободных учреждений в указанном направлении сказывается не сразу, но зато оно верно и безошибочно приводит к желательным результатам. Разумеется, сознательные элементы населения, понимающие истинный смысл свободы, должны считать своим первым гражданским долгом всемерное способствование облегчению и ускорению этого процесса, они должны и словом, и примером распространять в окружающей среде понимание истинной природы свободных учреждений, вскрывать и разъяснять, что свобода требует по самому своему существу строгого применения правоверности во всех своих практических проявлениях. На первых, порах эта пропаганда правомерных начал свободы среди взбаламученного моря революционных страстей кажется задачей чрезвычайно неблагодарной; иные нетерпеливые люди бывают склонны считать ее даже безнадежной. Пропагандистов такого рода как будто никто не желает слушать; голос благоразумия как будто совсем задерживается в шуме толпы, увлеченной стремлениями к непосредственным захватам долгожданных благ, и бывают тревожные моменты, когда начинает казаться, что дело правомерной свободы неизбежно обречено на крушение под вихрем таких стремлений. Успехи сознательно недобросовестной демагогии, всегда расцветающей махровыми цветами на почве революционных потрясений, еще более усиливают вышеуказанные опасения.

И все же, несмотря на все такие, несомненно, чрезвычайно серьезные трудности, конечная победа всегда принадлежит принципам правомерной свободы, которые рано или поздно, хотя бы и извилистым путем многообразных испытаний, достигают своего торжества по той причине, что они вытекают из самой природы свободного строя, а природа вещей всегда рано или поздно берет свое вопреки силам, ее

искажающим.

Рано или поздно... Но конечно, для блага страны

очень важно, чтобы укрепление свободы на правомерных началах осуществилось возможно более рано, возможно

менее поздно.

И вот в этом отношении сознательная пропаганда

правомерно-свободных начал и получает важное значение. Чем удачнее и успешнее будет она достигать определенных результатов, тем скорее, плодотворнее и безболезненнее про-

Î-

==404

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

изойдет процесс очищения нового строя от засоряющих и искажающих его проявлений политического атавизма, от чужеродных для него, но на первых порах глубоко в него вплетающихся переживаний старого деспотического произвола.

Лучшее к тому средство — возможно скорейший переход от декларативных провозглашений начал свободного строя к практическому введению в жизнь новых свободных учреждений. Ибо — повторим еще раз — ничто так хорошо не научает людей понимать действительную природу свободы, как практическое пользование свободой и основанными на ней учреждениями.

При отвлеченных диспутациях люди, давно мечтавшие о свободе, но только что добившиеся обладания ею, с трудом усваивают, что истинная свобода имеет границы, которые вытекают из ее правомерной природы и без признания которых свобода вырождается в самоуправство.

Но пусть эти самые люди станут фактическими участниками свободных учреждений, и они неизбежно, силою вещей, начнут признавать и соблюдать эти границы, ибо скоро им станет ясно, что непризнание таких границ обрекло бы их самих на полную невозможность действовать.

Такова первая очередная задача момента, вытекающая из потребности укрепления свободного строя на прочных основаниях; эта задача состоит в придании добытой свободе правомерной организации.

f * * *

Та же потребность укрепления свободного строя выдвигает и другую задачу, которая касается уже не форм, а самого содержания государственной деятельности. И здесь нет другого более верного пути, как следование политике, прямо обратной той, которой держалась старая власть.

Особенность этой старой политики заключалась в том, что старая власть считала верхом политической мудрости проводить каждую государственную меру, затрагивавшую ту или иную потребность народной жизни, не иначе, как в обрез, а не с «запасом».

Всякая преобразовательная мера рассматривалась тогда представителями власти как уступка требованиям общественного мнения; уступать общественному мнению считалось проявлением слабости власти, колебанием ее престижа. Было принято за аксиому, что достоинство правительственной власти измеряется степенью ее неподатливости по отношению к запросам жизни. И потому в тех случаях, когда

==405

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

все же приходилось делать те или иные шаги по пути государственных преобразований, власть смотрела на эти шаги, как на вынужденное самоотречение, и, стоя на этой точке зрения, естественно стремилась сколь возможно более обрезать, обкорнать, сузить всякую реформу.

Такой близорукой политикой старая власть сама себя ставила в положение враждебной обществу силы, находящейся тем не менее в состоянии хронического отступления перед напором общественных требований, и если это отступление велось явно скрепя сердце, маленькими шажками, с большими перерывами, то всем этим лишь еще больше подчеркивался антинародный характер всего образа действий и подлинных замыслов и стремлений носителей власти.

Ясно, что престиж власти от этого не выигрывал, а, напротив того, безостановочно летел под гору. В каждой правительственной преобразовательной мере, все равно мелкой или крупной, общество привыкло усматривать заднюю мысль, камень, спрятанный за пазухой, скрытое намерение видимостью уступки общественному мнению прикрыть упорное желание все оставить по-старому. Таковы и были в действительности основные тенденции политики старой

власти.

Эта старая власть была порождением младенствующе-

го состояния общественного сознания. И она инстинктивно понимала, что возмужание общественного сознания выроет

могилу для старого строя.

Остановить рост общественного сознания и неудержный процесс осложнения всей жизни страны старая власть была не в силах. И вот, чувствуя неспособность задержать жизненный поток, она пробовала не замечать его, зажмурить свои испуганные глаза, уверить самое себя, что все проявления общественного возмужания составляют не более как поверхностную накипь русской жизни и что глубокие подводные течения этой жизни по-прежнему вполне родственны основному духу старой власти и старого государственного строя. Игнорируя процесс возмужания страны, старая власть в своих преобразовательных мероприятиях преподносила стране все прежние детские костюмчики; костюмчики эти лопались по швам, а страна лишь глубже укоренялась в том убеждении, что портной ее никуда не годен и его необходимо

сменить.

В противоположность этой близорукой и антинародной

политике в основу преобразовательной деятельности нового строя должно лечь то положение, что государственные преобразования должны быть закроены и сшиты не в обрез,

==406

КИЗЕВЕТТЕР АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

а с запасом. Они должны определять направление дальнейшего развития различных сторон жизни, но не ставить этому развитию тесных преград. Нормы, санкционируемые законодательной властью, должны быть просторны. Органы законодательной власти должны предугадывать нарождающиеся тенденции жизненных потребностей и идти им навстречу, облегчая тем их безболезненное выявление и удовлетворение. Законодательное преобразовательное творчество должно опираться, конечно, на участь реальных жизненных отношений, а не на воздушные узоры мечтательной фантазии. Но в этих пределах преобразовательное творчество должно быть смелым, а не робким, ибо только широкие и смелые преобразовательные мероприятия, охватывающие самое существо каждой данной задачи, могут обеспечивать стихийный характер процессу возрождения страны к новой жизни.

Мысль о том, что смелое и решительное преобразовательное творчество чревато опасностями, ибо оно обрекает страну на смуты и волнения, есть один из паГубнейших предрассудков ветхой политической философии старого режима. История гласит иное. Смуты и волнения всегда были порождаемы косностью и отсталостью государственной политики. Только смелое закрепление силою закона подлинных потребностей жизни вносит успокоение в умы, охлаждает порывы безудержной мечтательности, сообщает всем и каждому уверенность в возможность обеспечения своих интересов лояльным, правомерным путем. И вот почему смелое и решительное законодательство явится надежнейшим устоем укрепления нового свободного строя; народные массы должны почувствовать непосредственно реальность, облегчение своей жизненной доли под сенью нового строя, и тогда никакие попытки вызвать сочувствие к минувшему посредством его идеализирования, равно как и никакие попытки подстрекнуть массы к ниспровержению свободного строя во имя неосуществимых утопических грез о перспективах неопределенно-далекого будущего, не будут страшны для укоренения дела свободы и социальной справедливости как в сознании масс, так и в реальной политической действительности.

Организация свободы на принципе правомерности и смелое социальное законодательство — таковы две основные задачи момента, от успешного разрешения которых зависит сейчас в наибольшей степени дальнейшая судьба возрождения нашей родины. Обе эти задачи теснейшим образом связаны с тем вопросом, решение которого в первую очередь встанет перед грядущим учредительным собранием.

40^

==407

00.htm - glava28

новгородцев павел иванович

(1866—1924)—правовед, философ, общественный деятель. Окончил юридический факультет Московского университета, затем продолжил свое образование в Берлине и Париже. Защитил магистерскую диссертацию «Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба» (1897), а в 1903 г.— докторскую диссертацию «Кант и Гегель в их учении о праве и государстве». Новгородцев явился основателем «идеалистической школы права». Его интересы концентрировались на проблеме естественного права, соотношении права и нравственности. Естественное право он истолковывал как вечное неотъемлемое право человеческой личности, имеющее нравственную природу и характер абсолютной ценности. Активную научную работу Новгородцев сочетал с общественной деятельностью. Состоял в партии кадетов с момента ее образования, был депутатом I Государственной Думы. В 1918 г. он входит в число руководителей подпольных антибольшевистских центров в Москве. В 1921 г. выезжает из России и через год основывает Русский юридический факультет в Пражском университете. Исследовал философско-методологические проблемы политики, права, нравственной сферы общественной жизни и государственных отношений. Изучал формы взаимосвязи и взаимопроникновения этических и юридических норм в духовной культуре. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

==409

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ В СВЕТЕ СОВРЕМЕННЫХ ИСКАНИЙ *

Мне предстоит очень трудная задача — в самый короткий срок ознакомить вас с современным положением одной из главных проблем морали. Не с точки зрения определенной доктрины, а в свете современных исканий хочу я представить вам вопрос об общественном идеале, и это еще более усложняет мою задачу. (...) Ортодоксия и догматизм и в социальной философии дают себя знать. Но более чем где-либо чувствуется здесь, что перед нами «занимается заря нового дня». Старые построения не удовлетворяют нас более; мы ищем и ждем новых решений и слов. Но что же произошло? В чем изменила социальная философия свои взгляды? Откуда эта бесконечность перспектив? Откуда эта удивительная сложность общественных проблем?

Чтобы сразу назвать вам ту причину, которую я считаю самой главной и основной, я скажу, что перед нами совершается крушение одной очень старой веры — веры в возможность земного рая. В этой идее прежняя общественная философия видела свой высший предел, на этом она утверждала силу своих предсказаний и твердость надежд. И вот теперь эта идея отнимается у нее: отнимается ясная цель исканий, теряется из вида близкий, доступный берег. (...)

Общественная философия, которую я имею здесь в виду, сложилась в конце XVIII и в первой половине XIX столетий. Это — философия, которая опирается, с одной стороны, на Руссо, Канта, Гегеля, а с другой — на Конта, Спенсера и Маркса. При всем огромном различии их исходных положений, все эти вожди истекшего века в общественной философии сходились на том, что человечество, по крайней мере в избранной своей части, приближается к блаженной поре своего существования, что впереди его ждет прекрасная эра общего согласия и счастья. Я не хочу утверждать, чтобы и ранее, в предшествующие века, не было подобных верований. Мечта о золотом веке, относимом или к далекому прошлому, или к ожидаемому будущему, есть одно из самых старых человеческих убеждений и вместе с тем одно из самых

Речь, произнесенная на торжественном заседании Психологического общества 21 марта 1910 года. Более подробное развитие тех же мыслей я предполагаю дать во вступительной главе подготавливаемою мною труда «Об общественном идеале».

Γιο

К оглавлению

==410

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

старых человеческих утешений. Но в указанную мною эпоху эта старая идея получила особенно яркий расцвет. Она неразрывно, органически сочеталась со всеми стремлениями и надеждами нового человека, закрепила собою его миросозерцание, обусловила энтузиазм его созидания в сфере общественной. На чем, в самом деле, было основано то пламенное преклонение, те безграничные надежды, с которыми повсюду встречено было наступление демократической эры в конце XVIII века? Откуда та неотразимая привлекательность, которую имели для соседних стран политические движения Франции 30-го и 48-го годов? Ответ на это может быть только один: те поколения, которые связывали с политическими переменами такие безграничные надежды, верили в близкое наступление царства правды, равенства и свободы; они уже видели себя вступающими в обетованную землю общественного идеала. Во вторую половину XIX века прежний политический энтузиазм оказывается уже изжитым. Но почему? Что случилось? Здесь можно указать на целый ряд отдельных неудач и разочарований — на обнаруженные недостатки парламентаризма, представительства, всеобщего избирательного права. Но за всеми этими частными разочарованиями стоит одно основное: перестали верить в чудодейственную силу политических перемен, в их способность приносить с собою райское царство правды и добра.

Но не успел в этом смысле померкнуть идеал политический, как на смену тотчас же выдвинулся социальный идеал: если политические реформы не принесли ожидаемого блаженства, то его надо ждать от более радикального общественного переворота. Перейдя к социализму, как говорят одни, или к анархизму, как думают другие, человечество обретет то, чего так долго и так тщетно искало. Политические идеалы не спасли человечества, но зато его спасут новые, еще не изведанные формы, новые и бесконечно более справедливые уклады жизни. И снова пылкие мечты и горячие надежды, опирающиеся на ту же идею о грядущем земном рае. (...)

Для меня представляется бесспорным, что общественная философия XIX века утверждалась на идее земного рая, но столь же бесспорным мне кажется и другое положение, что теперь эта идея постепенно теряет свою силу. И надо ли этому удивляться? Ведь по существу она стоит в противоречии со всеми новыми данными и научной теории, и моральной философии. Позвольте мне теперь в самых беглых чертах коснуться и этой стороны вопроса.

Прежде всего несомненно, что идея устойчивого райского блаженства, которого люди здесь на земле должны

4l1

==411

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

достигнуть, коренным образом противоречит эволюционному миросозерцанию наших дней. По мере того как принцип эволюции, принцип неустанного и непрекращающегося развития и движения все глубже проникает в общее сознание, становится невозможным поддерживать старую веру в неизменный общественный идеал. (...)

(...) Когда мы анализируем утопию земного рая, мы видим, что она отправлялась от мысли дать человеку безусловное и полное удовлетворение. Не одно материальное счастье здесь имеется в виду, а полная гармония жизни, безусловное равновесие сил, как материальных, так и духовных. От идеальной общественной организации здесь ожидают не только умиротворения людей, но также и устроения их духовной жизни, спасения их от самопротиворечий и внутреннего разлада, от соблазнов и грехов мира. В этом смысле ί каждый общественный идеал, скрыто и открыто опирающий- 1 ся на идею земного рая, в сущности воспроизводит идею средневековой теократии о спасении людей через общество верных. Мы с яркостью видим это и у Руссо с его проектом гражданской религии, и у Гегеля в идее божественного государства, и у Канта в плане спасения человечества истинами позитивизма, и у Маркса в его принципе абсолютной человеческой эмансипации.

Так, общественная проблема совпадает' здесь в сущ- |

ности с религиозной, с проблемой спасения людей от слабо- \ сти и ограниченности их личных сил. Задача ставится так. чтобы найти форму устройства, при которой человек чувствовал бы себя в полной гармонии с общественной средой.

в безусловном и благодатном слиянии с ней.

Но самая постановка этой задачи предполагает, что между личностью и обществом может установиться полная гармония, что между ними возможно безусловное совпадение и единство. Эта идея о гармонии личности со средой и была неразлучной спутницей утопии земного рая, и здесь-то искания наших дней резко обрывают старую традицию. Из бурь и тревог XIX века личность вышла с новым взглядом на свое призвание и свое существо. XVIII век дал ей декларацию неотчуждаемых прав, а XIX век нечто большее — сознание незаменимой, неповторяющейся, своеобразной индивидуальности. Личность вышла из этого века с чувством своей неудовлетворенной тоски, с жаждой высшего идеала, с мыслью о своем противоречии с обществом. Да, это надо при знать: не гармонию, а антимонию личного и общественного начал раскрывают нам искания наших дней. С разных сторон и в различных выражениях выдвигается положение, что меж-

==412

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

ду личностью и обществом нет и не может быть полного совпадения, а есть напротив известное несоответствие, которого нет возможности сгладить или устранить. (...) И понятно, что личность перестает верить в абсолютное значение политики, в спасительное воздействие общественных форм. Она начинает сознавать, что эти формы могут дать только часть того, что ей надо, и как бы ни ослепляли они ее легкостью и удобствами жизни, богатством и роскошью учреждений, чудесами и эффектами техники, утолить внутренний голод души, взыскующей града, они не в состоянии.

Выражая этот вывод еще и другими словами, мы сказали бы, что личность, душевная жизнь личности шире и глубже политики и общественности, и потому спасение и удовлетворение человек должен искать не только в обществе, но прежде всего в себе, в своих собственных силах и средствах. (...) Движение наших дней, кажется мне, приводит не к забвению политики ради морали, а только к требованию их необходимого разграничения. Оно говорит о том, что нельзя человеку во всем полагаться на других и скрывать свою усталость или свою ответственность за несовершенство общественных форм. Но оно говорит также и о том, что если человек не может найти полного удовлетворения в общественных учреждениях, то он не мог бы получить его и без них: они не составляют для него абсолютной цели, но они являются, однако, необходимым и незаменимым средством для того, чтобы идти вперед, по пути нравственного прогресса. (...)

Но в той, как и в другой, области исходным пунктом и конечной опорой является человек и его нравственное призвание. Не вера в земной рай, который оказывается по существу недостижимым, а вера в человеческое действие и нравственное долженствование — вот что ставится здесь пред нами. Не обетованная земля, а непреклонная личность — такова наша последняя опора. Личность, непреклонная в своем нравственном стремлении, неизменно сохраняющая свой идеал при всех поворотах истории, — вот что берется здесь за основу и для общественного созидания. (...)

Печатается по: Новгородце П. И. Соч. М., 1995. С. 340—347.

==413

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

ДЕМОКРАТИЯ НА РАСПУТЬЕ

Со времен Токвиля... в политической литературе неоднократно высказывалась мысль, что развитие государственных форм с неизменной и неотвратимой закономерностью приводит к демократии. (...)

С тех пор как в целом ряде стран демократия стала практической действительностью, она сделалась и в то же время предметом ожесточенной критики. И если прежде самым характерным обобщением политической науки была мысль о грядущем торжестве демократии, теперь таким обобщением надо признать утверждение о неясности ее будущего. Пока демократии ждали, о ней говорили, что она непременно наступит, когда же она наступила, о ней говорят, что она может и исчезнуть. Прежде ее нередко считали высшей и конечной формой, обеспечивающей прочное и благополучное существование; теперь ясно ощущают, что, отнюдь не создавая твердого равновесия жизни, она более чем какая-либо другая форма возбуждает дух исканий. В странах, испытавших эту форму на практике, она давно уже перестала быть предметом страха; но она перестала быть здесь и предметом поклонения. Те, кто ее опровергает, видят, что в ней все же можно жить и действовать; те, кто ее ценит, знают, что как всякое земное установление она имеет слишком много недостатков для того, чтобы ее можно было безмерно превозносить.

В сущности только теперь новая политическая мысль достигает настоящего понимания существа демократии. Но, достигая его, она видит, что демократический строй привел не к ясному и прямому пути, а к распутью, что вместо того, чтобы быть разрешением задачи, демократия сама оказалась задачей. Более спокойные наблюдатели полагают, что прямой путь все же не утерян; более пылкие говорят, что выхода нет, что наступил трагический час.

Таковы мысли и впечатления современного политического сознания, которые я хочу здесь разъяснить. Но прежде всего мне надо установить, что мы будем разуметь под демократией и о какой демократии мы будем говорить. Сделать это тем более необходимо, что это понятие принадлежит к числу наиболее многочисленных и неясных понятий современной политической теории. (...) Любой представитель социализма, отделяющий себя от коммунистической партии, скажет сейчас, что диктатура пролетариата, осуществленная в России, есть полное отрицание демократических начал.

Î-

==414

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

Между тем сами представители русского коммунизма с такой же уверенностью заявляют, что они-то как раз и осуществляют в жизни настоящую реальную демократию, тогда как их противники стоят на точке зрения формальной и призрачной демократии. Такого же рода взаимные упреки слышатся и нередко в других случаях, причем в этих спорах в понятие демократии большей частью вкладывается совершенно различное содержание.

Итак, что же такое демократия? Когда древние писатели, и притом самые великие из них — Платон и Аристотель, отвечали на этот вопрос, они имели в виду прежде всего демократию как форму правления. Они различали формы правления в зависимости от того, правит ли один, немногие или весь народ, и устанавливали три основные формы — монархию, аристократию и демократию. Но и Платон и Аристотель каждую форму правления связывали с известной формой общественной жизни, с некоторыми более глубокими условиями общественного развития. Оба они имели пред собой богатый опыт развития и смены политических форм, и оба видели, что если есть в государстве какая-то внутренняя сила, которою оно держится, несмотря на всяческие бедствия, то формы его меняются. (...) В согласии с Руссо наиболее прочным он считает демократический строй у народов, живущих жизнью простой и близкой к природе. Другие виды демократии кажутся ему более подверженными изменениям, причем самым худшим видом он считает тот, в котором под видом господства народа правит кучка демагогов, в котором нет твердых законов, а есть постоянно меняющиеся предписания, в котором судебные места превращаются в издевательство над правосудием.

Новая политическая мысль внесла значительные осложнения в простоту греческих определений. Древний мир знал только непосредственную демократию, в которой народ сам правит государством чрез общее народное собрание. Понятие демократии совпало здесь с понятием демократической формы правления, с понятием непосредственного народоправства. Из новых писателей это греческое словоупотребление воспроизводит Руссо: и для него демократия есть форма правления, в которой народ непосредственно не только законодательствует, но и управляет. Но, с другой стороны, именно Руссо дал основание теоретическое для того более широкого понимания демократии, которое утвердилось в XIX и XX столетиях. Поскольку он допускал, что с верховенством народа совместимы различные формы правительственной власти —

41Î

==415

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

и демократическая, и аристократическая, и монархическая, — он открыл теоретическую возможность для нового понимания демократии как формы государства, в котором верховная власть принадлежит народу, а формы правления могут быть разные. Сам Руссо считал демократию возможной только в виде непосредственного народоуправства, соединяющего законодательство с исполнением. Те формы государства, в которых народ оставляет за собой только верховную законодательную власть, а исполнение передает монарху или коллегии -немногих, он признавал законными с точки зрения народного суверенитета, но не называл их демократическими. При этом он вообще и ни в каких правовых формах не допускал представительства. В отличие от Руссо позднейшая теория распространила понятие демократии на все формы государства, в котором народу принадлежит верховенство в установлении власти и контроль над нею. При этом допускается, что свою верховную власть, свою «общую волю», чтобы употребить термин Руссо, народ может проявлять как непосредственно, так и через представителей. В соответствии с этим демократия определяется прежде всего как форма государства, в которой верховенство принадлежит общей воле народа. (...)

В этом смысле новая теория пришла к гораздо более сложному представлению о демократии, чем то, которое встречается в древности. Но в другом отношении она не только подтвердила, но и закрепила греческое понимание существа демократии. Выдвинув в качестве общего идеала государственного развития идеал правового государства, новая теория рассматривает и демократию как одну из форм правового государства. А так как с идеей правового государства, как она развивается в новое время, неразрывно соединяется представление не только об основах власти, но и о правах граждан, о правах свободы, то издревле идущее определение демократии как формы свободной жизни связывается здесь органически с самым существом демократии как формы правового государства.

С этой точки зрения демократия означает возможно полную свободу личности, свободу ее исканий, свободу состязания мнений и систем. (...)

(...) Немецкий ученый Кельзен нашел для этой системы отношений удачное новое обозначение, назвав ее системой политического релятивизма. Это значит вот что: если система политического абсолютизма представляет неограниченное господство какого-либо одного политического порядка, а иногда и какой-либо одной совокупности верований и воз-

==416

ИОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

зрений, с принципиальным отрицанием и запрещением всех прочих, то система политического релятивизма не знает в общественной жизни никакого абсолютного порядка и никаких абсолютных верований и воззрений. Все политические мнения и направления для нее относительны, каждое имеет право на внимание и уважение. Релятивизм есть то мировоззрение, которое предполагается демократической идеей. Поэтому она и открывает для каждого убеждения возможность проявлять себя и в свободном состязании с другими убеждениями утверждать свое значение. Демократическая идея требует свободы для всех и без всяких исключений и с теми лишь ограничениями, которые вытекают из условий общения.

Современные теоретики демократии называют ее также свободным правлением, free government. Это показывает, в какой мере понятие свободы неразрывно сочетается с представлением о демократической форме государства и как бы исчерпывает это понятие. Однако мы упустили бы один из самых существенных признаков демократической идеи, если бы не упомянули о свойственном демократии стремлении к равенству. (...)

С точки зрения моральной и политической между равенством и свободой существует наибольшее соотношение. Мы требуем для человека свободы во имя безусловного значения человеческой личности, и, так как в каждом человеке мы должны признать нравственную сущность, мы требуем в отношении ко всем людям равенства. Демократия ставит своей целью осуществить не только свободу, но и равенство; и в этом стремлении ко всеобщему уравнению не менее проявляется сущность демократической идеи, чем в стремлении ко всеобщему освобождению. Идея общей воли народа как основы государства в демократической теории неразрывно связывается с этими началами равенства и свободы и не может быть от них отделена. Участие всего народа, во всей совокупности его элементов, в образовании всеобщей воли

вытекает столько же из идеи равенства, сколько из идеи свободы.

Я исчерпал основные определения демократии, поскольку они необходимы мне для дальнейшего изложения. Я хочу пояснить теперь эти определения со стороны отрицательной, показав, чем не может быть демократия, сколько бы она на это ни притязала. (...)

Современная политическая теория откидывает эти взгляды как наивные и поверхностные и противопоставляет им целый ряд наблюдений и выводов, снимающих с демократии

==417

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

ореол чудесного, сверхъестественного и вводящих ее в ряд естественных политических явлений, в ряд других политических форм. И прежде всего эта теория указывает на чрезвычайную трудность осуществления демократической идеи и на величайшую легкость ее искажений. Припомним, что еще такой великий и прославленный носитель демократической идеи, как Руссо, именно потому, что он горячо любил демократию истинную, находил, что она может быть осуществлена лишь при особо счастливых и исключительных условиях. (...)

Наивная и незрелая политическая мысль обыкновенно полагает, что стоит только свергнуть старый порядок и провозгласить свободу жизни, всеобщее избирательное право и учредительную власть народа, и демократия осуществится сама собой. Нередко думают, что провозглашение всяких свобод и всеобщего избирательного права имеет само по себе некоторую чудесную силу направлять жизнь на новые пути. На самом деле то, что в таких случаях водворяется в жизни. обычно оказывается не демократией, а, смотря по обороту событий, или олигархией, или анархией, причем в случае наступления анархии ближайшим этапом политического развития бывают самые сильные суровые формы демагогиче ского деспотизма. (...)

По существу своему, как мы сказали, демократия есть самоуправление народа, но для того, чтобы это самоуправление не было пустой фикцией, надо, чтобы народ выработал свои формы организации. Это должен быть народ, созревший для управления самим собою, сознающий свои права и уважающий чужие, понимающий свои обязанности и способный к самоограничению. Такая высота политического сознания никогда не дается сразу, она приобретается долгим и суровым опытом жизни. И чем сложнее и выше задачи. которые ставятся пред государством, тем более требуется для этого политическая зрелость народа, содействие лучших сторон человеческой природы и напряжение всех нравственных сил.

Но эти же условия осуществления демократии вытека ют и из другого ее определения как системы свободы, ка: политического релятивизма. Если демократия открывает широкий простор свободной игре сил, проявляющихся в обще стве, то необходимо, чтобы эти силы подчиняли себя некоторому высшему обязывающему их началу. Свобода, отрицающая начала общей связи и солидарности всех членов общения, приходит к самоуничтожению и к разрушению основ государственной жизни.

==418

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

Наконец, те же требования известной высоты нравственного сознания народа вытекают и из свойственного демократии стремления к равенству. Подобно страсти к свободе и страсть к равенству, если она приобретает характер слепого стихийного движения, превращается в «фурию разрушения». Только подчиняя себя высшим началам, и равенство, и свобода становятся созидательными и плодотворными основами общего развития. (...)

Степень отдаленности современных демократий от демократического идеала познается в особенности в одном очень существенном пункте, а именно в вопросе о фактическом осуществлении народовластия. Руссо, конечно, был прав, когда с понятием истинной демократии он соединял живое и непосредственное участие всего народа не только в законодательстве, но и в управлении, когда он утверждал, что система представительства есть отступление от народовластия в строгом смысле этого слова. Но в то же время он прекрасно понимал, насколько трудно провести в жизнь подлинную демократическую идею; ибо, как говорил он, «противно естественному порядку, чтобы большинство управляло, а меньшинство было управляемо». И действительно, в демократиях с естественной необходимостью над общей массой народа всегда выдвигаются немногие, руководящее меньшинство, вожди, направляющие общую политическую жизнь. Это давно замеченное и притом совершенно естественное явление, что демократия практически всегда переходит в олигархию, в правление немногих. (...)

Мы не будем здесь говорить о тех демократиях, которые, присваивая себе иногда это наименование, по существу являются самыми настоящими олигархиями. Таковы латинские республики Центральной Америки, политическая история которых сводится к постоянному круговороту революционных изменений, где одна олигархия силой сменяет другую.

Конечно, утверждение, что чистый принцип демократии никогда не может быть осуществлен, должно быть ослаблено замечанием, что и другие государственные формы никогда не осуществляются в чистом виде. Когда сейчас сторонники демократии разбирают ее недостатки, они указывают, что эти же или какие-нибудь другие недостатки свойственны и другим формам. (...)

Но этого мало. Современная наука должна признать и еще одно существенное положение, на котором мы должны теперь остановиться. И там, где демократии существуют уже десятки лет, где они проявили способность противостоять

==419

НОВГОРОДЦЕВ ПАВЕЛ ИВАНОВИЧ

величайшим опасностям и обнаружили удивительную доблесть граждан, как это было во времена недавней мировой войны, они переживают сейчас какое-то внутреннее недомогание, испытывают какой-то серьезный кризис. (...)

Эти заключения чрезвычайно знаменательны. В противоположность политическому оптимизму недавнего прошлого, когда казалось, что демократия есть нечто высшее и окончательное, что стоит только достигнуть ее, и все остальное приложится, теперь приходится признать, что демократия, вообще говоря, есть не путь, а только распутье, не достигнутая цель, а проходной пункт. От правых и левых, от крайних и умеренных, как это имеет место особенно во Франции, мы нередко слышим: нет, это не то, не то. Более спокойные англичане, согласно темпераменту своей расы, не отказываются так легко от старых симпатий, они скорее присматриваются и вдумываются, чем исходят в страстной критике и ожесточенных нападках. Но взвешивая условия, к которым привела демократия, и они говорят: это распутье, это опушка леса с неизвестно куда расходящимися тропинками. Они надеются, что прямой путь еще не утерян; но в то же время они видят, что уводящие в сторону перекрестные пути таят

в себе великие соблазны.

Я думаю, что в этом ощущении и сознании положения, к которому привела современная демократия, .как распутья, заключается весьма глубокая интуиция, весьма тонкое восприятие самого существа демократии. Поскольку демократия есть система свободы, есть система политического релятивизма, для которого нет ничего абсолютного, который все готов допустить — всякую политическую возможность, всякую хозяйственную систему, лишь бы это не нарушало начала свободы, — она и есть всегда распутье; ни один путь тут не заказан, ни одно направление тут не запрещено. (...)

Своими широчайшими перспективами и возможностями демократия как будто бы вызвала ожидания, которых она не в силах удовлетворить. А своим духом терпимости и приятия всех мнений, всех путей она открыла простор и для таких направлений, которые стремятся ее ниспровергнуть. Она не могла быть иною, ибо в этом ее природа, ее преимущество. Но этой своей природой и этим своим преимуществом она могла удовлетворить лишь некоторых, а не всех. У людей всегда остается потребность продолжать любую действительность до бесконечности абсолютного идеала, и никаким устройством государства их нельзя удовлетворить. (...)

В свое время Маркс подал пример решительного отрицания идеи свободного государства и осмеял верование

Ϊ-

К оглавлению

==420

«вульгарной демократии», которая видит в демократической республике тысячелетнее царствие и не имеет никакого предчувствия о том, что именно в этой последней государственной форме классовая борьба будет окончательно разыграна. Он отвергал демократию во имя нового порядка, освобожденного от колебаний свободы и поставленного на почву норм твердых и непререкаемых, связей безусловных и всеобщих. Тут очевидно движение от демократическою распутья, от духа критики и терпимости, от широты и неопределенности релятивизма к твердому пути социализма, к суровой догме, к абсолютизму рациональной экономической организации. Исходя из иных мотивов, но с точки зрения формальной, в том же направлении движется и консервативная мысль, которая также требует большей определенности и авторитетности, большей твердости и святости государственного порядка. (...)

Надо ли прибавлять, что и анархизм, хотя он критикует демократию с точки зрения ее же собственного принципа свободы, но доведенного до конца, до последнего предела и связанного с идеей беспощадной социальной революции. также ищет большей определенности, большей последовательности. Для него демократия плоха тем, что это все еще государство, что движение свободы останавливается здесь на половине пути, между тем как ему нужна свобода полная и безграничная.

(...) Но если дать себе отчет в основных принципах демократии и социализма, то необходимо прийти к заключению, что речь идет тут о двух совершенно различных системах мысли и жизни, сближающихся лишь в некоторых внешних признаках и резко расходящихся в их внутреннем существе. Демократия, которая последовательно вступила бы на путь социализма и решила бы заменить политическую централизацию экономической, должна была бы отказаться от некоторых самых существенных начал и учреждений. И прежде всего она перестала бы быть системой свободы и, вместе с новой сущностью, должна была бы усвоить и новое наименование...

Печатается по: Новгородцев П. И. Соч. М., 1995. С. 388—404.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Новгородцев П. И. Значение философии. Б. м., 1903; Он же. Об общественном идеале. 3-е изд. Б. м„ 1921.

==421

00.htm - glava29

петражицкий лев Иосифович

(1867—1931) —правовед, теоретик права. С 1897г.—приват-доцент, а затем профессор Петербургского университета. В 1898—1918гг. возглавлял кафедру энциклопедии и философии права. Принимал участие в деятельности партии Народной свободы, был депутатом I Государственной Думы и за подписание Выборгского воззвания приговорен к 3 годам тюремного заключения. В 1918 г. эмигрировал из России. Руководил кафедрой социологии права в Варшавском университете. Модернизацию теории права Петражицкий тесно связывал с усвоением современной юриспруденцией идей психологической и политической наук. Он настаивает на необходимости создания новой отрасли юриспруденции — политики гражданского права, целью которой является разработка идеальной,. нормативной модели права. Политика гражданского права должна также регламентировать правовую мотивацию, учитывая особенности человеческой психики. Если в своих поступках мы руководствуемся представлениями об обязанностях не только своих, но и других, можно говорить о праве, т. е. правом является все то, что мы мыслим как право. Наряду с этим интуитивным правом существует позитивное (господствующее в данном обществе), а также официальное (признаваемое государством) право. Петражицкий разработал типологию мотиваций правового поведения. Он различал «социально-служебное» право как право централизации, интеграции общества, основанное на представлениях об общественном долге, и право «децентрализации», право обособления и противостояния обществу, вытекающие из психологических установок, которые приобретают значимость социального императива для каждого индивида в отдельности. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

Î-

==422

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

ОЧЕРКИ ФИЛОСОФИИ ПРАВА

Глава ОПРЕДЕЛЕНИЕ И ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРАВА

§ 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Первая проблема науки гласит : что такое право? Для решения этого вопроса (для установления и определения понятия права) мы должны найти 1) общие и отличительные и притом 2) существенные (основные) признаки явлений права.

1. Отыскав общие и отличительные признаки права, т. е. такие признаки, которые, с одной стороны, свойственны всем явлениям права, с другой стороны, несвойственны, чужды прочим явлениям, мы определим объем понятия права, укажем, какие явления этим понятием обнимаются, какие к нему не относятся.

От успешного решения этой задачи зависит определение фундамента и годного материала, без которых немыслимо возведение прочного здания нашей науки. (...)

2. Требуется отыскание таких признаков, которые бы были не только общими и отличительными, но вместе с тем и существенными для правовых явлений, которые бы правильно определили не только объем, но и содержание права. (...)

Если правильно определено существо данной категории явлений, если открыто их существенное, основное свойство, то наука этим обрела средство для объяснения и классификации вторичных, побочных характерных явлений, свойственных данной области исследования. Она имеет возможность объяснить их как естественные, или необходимые, следствия основного свойства (объяснительная сила основного признака) и классифицировать их по отношению к основному признаку (классификационное значение основного признака). Мало того, знание существенного свойства дает науке возможность открывать путем дедукции такие касающиеся данной категории явлений истины, которые еще не были добыты путем опыта и наблюдения; она может дедуктивно предвидеть такие факты, которые еще не были подмечены, ускользнули прежде от внимания исследователей (творческая сила основного признака). (...)

Из вышесказанного очевидно, что определение существа права есть не только первая, но и основная, существенная задача науки права.

4Ϊ3

==423

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

Исполнена ли она?

К сожалению, нет. Она до сих пор остается задачей, нерешенной проблемой, так что наука права до сих пор лишена такого прочного фундамента и того животворящего света, о которых говорили выше. Попыток ее решения было сделано, конечно, бесчисленное множество. Гениальнейшие представители человеческой мысли, как великие философы, так и корифеи юриспруденции, трудились над ее решением. Но сфинкс существа права остался и по сей день сфинксом.

Ни одно из бесчисленных определений права не получило санкции науки и не признано общим фундаментом для возведения научного здания. Ни одно из них не сделалось даже «господствующим мнением». И теперь можно сказать: «Юристы еще ищут определения для своего понятия права» (Кант). Этот факт сам по себе еще не доказывает, конечно, чтобы вся накопившаяся с течением времени коллекция определений права состояла исключительно из ошибок и заблуждений, чтобы в куче мусора неудачных определений не обреталась жемчужина истины. Но он свидетельствует во всяком случае о том, что ни одному из исследователей существа права не удалось доказать правильности своего мнения, сообщить ему научную достоверность, научную очевидность; и если в каком-либо из предложенных определений и кроется верная мысль, то она представляет только интуитивно удачную догадку, но не возведена еще в научную истину в собственном смысле, не составляет научного решения вопроса; ибо не всякое в действительности правильное изречение о чем-либо обладает полною научною ценностью, а только такое, которое научно обосновано. (...)

Для признания существа права неразрешимой загадкой необходимо было бы доказать, что нет доступного человеческим познавательным способностям материала для решения проблемы, что такой материал не существует, или же если он существует, то находится вне границ нашего восприятия (трансцендентен для нашего познания, метафизичен); необходимо было бы гносеологически (на основании данных о средствах и границах познания) обосновать недоступность проблемы для человеческого интеллекта.

Но это не доказано * и доказано быть не может, ибо материал для решения вопроса о существе права существует,

Такого доказательства, конечно, нет в изречении, что вопрос о существе права «находится в теснейшей связи с глубочайшими проблемами человеческого знания» и т. п.

Î-

==424

ПЕТ^АЖЙЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

и он вовсе не является трансцендентным. Этот материал состоит в следующем: 1. Основным, вполне достоверным и непосредственно нам данным материалом для познания существа права являются наши внутренние психические акты.

Дело в том, что право есть (этого никто не отрицает) явление не внешнего, материального мира, как, напр., камень, дерево, а явление духовного мира, психическое явление, явление нашей души; поэтому с природой его непосредственно познакомиться мы только и можем (но зато можем познакомиться непосредственно и достоверно, не только так, как с камнем или деревом) в нашей душе, т. е. путем наблюдения, сравнения, анализа наших же собственных душевных состояний и движений.

2. Наши внутренние, психические акты (напр., гнев, радость, желание) бывают причиною разных телодвижений (или воздержания от таковых). Сюда, в частности, относятся те телодвижения, которые' мы производим с целью сообщить другим какое-либо наше психическое состояние или движение (мимика, произношение или написание слов). По аналогии, наблюдая такие же действия со стороны других, мы заключаем, что они вызваны такими же причинами, как соответственные наши действия, т. е. что в основе их лежат такие же психические акты.

Мы таким образом (слушая или читая чужую речь, наблюдая чужие действия) можем косвенно (путем заключения по аналогии) познавать и психические явления в душе других людей. Поэтому и материал для познания права как особой области человеческой психики доставляет нам также наблюдение за действиями, слушание или чтение речи других и т. д.

3. Поэтому, наконец, сюда относятся и всякого рода сообщения, повествования и иные источники сведений о действиях, речах других, исторические памятники, письма путешественников и т. д. (...)

Указанный материал не только не может быть сочтен трансцендентным для нашего познания, но, напротив, является более чем доступным, ибо непосредственно и с абсолютною достоверностью нам данным*. Сомнение в доступности вопроса о природе права человеческому познанию

По аналогии с декартовским «cogito, ergo sum» [мыслю, следовательно, существую.— Сост.] можно сказать: jus mihi inest, ergo sum: я сознаю в себе право (правовые психические акты), стало быть, я существую.

4Î5

==425

ПЕТРАЖИЦКИЙ 'ЛЕВ 'ИОСИФОВИЧ

не возникло бы вовсе, если бы был уяснен вопрос о данных для решения проблемы.

Печатается по: Петражицкий Л. И. Очерки философии права. · Выпуск первый. СПб., 1900. С. 1—10.

ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ ПРАВА И НРАВСТВЕННОСТИ

ОСНОВЫ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

(...) Существующую систему юридических наук, посвященную историческому и практическо-догматическому изучению действующего положительного права, желательно и необходимо пополнить построением науки политического права (законодательной политики) как особой дисциплины, служащей прогрессу и усовершенствованию существующего правопорядка путем научной, методической и систематической разработки соответственных проблем.

Создание такой науки не было бы в существе дела совсем новым, не имеющим прецедента в истории наук, изобретением, а скорее, лишь восстановлением того дуалистического деления правоведения, которое существовало в эпоху школы так наз. естественного (разумного, идеального, философского) права. Значение науки естественного права как самостоятельной систематической дисциплины наряду с позитивно-правовой юриспруденцией именно заключалось в исполнении той важной и высокой миссии, которой должна служить будущая наука политики права и которая оказывается не под силу практическо-догматической юриспруденции, посвященной толкованию и систематической обработке действующего положительного права для потребностей практики, — не под силу уже самой природе и назначению этой юриспруденции.

Вследствие разных недоразумений относительно смысла и значения учений естественного права и разных других обстоятельств, в том числе политической реакции после французской революции и падения этических идеалов, в начале девятнадцатого столетия произошло внезапное падение и уничтожение школы естественного права, и с этого времени

Î-

==426

историческая и практическо-догматическая разработка позитивного права признавалась единственно возможной наукой в области права.

Это крупное и печальное историческое недоразумение повело, между прочим, к тому, что правоведение и другие касающиеся общественного строя науки — государственные науки, политическая экономия — оказались лишенными принципиального и идеального руководства и частью занялись исторической и догматической микроскопией, частью же впали в поверхностно-утилитарное, «практическое» в вульгарном смысле этого слова направление, лишенное общих принципов, идей и идеалов. (...)

Такое направление юридических и государственных наук неизбежно оказывает весьма печальное влияние на законодательную и вообще государственную политику и на правосудие и вообще отравляет и деморализует общественную жизнь и народную психику. (...)

У школы естественного права не было в распоряжении системы научных посылок и научного метода, необходимых для достижения научно обоснованных правно-политических положений, и даже не было сознания, в чем должны состоять эти посылки и каков должен быть метод нравно-политического мышления.

При этих условиях, в частности, и в особенности при отсутствии сознательно-научного метода мышления, не может быть речи о существовании науки в полном смысле этого слова и о научности соответственных рассуждений и построений.

В этом смысле и во время школы естественного права не существовало политики права как науки, т. е. не было дисциплины, которая, исходя из посылок, признанных путем научного исследования пригодным основанием для решения правно-политических проблем, и применяя сознательно-научный метод мышления, строила бы систему научно обоснованных правно-политических положений.

Создание такой науки — дело коллективной работы будущего, а первое условие для этого — выяснение природы посылок и метода научного правно-политического мышления.

Существо правно-политических проблем сводится к научно обоснованному предопределению тех результатов, наступления которых следует ожидать в случае введения известных правоположений, и к выработке таких начал, введение коих путем законодательства (или иным путем, напр., в международной области) в систему действующего права

42~?

==427

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

сделалось бы причиной известного желательного эффекта. Поэтому в основу научной политики права должно быть положено изучение причинных свойств, причинного действия права вообще и разных его видов и элементов в частности.

Право есть психический фактор общественной жизни, и оно действует психически. Его действие состоит, во-первых, в возбуждении или подавлении мотивов к разным действиям и воздержаниям (мотивационное или импульсивное действие права), во-вторых, в укреплении и развитии одних склонностей и черт человеческого характера, в ослаблении и искоренении других, вообще в воспитании народной психики в соответствующем характеру и содержанию действующих правовых норм направлении (педагогическое действие

права).

Сообразно с этим задача политики права заключается; 1) в рациональном направлении индивидуального и массового поведения посредством соответственной правовой мотивации, 2) в совершенствовании человеческой психики, в очищении ее от злостных, антисоциальных склонностей, в насаждении и укреплении противоположных склонностей.

Действующая в каждый данный момент система правовых норм является преходящею ступенью социального воспитания и должна быть по мере выполнения своей воспитательной функции заменена другой системой правового импульсивного и педагогического воздействия, приспособленной к уже достигнутому уровню психики. Идеалом является достижение совершенно социального характера, совершенное господство действенной любви в человечестве.

Эти правно-политические положения находят подтверждение в истории права и со своей стороны проливают свет на историю человеческих учреждений. Основная тенденция исторического процесса образования и изменения правовых учреждений и их систем заключается в таком (бессознательном) приспособлении системы правовой мотивации и педагогики к данному состоянию народной психики, что путем психического воздействия соответственной правовой системы индивидуальное и массовое поведение и развитие народной психики направляется в сторону общего блага. Так как под влиянием постоянного психического воздействия права (и других факторов социально-психической жизни, в особенности нравственности) народный характер неизбежно изменяется, становится лучше, приспособленнее в социальном отношении, то соответственно с этим изменяется и право, приспособляясь к стоящей уже на более высоком

Î-

==428

ПЕТРАЖИНКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

уровне народной психике. Так, позднейшие правовые системы требуют и достигают от граждан большего в смысле социально-разумного поведения, чем предшествующие, более примитивные системы права, и достигают уже раньше требуемого поведения путем воздействия на более высокие стороны человеческого характера; поскольку же дело идет о том же поведении и той же качественно мотивации, например, о действии путем страха, постепенно ослабляется напряжение соответственного психического давления, напр. жестокость наказаний и т. д. Объясняется это тем, что позднейшие правовые системы играют свой психический концерт на лучших, более социальных человеческих душах, чем более ранние, рассчитанные на более примитивную, менее доброкачественную психику. Историю человеческих учреждений, в частности, напр., социально-экономических организаций, только и можно понять путем анализа соответственных правовых систем (напр., системы рабства, либерально-капиталистические системы, зачатков системы социализации народного хозяйства) с точки зрения их мотивационного и педагогического значения.

Миссия будущей науки политики права состоит в сознательном ведении человечества в том же направлении, в каком оно двигалось пока путем бессознательно-эмпирического приспособления, и в соответственном ускорении и улучшении движения к свету и великому идеалу будущего.

Из предыдущего вытекает, что политика права есть психологическая наука.

Теоретическим базисом ее должно быть общее психологическое знание факторов и процессов мотивации человеческого поведения и развития человеческого характера и специальное учение о природе и причинных свойствах права, в частности учение о правовой мотивации и учение о правовой педагогике.

Основным методом правно-политического мышления является психологическая дедукция, умозаключение на основании подлежащих психологических посылок относильно тех психических — мотивационных и педагогических — последствий, которые должны получаться в результате действия известных начал и институтов права, или относительно тех законодательных средств, которые способны вызвать известные желательные психические — мотивационные и педагогические — эффекты. Поскольку в известных областях и пределах наряду с психологической дедукцией возможно применение и индуктивного метода, конечно, политика права должна пользоваться и этим методом для проверки правильности дедуктивных выводов...

42"5" ·%,.

==429

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

Изложенные положения, подкрепленные многочисленными специальными правно-политическими исследованиями для доказательства возможности и успешности их применения на деле, встретили сначала со стороны критики скептическое и отчасти решительно отрицательное отношение. (...) По поводу предложения основания особой науки политики права говорилось о возвращении к ошибкам и иллюзиям естественного права; положение о воспитательном значении права и соответственном идеале политики права было названо капитальным заблуждением, принципиально противоречащим самой природе и задаче права, которое служит охране и осуществлению в пределах справедливости эгоизма, личных интересов граждан, а не бескорыстному самопожертвованию, любви и т. д.

Но с течением времени положение изменилось. Идея возрождения естественного права в смысле создания учения о желательном праве, построения науки политики права, находит все большее количество сторонников и, можно сказать, приобрела уже право гражданства в науке... (...) Формула определения смысла и назначения права «охрана интересов», вытеснившая постепенно прежде господствовавшую формулу «осуществление свободы» и приобретшая в правоведении характер общего лозунга и бесспорной аксиомы, постепенно уступает место иному, более 'идеальному пониманию значения и задачи права, в частности идее воспитания и.приближения к идеалу человечества... (...)

Но к сожалению, дело ограничивается общими положениями и программными лозунгами, а реального осуществления, плодотворного применения этих положений не видно. Не только дело построения политики права на научно-психологической почве не двигается вперед, но даже не достигнуто никаких реальных успехов в области необходимых предварительных работ, в области психологического изучения природы и причинных свойств права.

Между прочим, в некоторых сродных с правоведением областях человеческого знания и исследования, напр. в области науки о нравственности и эстетики, сознание необходимости психологического изучения подлежащих явлений появилось уже давно, гораздо раньше, чем в науке о праве. Тем не менее и здесь не видно реального прогресса познания. В частности, сама природа нравственных и эстетических явлений остается до сих пор невыясненною и в высшей степени спорной и различно толкуемой.

Вообще психология, т. е. существующие психологические учения, оказывается фактически лишенною оплодотворя-

Гзо

К оглавлению

==430

НЕТРАЖИЦКИЙ ЛЁВ ИОСИФОВИЧ

ющей силы и способности проливать свет в области наук, касающихся разных сторон психической жизни (так называемых Geisteswissensehaften '). (...)

Часть I

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ТЕОРИЙ ПРАВА И НРАВСТВЕННОСТИ

Глава II

ОБ ИЗУЧЕНИИ КОНКРЕТНЫХ ПРАВОВЫХ ЯВЛЕНИЙ

§ 3. НАУЧНЫЙ МЕТОД ИЗУЧЕНИЯ ПРАВОВЫХ ЯВЛЕНИЙ И ИХ ЭЛЕМЕНТОВ

Основной метод изучения явлений как физического, так и духовного мира состоит, как уже упомянуто выше, в наблюдении.

Из вышеизложенного видно, что правовые явления происходят и могут быть находимы для наблюдения не там, где они нам вследствие своеобразного (подлежащего ниже психологическому объяснению) оптического обмана кажутся наличными, когда мы переживаем разные правовые суждения, когда мы разным человеческим или нечеловеческим существам или целым их классам приписываем обязанности, права и т. д., а так сказать, значительно ближе, здесь же у нас, в нашем сознании, в сознании того, кто в данную секунду переживает такие мысли. Освобождение от этого оптического обмана относительно сферы действительного нахождения правовых явлений и их элементов как реальных феноменов устраняет громадную область (мнимого) нахождения и (мнимо) возможного исследования правовых явлений и громадное количество (мнимых) правовых явлений и их элементов; даже когда правовая мысль состоит в приписывании всем людям известных обязанностей и прав по отношению ко всем людям, то имеется налицо лишь один правовой феномен — в сознании мыслящего так, а не миллиарды миллиардов правовых явлений и их элементов, рассеянных по всей поверхности земли.

Несмотря на столь значительное уменьшение количества правовых явлений и сферы их бытия по сравнению

43Î

==431

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

с господствующим учением, несмотря на признание всего того необозримого множества разных правовых происшествий, состояний и т. п., в существование коих верит это учение, продуктами недоразумений, все-таки и с нашей точки зрения количество правовых явлений и сфер их бытия оказывается немалым.

А именно с этой точки зрения оказывается, что сфер бывания правовых явлений столько, сколько живых существ, способных к переживанию и переживающих соответственные психические акты, а число правовых явлений равняется числу

этих переживаний. (...)

Как бы то ни было, количество правовых явлений и сфер их бытия и в том случае, если сдать в архив человеческих заблуждений все то, чем наполнен фантастический мир современной теории права, и обратиться к фактам, к подлинным, действительно сущим (бывающим) правовым феноменам,— окажется весьма большим. Но это количество приходится подвергнуть опять громадному сокращению, поскольку дело идет не о бытии правовых явлений как таковом, а об их непосредственном и достоверном познании и изучении путем наблюдения.

Дело в том, что за отсутствием у нас способности видеть, вообще наблюдать то, что происходит в чужой душе (в сознании других), для нашего наблюдения· абсолютно недоступны, совсем закрыты все сферы бытия правовых феноменов (как и вообще всех психических феноменов), кроме одной, кроме нашей же собственной психики, кроме сознания

нашего «я».

Отсюда следует, что надлежащим и единственно возможным приемом наблюдения правовых явлений следует признать метод самонаблюдения, интроспективный метод.

Под интроспекцией, или самонаблюдением в общем смысле, следует разуметь как обращение внутреннего внимания на подлежащее изучению психическое явление во время его переживания, самонаблюдение в тесном смысле (например, наблюдение голода, жажды, зубной боли и т. п. во время переживания этих психических явлений), так и внутреннее наблюдение представлений, «образов» прежде пережитых актов данного рода (воспоминаний, например, вчерашней

зубной боли).

Всякое наблюдение, в том числе и субъективное, интроспективное, может быть простым или экспериментальным. Под экспериментальным методом следует разуметь наблюдение, осложненное умышленным воздействием на подле-

Ϊ-

==432

ПЕТРАЖИЦКИЙ ЛЕВ ИОСИФОВИЧ

жащие наблюдению явления применением особых средств для их вызова, изменения и прекращения. Если дело идет о воздействии на подлежащие внутреннему, субъективному наблюдению явления, то имеется налицо экспериментальное самонаблюдение, интроспективно-экспериментальный метод. (...)

Все указанные разновидности интроспективного метода вполне применимы и при изучении правовых явлений.

В состав правовых явлений входят в качестве существенного элемента такие психические акты (моторные возбуждения, см. ниже), которые в обыденных случаях правовых переживаний обладают слабою интенсивностью и протекают незаметно или во всяком случае трудно поддаются наблюдению. Так как без знания этого существенного элемента правовых явлений не может быть и знания того, что такое собственно право, каковы его свойства, как и почему оно влияет на наше поведение в качестве мотива и т. д., то в высокой степени важно достигнуть такого повышения интенсивности этих актов, при котором они становятся заметными и поддаются изучению. И вот особенно здесь может оказать ценные услуги экспериментальный метод, в том числе эксперименты, аналогичные приведенным выше в виде примеров: чтение таких повестей, романов, газетных отчетов и т. п., где живо изображаются случаи «возмутительного» произвола и попрания чьего-либо несомненного и «святого» права, отказы в удовлетворении справедливейших правопритязаний и т. п.; живое представление себя самого в положении подвергающегося сильному искушению отрицать и оспаривать или иным образом «попрать» несомненное и «священное» право другого или живое представление себя самого в качестве жертвы возмутительного произвола и правонарушения; услуги друзей, состоящие в доведении нас (для экспериментальных целей) до правового воодушевления или «кипения» и негодования, и проч.; такие и т. п. экспериментальные средства могут доставить нам возможность наблюдать и изучать подлежащие, специально свойственные праву психические акты в разных формах и степенях интенсивности — вплоть до бурного волнения.

Путем таких же экспериментов можно, между прочим, ознакомиться со сходными моторными раздражениями, свойственными нравственности, а путем сопоставления результатов тех и других экспериментов познать (доселе неизвестное, см. ниже) различие нравственности и права.

Интроспективный метод, простое и экспериментальное «самопознание», является не только единственным средством

4Ϊ3

==433

ПЕТРАЖИЦКИЙ' ЛИВ ИОСИФОВИЧ-

наблюдения и непосредственного и достоверного познания и изучения правовых (как и нравственных) явлений, но и таким средством, без которого вообще исключена всякая возможность какого бы то ни было познания правовых (и нравственных) явлений.

Вообще нашему познанию доступны только те категории психических явлений, которые изЕестны нам из истории нашего духовного я, с которыми мы потому знакомы, что мы сами их переживали; а прочие категории психических явлений (может быть, их очень много) абсолютно недоступны нашему познанию. (...)

То же относится и к правовым явлениям. Человек, страдающий абсолютным правовым идиотизмом, т. е. полной неспособностью к переживанию правовых психических актов, был бы лишен всякой возможности познать, что такое собственно право, и понимать вызываемые правом человеческие поступки. Слыша слово «право» и видя, что в обществе человеческом много делается со ссылкою на «право», на то, что так полагается по «праву» и т. п., он бы, может быть, сочинил себе особое толкование на свой лад этих выражений и поступков, напр. предположил бы, что здесь дело идет о повелениях, издаваемых сильными в своем интересе по адресу слабых и беззащитных, с надлежащими угрозами на случай неповиновения, и об исполнении этих грозных приказов со стороны слабых по соображениям целесообразности (во избежание осуществления угрозы), как это, напр., бывает между разбойниками и безоружными путешественниками, — но это не имело бы решительно ничего общего со знанием того, что такое право.

Подобное же незнание или ошибочное толкование природы разных категорий психических процессов и непонимание смысла и мотивов соответственных человеческих поступков возможно и со стороны не страдающих никакими психическими недостатками лиц и даже выдающихся мыслителей и ученых — в случае незнания, где и как можно познать данного рода явления, и применения вместо надлежащего метода (интроспекции) ненадлежащего или произвольного составления формул и теорий вне каких бы то ни было научных методов исследования (в каковом положении относительно права находится правоведение, вследствие указанного выше оптического обмана). (...)

(...) Важной задачей будущего научного изучения правовых феноменов является возможно тщательное изучение разных родов внешних проявлений правовых переживаний, от-

==434

00.htm - glava30

павлов-сильванский николай павлович

(1869— 1908) — русский историк. Окончил в 1892 г. историко-филологический факультет Петербургского университета, был оставлен при кафедре русской истории для подготовки к профессорскому званию. Одновременно поступил на службу в Архив Министерства иностранных дел. Случайный провал на магистерских испытаниях (1895) закрыл для него возможность профессорско-преподавательской деятельности в государственных университетах. С 1899 г. работал в Государственном архиве Министерства иностранных дел. В 1905—1907гг. преподавал курс русской истории в Высшей вольной школе П. Ф. Лесгафта. С 1907г.—профессор кафедры истории русского права Высших женских курсов. В 1908 г. скоропостижно умер от холеры. Политические воззрения Павлова-Сильванского сблизили его с кадетами, но в ходе революции 1905— 1907 гг. проявились и его демократические симпатии. На формирование его научных взглядов большое влияние оказали работы С. М. Соловьева, О. Конта. В 90-х гг. испытал влияние социологических идей легального марксизма. Павлов-Сильванский исследовал преимущественно историю Древней Руси, реформы Петра I, а также историю общественной мысли XVIII—XIX вв. Он доказал наличие в истории русского общества особого феодального периода его развития, однотипного с феодальным строем стран Западной Европы. Время господства феодализма на Руси — XIII — XV вв. XVI — XIX вв. — период государственной истории России. В истории русской государственности Павлов-Сильванский выделял этапы господства московской сословной монархии (до Петра I) и абсолютной монархии. Оба этих типа государственной власти он считал надклассовыми. С 1861 г., по мнению Павлова-Сильванского, начался переход от старого, сословного, ^

==436

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

строя к новому, свободному гражданскому порядку. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.).

ФЕОДАЛИЗМ В РОССИИ

ФЕОДАЛИЗМ В ДРЕВНЕЙ РУСИ

Глава вторая СЕНЬОРИАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ УДЕЛЬНОГО ПОРЯДКА

I. ВСТУПЛЕНИЕ

§ 13. АРИЙСКОЕ РОДСТВО РУССКОГО ПРАВА С ГЕРМАНСКИМ И СИМВОЛИЗМ

(...) В области уголовного права, судопроизводства и права гражданского древнейшие русские порядки отличаются разительным сходством с правом германским. По части уголовного права мы находим в Русской Правде не только кровную месть, свойственную всем первобытным народам, в том числе и неарийского корня, но и всю систему наказаний, известную германским варварским «правдам»: и виру, и денежные пени за телесные повреждения. В судопроизводстве находим у нас одинаково с Германией и ордалии (испытание водой и железом), и судебный поединок (поле), и свод, и послухов-соприсяжников (conjuratores). В гражданском праве — и одинаковые брачные обряды, покупку и умыкание жен, и рабство неоплатного должника, и родовое владение землей. (...)

Имея в виду это родство нашего древнего права с германским, читатель уже не удивится, встретив в средневековом нашем порядке не только учреждения одинаковые с германскими, но и одинаковые термины. Мы выясним ниже, например, что наша средневековая община не только была одинакова по существу своего устройства с германской, но и называлась одинаково с нею миром (universitas), что выборный представитель ее назывался у нас и в Германии одинаково сотским (centenarius). Мы найдем, например, в отношениях владельческих крестьян к господам тот же отказ (désaveu), что и на Западе; найдем, что они платили

43Ï

==437

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

одинаково с немецкими и французскими крестьянами особые пошлины: дар (donum) и подымное (fumagium) — и выходные свадебные пошлины (maritagium) и что эти свадебные пошлины у нас, как в Германии, уплачивались первоначально мехом и рубашкой или полотенцем (убрусом). Мы найдем, что отношения наших бояр к князю не только по существу были одинаковы с отношениями вассалов к сюзеренам, но и обозначались одним термином: служить (servire), служба (servitium), слуга (vassus); что земля, данная «слуге», у нас называлась жалованьем, т. е. словом, тожественным по смыслу с западным «beneßcium»; наконец, что свободный договор боярской службы закреплялся у нас обрядом челобитья, точно соответствующим вассальному коленопреклонению и вручению, из которых состояла известная коммендация, или оммаж.

II. ВОЛОСТНАЯ ОБЩИНА

§ 16. ГЕРМАНСКАЯ МАРКОВАЯ ОБЩИНА

(...) Основная черта средневековой и немецкой и вообще европейской общины — широко развитое самоуправление. Власть в общине принадлежит выборному старосте, который назывался в Германии сотским, цендером или шульцем, и общему собранию правомочных членов общины. Это собрание было такою же мирскою сходкою, какие существуют и в наше время в русской общине. Марковые собрания так же, как мирские сходки, созывались старостою в некоторых местах регулярно, в некоторых по мере надобности; решения должны были быть единогласными, и староста всецело был подчинен собранию. Совокупность членов общины называлась в Германии, так же как у нас, миром (universitas).

Общине принадлежало, так же как у нас, право самостоятельной раскладки податей, которые налагались общей суммой на всех общинников. Староста и мир разверстывали подати по дворам, или гуфам, соответственно владениям каждого самостоятельного дворохозяина.

Марковая община имела также большие судебные права. Низший суд, так же как низшее управление, подлежал всецело ее ведению; что же касается высшего суда, то община имела право участия в суде представителей государственной власти: графы судили совместно с выборными шеффенами, судебными заседателями или присяжными.

Эта самоуправляющаяся община с правами мирской раскладки податей и мирского суда была также обыкновенно

==438

ПАВЛОВ<!ИЛКВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

и общиною церковной. На общие средства марки строились и содержались церкви, и с церковною мирскою кассою соединялись дела благотворения, призрения бедных и престарелых.

Члены марковой общины владели землею на праве частной собственности, но с частным землевладением соединялось землевладение общинное. В каждой марке были более или менее значительные общинные угодья, так называемая альменда, или марка в тесном смысле слова: леса, выгоны, воды, состоявшие в общем владении и нераздельном пользовании.

Поземельные права общины не ограничивались одною альмендою. Общине принадлежало высшее владение на все земли ее территории, как незанятые, так и освоенные частными собственниками. Это высшее поземельное право владения общины (как dominium eminens*), мне кажется, может быть приравнено к территориальной власти государства. Оно проявлялось в том, что все покинутые, запустевшие участки переходили во владение общины и община распоряжалась ими на тех же основаниях, как и угодьями альменды. По тому же началу высшей поземельной власти общины в основе общинного единения, в основе общинных обязанностей и прав отдельных лиц лежало владение участком земли, принадлежавшим к общинной территории. По тому же началу к отбыванию тягла наряду с крестьянами привлекались также и лица привилегированных сословий, дворянства и духовенства, раз они приобретали участки общинной земли.

Таковы основные черты средневековой марковой общины в общей краткой схеме. (...)

§ 17. ВОЛОСТНАЯ ОБЩИНА

С германскою общиною средних веков одинакова русская община соответствующей эпохи, т. е. нашего удельного времени, продолжавшегося до Ивана Грозного. Мы имеем в них учреждения, даже не сходные, но тожественные по юридической структуре.

Древнейшей германской марке, обширному марковому союзу древнейшей эпохи соответствует наша волость средних веков, волостная община с обширной территорией. Наши волости с течением времени так же дробятся, как

Высшая власть (лат.).

==439

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКЙЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

германские марки, на волостки — общины меньших размеров. Общинное устройство, так же как в Германии, наблюдается у нас в появляющихся позднее больших селениях; оно же в весьма развитой форме господствует и на владельческих землях. Все эти общины у нас слагаются по одному и тому же типу. Существо их древнего устройства рисуют нам в ясных чертах акты последних двух столетий (XV и XVI) нашего

средневековья.

Во главе волости-общины этого времени мы видим выборного ее представителя, который назывался старостою, или сотником и сотским; второе название точно совпадает с названием представителя западной общины: центурион (centurio, centenarius). (...)

Волостной староста, или сотник, действует у нас, так же как в Германии, по уполномочию волостного мира, с «мирского совету». Решения принимаются «старостой и всеми крестьянами». Мирской сход, с началом единогласного решения «всех крестьян» существующий до нашего времени в сельских обществах, ведет свое начало из глубокой древности, от мирского схода средневековой волостной общины.

Сотский и мир в волостной общине, так же как в германской марке, заведовали раскладкой податей, так называв-

шимся разметом. (...)

Так же как марке, волостной общине принадлежали судебные права. Как в Германии графы судили вместе с шеффенами, так у нас наместники должны были судить не иначе как со старостою и с добрыми людьми, a позднее, по Судебнику 1551 г., с целовальниками. (...)

Наша волостная община наравне с маркою была также и общиною церковною. В волостях находим мирские церкви, а в некоторых волостях — даже мирские монастыри, строившиеся с благотворительными целями призрения престарелых. (...)

Общинного землевладения в тесном смысле слова, с периодическими переделами, в нашей средневековой волости не было, как и в однородной с нею марке. Волощане владели землею как собственностью, с правом распоряжения. (...)Но с этим частным землевладением в волости, так же как в марке, соединялось землевладение общинное. Значительная часть угодий состояла в общинном владении и пользовании наравне с германской альмендой. В общинном владении состояли также и всякие покинутые собственниками участки, так называемые пустоши. (...)

Общинные союзы, волости и марки, широко развитое самоуправление этих органически сложившихся территори-

""Ϊ-

К оглавлению

==440

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКЙЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

альных союзов были главною основою древнейшего госу-" дарственного строя. Государственная власть, власть князя с его наместниками или графами, была как бы надстройкою над самоуправляющимися общинами. Большая часть функций управления в течение средних веков осуществлялась через посредство выборных мирских представителей. Правительственные округа образуются путем механического соединения нескольких общинных округов, не изменяя их границ и не нарушая особности каждого мирского союза. Власть князя усиливается в течение средних веков, но в отношениях наместника к волости сохраняются более или менее древние черты государственной власти, наложенной сверху на органически сложившуюся самоуправляющуюся общину. Наместник с его тиунами, как на Западе граф, сохраняет черты чужого наезжего судьи по уголовным делам и сборщика дани, напоминая князя начальной эпохи, который для сбора дани отправлялся с дружиной в полюдье, как бы военным походом в чужую землю, едва-едва признающую его власть.

В течение средних веков древние общинные союзы, волости и марки, слабеют и разрушаются, подавляемые быстро усиливающимся крупным землевладением. Рост крупного землевладения, подавляющего общину, составляет главную движущую силу развития средних веков; он лежит в основе развития феодализма на Западе и нашего удельнофеодального порядка XIII — XVI столетий. На Западе и у нас одинаково в течение средневековья древние общинные союзы борются с крупным землевладением, община борется с боярщиной, и боярщина к концу средних веков при содействии княжеской власти вполне торжествует над общиной.

III. БОЯРЩИНА

§ 20. ТОРЖЕСТВО БОЯРЩИНЫ НАД ОБЩИНОЙ

(...) Эти два учреждения, община и боярщина, основные учреждения средневекового строя, у нас, так же как на Западе, рано вступают между собою в борьбу, а в результате исторического процесса средних веков крупное землевладение типа боярщины в удельной Руси, так же как в феодальных странах Запада, всюду одерживает верх над крестьянскими свободными общинами-союзами. Крупное землевладение растет вследствие естественного процесса накопления капитала и приложения его к земле разными

44Î

==441

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЯВ^иЙШАВЯОВИЧ

путями. Крупные землевладельцы захватывают пустующие невозделанные земли, обрабатывают их частью силами своих холопов, частью силами крестьян, которых привлекают на свои земли денежными ссудами и льготами в уплате налогов. Вместе с тем они скупают участки возделанных земель от членов свободных волостных общин, а иногда и захватывают такие участки силою. С другой стороны, росту крупного землевладения оказывает могущественное содействие княжеская власть. Князья с течением времени упрочивают свою высшую власть над территориями общин, которая первоначально была вполне номинальной, и распоряжаются общинными землями, отдавая их во владение своим слугам, боярам и монастырям. Они раздают общинные земли целыми волостями и отдельными селами «в жалованье» (поместье, бенефиции) боярам и на вклад монастырям — «своего ради спасения и на поминок душ своих родителей». (...)

Глава третья ФЕОДАЛЬНЫЕ ОСНОВЫ УДЕЛЬНОГО ПОРЯДКА

II. РАЗДРОБЛЕНИЕ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ

§ 28. ПРОЦЕСС РАЗДРОБЛЕНИЯ ВЕРХОВНОЙ ВЛАСТИ

Уделы мелких князей и княжат безусловно представляют собою учреждение, тожественное по своей природе с сеньориями феодальных князей разных рангов. В них выражается основное начало феодализма — раздробление верховной власти. Настаивая на таком тожестве основных начал удельного и феодального строя, я, однако, вполне признаю различия в процессе их образования. Но это два разных вопроса, и различие происхождения не может ослабить факт тожества двух учреждений. Усилия некоторых наших историков свести сходство двух порядков к случайному сходству «моментов» развития напрасны.

Исторический процесс раздробления верховной власти оказывается по внешности действительно совершенно различным у нас и на Западе. На Западе, как известно, верховная власть в момент крайнего ее ослабления была узурпирована главным образом королевскими чиновниками, графами, а также некоторыми крупнейшими землевладельцами, баронами, опиравшимися на свою сеньориальную независимость

==442

ПАВЛОВОДЛВВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

(иммунитет). У нас никакой узурпации не было. У нас все государственные права княжат наследственного княжеского происхождения; у нас все эти мелкие княжества возникли путем разделов. На Западе чиновники и землевладельцы стали государями; у нас все удельные государи, большие и малые, одного княжеского рода Рюриковичей; ни один боярин, как и ни один наместник, не сделался у нас князем.

Такова разница в процессе феодализации у нас и на Западе, столь резко противоположная не с точки зрения основ или движущих сил развития, но по внешнему виду исторических событий. Возьмем сначала это противоположение так, как оно только что формулировано: в противоположность Западу у нас ни один наместник и ни один боярин не сделался князем. Разрушает ли это столь резкое на первый взгляд различие выясняемое мною тожество удельного порядка с феодальным? Не разрушает по многим соображениям, и прежде всего потому, что захват власти графами и баронами отнюдь не представляет собою основного момента феодализации и феодализма. (...)

(...) Обширное централизованное государство не соответствовало эпохе натурального хозяйства, которое препятствовало централизации, связности частей, разрывая области на множество самодовлеющих хозяйственных мирков. Необходимую для обширного централизованного государства связность частей дает гораздо позже денежное хозяйство, связывающее части страны в одно целое торговым обменом, обусловливающее культурное объединение, нивелировку племен, накопляющее в одном из пунктов средоточия власти капиталы, необходимые для прочного господства центра над окраинами. Обширная каролингская монархия возникла слишком рано, когда господствовало всецело натуральное хозяйство, которое не связывало, а, наоборот, разобщало отдельные районы страны как самодовлеющие хозяйственные мирки. Отсутствие экономической связности частей, отсутствие культурного единства, недостаток денежных средств и географическая разрозненность различных местностей вследствие недостатка путей сообщения совершенно обессиливали централизованное государственное управление. Слабость же этого управления, недостаток государственной защиты вызывали частные союзы защиты, господский и мирской самосуд; политическая власть разъединялась соответственно разъединению хозяйственному. (...)

В удельной Руси мы находим те же самые основные условия раздробления государственной власти, что и на Западе. Мы находим: 1) географическую разрозненность; 4Î3

==443

ПАВЛОВ-СИЛЬВАИСКИЙ; ИИКОЯАЙ^ПАВЛОВИЧ

населенность редкими оазисами среди дебрей лесов и топи болот и недостаток путей сообщения; 2) хозяйственную разрозненность этих оазисов, обусловленную господством натурального хозяйства. (...)

Процесс исторический этого дробления власти был, как я говорил выше, неодинаков у нас и на Западе. (...)

События были различны: там быстрое крушение государства и раздробление власти на основе узурпации, у нас — постепенное дробление власти на основе семейных княжеских разделов. Но существо процесса — с точки зрения не исторической, а эволюционной — то же самое: дробление власти и слияние ее с землевладением. Оно вызвано было теми же условиями, что и на Западе, — разрозненностью страны и слабостью централизованного управления, и оно имело те же результаты, что и на Западе, — образование множества мелких владений с полусуверенными правами.

На Западе род Каролингов рано угас; у нас же семья Всеволода Большое Гнездо быстро разрослась в многочисленное княжеское племя. Члены этого княжеского племени постепенно освоили то главенство над мелкими обособленными мирками, которое на Западе захвачено было графами и баронами. Разделы предупредили у нас узурпацию. Результаты же этих различных «исторических» процессов были одинаковы, потому что одинаковы были условия «эволюции». Раздробление верховной власти не ограничилос! у нас, как и на Западе, сеньориальной независимостью боярщин, боярским «самосудом», но проявилось также в рассеянии верховных прав по множеству княжеских вотчинных уделов. Ни один боярин не стал у нас князем-государем, но. повинуясь велениям эволюции, племя великого князя, приблизившись в лице княжат к боярам, сохранило только те полусуверенные права, какие имели на Западе бояре-бароны узурпировавшие частицы суверенитета.

Мне могут сказать, что, как бы ни были похожи наши княжата на западных полусуверенных сеньоров, они отличаются тем, что права их опираются всецело на наследственно!преемство власти. Но это отличие мнимое. Западные князья и графы феодальной эпохи точно так же, как наши княжата основывают свои права на наследственности, хотя и не н;¹родстве с Каролингами, как наши князья на родстве с Рюри ком. Они опираются на наследственность княжеских и граф ских прав; источником же этих прав является также власть государственная, королевская, потому что феодальные ipaфы связывают свои права с правами, делегированными королем их предкам, графам-управителям. (...)

Ϊ-

==444

ПАВЛОВ,СИЛЬВАНСКИЙ. НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

V. БОЯРЕ И КНЯЖАТА, ФЕОДАЛЫ

§ 36 ВОИНСТВЕННОСТЬ И НЕЗАВИСИМОСТЬ БОЯР

Феодализм, который мы рассматривали в его юридической структуре, олицетворяется в типе необузданно своевольного, гордого феодала. Опираясь на свой неприступный замок и на военный отряд своих вассалов, гордый средневековый барон признает только номинально свою зависимость от сюзерена, а на деле пользуется полною независимостью, угнетает своих крестьян, грабит соседей и купцов, проезжающих мимо его замка, своего рода разбойничьего горного гнезда.

Независимость, воинственность, самоуправство — таковы типичные черты феодальных баронов. Те же черты явственно видны в облике наших средневековых бояр и княжат. (...)

В удельной Руси не было замков, потому что здесь не было гор. Но стремление огородиться, укрепиться проявлялось у нас в удельную эпоху достаточно сильно, и эта потребность удовлетворялась у нас всеми теми средствами, какие только давала природа страны: лес, болото, возвышенные берега рек. Каменные замки заменялись у нас укрепленными «городками» и кремлями на возвышенных берегах рек. Одинаково с удельными князьками и наши «духовные владыки» возводили укрепления. (...)

Феодальный барон был воином, всадником, рыцарем прежде всего. Но таким же воином был и наш боярин, хотя он и не имел, подобно многим феодалам, каменного замка. Я говорил уже выше о непременной обязанности всех удельных бояр «садиться на конь» по первому требованию своего князя. (...)

Та «феодальная независимость, доведенная до крайних пределов», о которой говорят французские историки, проявлялась у нас в частых отъездах бояр. Вассалы на Западе переходили от одного сеньора к другому в погоне за выгодой. Точно так же наши бояре в погоне за выгодой в большом числе отъезжают от удельных князей к великому князю московскому, который лучше других князей вознаграждал своих слуг и вернее ограждал их от обид и притеснений. (...)

Господствующие у нас представления о резком различии между древнерусскими и западными порядками зиждутся, с одной стороны, на малом знакомстве со своеобразным удельным временем, незаметно сливающимся в трудах многих наших историков с лучше изученными периодами

4Î5~

==445

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ШАВЛОВИЧ

Киевской дружинной Руси и Московского государства, и, с другой стороны, на слишком схематическом понимании западного феодализма в преувеличенно резких чертах. Так, в данном случае, с одной стороны, наши бояре были не только кормленщиками и сельскими хозяевами, но и воинами, а с другой стороны, западные феодалы были не только воинами-рыцарями, но и хозяевами-землевладельцами и вовсе не были так воинственны, как часто думают: землевладение значительно ослабило их воинский дух. (...)

Глава четвертая ГОСУДАРСТВО XVI — XVIII ВЕКОВ

I. МОСКОВСКАЯ СОСЛОВНАЯ МОНАРХИЯ

§ 38. СОСЛОВИЯ: ДВОРЯНСТВО И ДУХОВЕНСТВО

Феодальный порядок постепенно падал у нас с Ивана III по мере принижения удельных княжат под тяжелой рукой

московских государей. (...)

Политический феодализм окончательно пал у нас, таким образом, при Иване Грозном, через 100 дет после того, как при Людовике XI он пал во Франции. Но некоторые начала феодального порядка, потерявшие политическое значение, так называемый феодализм социальный, сохранились у нас, как и на Западе, в сословной монархии, выросшей из феодального порядка. Московское царство XVII в. по своей структуре одинаково с западноевропейской сословной монархией, и в начале XVIII в. эта сословная монархия у нас, подобно Западу, превращается в монархию абсолютную.

Основным учреждением социального строя сословной монархии, как и позднейшей абсолютной, было сеньориальное право крупных землевладельцев, дворянства и духовенства, унаследованное из феодальной эпохи. Сеньориальная юстиция сохраняется и во Франции, и в Германии до перехода к новому гражданскому строю в XVIII — XIX вв. Господский суд, управление и обложение крестьян во Франции тяжело давят крестьян до великой революции... (...)

Основою социального строя нашей московской и петербургской монархии был тот же сеньориальный режим. Господский, помещичий суд и управление у нас известны достаточно хорошо из очень недавнего прошлого. Источником его было боярское вотчинное право удельной эпохи; и так же как

==446

ПАВЛОВ^ИЛ&ЙАНСКИЙ. НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

в Германии, это право стало у нас особенно тягостным для крестьян в эпоху сословной монархии, когда крестьяне были прикреплены к земле, лишившись в начале XVII в. старого права перехода или отказа. В этой области наши порядки особенно близки к германским не только по существу, но и в ходе их развития. В Германии крепостничество утверждается в первой половине XVI в. вслед за утверждением нового государственного порядка; у нас крестьяне прикрепляются к земле также вслед за переходом удельного порядка в государственный, а именно около 1600 г., т. е. лет на 50—60 позже, чем в Германии. Крепостное право затем падает в Германии около 1800 г., у нас же — в 1861 г., опять-таки на полвека с небольшим позже, чем в Германии. (...)

§ 40. ЗЕМСКИЙ СОБОР И ЗАПАДНЫЕ СОСЛОВНЫЕ СОБРАНИЯ

Политическое значение наших трех сословий — духовенства, дворянства и горожан — в их отношениях к власти царя было равным образом одинаково по существу с политическим значением сословий Франции и германских государств. Оно проявилось в земских соборах, которые, как то достаточно ясно из исследований наших историков, представляют собою учреждение, тожественное по своей природе с французскими генеральными штатами, немецкими ландтагами, испанскими кортесами, шведским риксдагом, польским сеймом и отчасти с английским парламентом в его первоначальном виде. (...)

Представительство на земских соборах было всецело представительством сословным, от трех «чинов» — духовенства, дворянства и посадских, — и только отчасти от свободного сельского населения. Сословность отразилась и на самом порядке обсуждения дел на соборе; представители каждого «чина» совещались особо, и заключения по вопросам, поставленным на обсуждение, давались «порознь» от каждого чина.

Боярская аристократия занимала особое положение: бояре входили в состав собора не по выборам, как представители дворян и посадских людей, а как члены боярской думы. Во Франции точно так же в генеральных штатах участвовали не по выборам, а по должности члены тайного королевского совета и государственного. Особое положение на земском соборе занимало также духовенство, выделяясь в отдельный «освященный собор». Земский собор у нас иногда, как, например, собор 1648 г., делился, подобно английскому парламенту, на две палаты, в одной палате заседали духовные

==447

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКСЯМВШШВЯОВИЧ

власти и боярская дума из бояр, окольничих и думных людей; в другой, «ответной палате», собирались все выборные люди, дворяне и посадские. (...)

Земские соборы созывались у нас не в силу особого права сословий на участие в законодательстве и управлении, не в силу «конституции», а по доброй воле государей, в неопределенные сроки, только тогда, когда сама власть в годы бедствий находила нужным обратиться к земле за поддержкой. Выборные люди на соборах не проявляли властной самостоятельности, не вступали в конфликты с государем, не предъявляли ему своих ультиматумов, а, наоборот, признавали авторитет его власти, обращались к нему в почтительнейшей форме «челобитий», а иногда даже уклонялись от ответа на вопрос, поставленный на их обсуждение, заявляя: «А как дело вершить, то государю ведомо». В течение ста лет, с 1550 до 1653 г., соборы созывались много раз, причем иногда, в смутное время и позже, как, например, после московского бунта 1648 г., выборные являлись господами положения, но они ни разу не сделали попытки превратить факт созыва соборов и участия сословий в делах законодательства и управления в право, обеспечив его конституционными гарантиями, и потому, возникши по воле государей, по той же воле они и прекратили свое существование. (...)

По своему составу и по отношениям к верховной власти, по своим правам или, вернее, бесправию земский собор безусловно представляет собою учреждение, тожественное западноевропейским представительным собраниям средних веков. Все приведенные выше пункты обвинительного акта против наших соборов, сводящиеся к одному: к обвинению их в бесправности, в подчиненности верховной власти, все эти пункты в равной мере могут быть выдвинуты и против французских штатов и других сословных собраний того же типа. (...)

§ 42. ГОСУДАРСТВЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО

Московское государство чрезвычайно близко к западным сословным государствам той же стадии развития не только этою сословною основою строя, но также и порядками государственного управления. У нас в XVI в., как и в Германии с объединением территорий в XV — XVI вв., правительственная власть впервые получает истинно государственный характер; она сосредоточивается, крепнет и воздействует на разнообразные стороны жизни, так как уже имеет достаточно сил для того, чтобы проводить в жизнь свои веления. (...)

==448

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

В Московском государстве, как и в государствах Запада соответствующей стадии развития, впервые выдвигается правотворящая сила власти. Средние века — эпоха господства обычного права. Государство же, возникшее после средних веков, творит новое право законом. (...)

II. ПЕТЕРБУРГСКАЯ ИМПЕРИЯ

§ 43. ПЕТРОВСКАЯ РЕФОРМА И АБСОЛЮТИЗМ

Наивысшее напряжение реформаторской власти государства нового времени у нас в эпоху Петра I не изменило главных оснований социального и государственного строя. Петровская реформа, как доказывают новые историки в ряде монографий, отнюдь не имела значения коренного перелома в нашей истории. Сословный строй государства вышел из эпохи преобразований без существенных перемен, а крепостное право, лежавшее в основании этого строя, только усилилось после Петра.

Реформы Петра в области центрального и местного управления, как доказал П. Н. Милюков, тесно связывались с развитием московской Руси, и они уцелели только в той мере, в какой соответствовали требованиям развития; все же остальное, в чем Петр, в увлечении мнимою силою своих повелений, вышел за пределы дозволенного ходом развития, все это было или прямо отменено Меншиковым через год после его смерти, или же под новою скорлупою сохранило старое ядро. (...)

В культурной области реформа Петра не имела значения коренного перелома, потому что она сосредоточилась на заимствовании технических знаний, непрерывно усваивавшихся и ранее московскою Русью. Поток этих заграничных знаний, издавна шедший в Русь, стал только более стремительным при Петре Великом. В области же духовной, науки и искусства, реформа ограничивалась поверхностным заимствованием, внешней подражательностью: она была здесь только одним из этапов движения, которое только позже, частью уже при Екатерине II и особенно в первой половине XIX в., дало осязательные результаты, когда европейская культура усвоена была вполне, хотя еще и очень немногочисленным верхним слоем общества.

Наиболее важное значение с точки зрения «коренного перелома», разрыва с прошлым имеет только военная реформа Петра и тесно связанное с ней усиление центральной власти, утверждение абсолютизма. (...)

==449

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

III. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

§ 44. ТРИ ПЕРИОДА РУССКОГО ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ

(...) Петровская реформа не перестроила заново старое здание, а дала ему только новый фасад. Историю нашу никак нельзя делить на две эпохи: допетровскую и петровскую, как делали прежде. Время Петра Великого есть только один из этапов развития государства нового времени, которое в основных своих устоях сложилось у нас в XVI в. и просуществовало до половины XIX. XVII и XVIII столетия, а частью и XIX тесно связываются в один период. Они связываются в одно целое, как сословная и абсолютная монархии, лежавшим в основе государственного порядка сословным строем. Их объединяет образовавшееся в начале Московского государства, только усилившееся после Петра и просуществовавшее с 1600 г. (приблизительно) до 1861 г. крепостное право. Это — один период сословного государства с монархической властью, которая постепенно превращается в абсолютизм, получая перевес над стеснявшею ее раньше силой сословий.

В общем ходе нашего общественного и государственного развития выделяются как основные переходные эпохи не время петровской реформы, а XVI век, век образования Московского государства, и раньше — эпоха перехода к удельному порядку в XII — XIII вв. В этих переходных эпохах, продолжавшихся по нескольку десятилетий, так как в социальном развитии центр тяжести очень медленно перемещается с одного учреждения на другое, выделяются два исторических события, знаменательных социологически: в XVI в.— опричнина Ивана Грозного 1565 г. и в XII в.— взятие Киева Андреем Боголюбским в 1169 г. Это последнее историческое военное событие знаменательно, как поворот стрелки весов, указывающий на переместившийся центр тяжести отношений. Оно свидетельствует, что Северо-Восточная Русь в это время уже достаточно населилась и развилась экономически, раз она могла восторжествовать над Русью Южной, с богатой столицей Киевом. А тот факт, что, взяв Киев, Андрей отдал его младшему брату, а сам остался на севере, во Владимире-на-Клязьме, знаменует начало вотчинного порядка, появление князей-вотчинников, начало землевладельческой оседлости князей и дружин.

Столь же знаменательным с общеисторической точки зрения событием является в позднейшее время опричнина 1565 г., грандиозная конфискация наследственных княжеских земель, завершившая вместе с террором Ивана Грозного

К оглавлению

==450

ПАВЛОВ-СИЛЬВАНСКИЙ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ

постепенный упадок политического значения княжат и знаменующая торжество нового государственного порядка. Как в удельном периоде главной движущей силой развития является крупное землевладение на основе натурального хозяйства, так в образовании государства основное значение имеет рост денежного народного хозяйства, которое обусловливает объединение отдельных районов страны и господство центральной власти над обширной территорией. (...)

Две переходные эпохи с их поворотными событиями 1169 и 1565 гг. делят русскую историю на три периода, глубоко различающиеся по господствующим в каждом из них началам социального и государственного строя.

В первом периоде, от доисторической древности до XII в., основным учреждением является община, или мир, мирское самоуправление, начиная с низших самоуправляющихся вервей до высшего самоуправляющегося союза: земли, племени, с полновластным народным собранием, вечем. Этот мирской строй идет из глубокой древности, связываясь с древнейшими союзами родовыми; он сохраняется и в киевскую эпоху, когда пришлые князья со своими дружинами и с посадниками являются элементом, наложенным сверху на строй мирского самоуправления, и вече сохраняет свою суверенную власть, призывая князей и изгоняя их, «указывая им путь».

Во втором периоде, с XIII до половины XVI в., основное значение имеет крупное землевладение, княжеская и боярская вотчина, или боярщина-сеньория. Мирское самоуправление сохраняется в ослабленном значении; оно живет и под рукою боярина на его земле. Но центр тяжести отношений переходит от мира к боярщине, к крупному землевладению, и на основе его развивается удельный феодальный порядок.

Наконец, в третьем периоде, XVI—XVIII и частью XIX в., основным учреждением является сословное государство. Этот период распадается на две тесно связанные между собою половины: эпоху московской сословной монархии и петербургского абсолютизма на основе того же сословного строя. В течение этих трех периодов последовательно сменяют одно другое в качестве основных, преобладающих над другими элементов порядка три учреждения: 1) мир, 2) боярщина, 3) государство.

Последний государственный период замыкается переходной эпохой разрушения старого сословного строя и образования нового свободного гражданского порядка. Эта переходная эпоха еще не пережита нами, но в ней ясно

==451

00.htm - glava31

ленин (ульянов)

владимир Ильич

(1870—1924) —создатель партии большевиков, вождь Октябрьской социалистической революции, основатель Советского государства. Включился в активную революционную деятельность в 90-е годы. Один из инициаторов создания Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Внес большой вклад в разработку программы и Устава партии большевиков, создание которой произошло на II съезде РСДРП. Последняя эмиграция Ленина длилась 10 лет, с 1907 по 1917 г. После февральской революции 1917 г. прибыл в Петроград и выдвинул лозунг превращения буржуазно-демократической революции в социалистическую. Как глава Советского правительства, Ленин руководил всеми сторонами его деятельности, являлся инициатором основных решений и мероприятий большевистской партии и Советской власти. Под руководством Ленина была выработана первая советская конституция, новая программа партии — программа построения социализма, принятая VIII съездом РКП(б) в марте 1919 г. Ленин был организатором Коминтерна (март 1919). В 1921 г. разрабатывал новую экономическую политику (НЭП), рассчитанную на переходный период. Являлся одним из инициаторов создания СССР. В последних работах 1922—1923гг. определял дальнейшие пути построения социализма в СССР. Многие идеи Ленина, его политические шаги следует рассматривать в контексте истории. Это касается прежде всего принципов построения партии нового типа, ряда тактических вопросов. Конечно, партия большевиков была партией профессиональных революционеров: она была строго законспирирована и иерархизирована. Но как она могла действовать иначе в условиях полицейской слежки и преследований? Будучи главой правительства, Ленин прибегал к чрезвычайным мерам в экстремальной

45"5

==453

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛВИЧ

обстановке гружданской войны и разрухи. Однако как только обстановка улучшалась, Ленин сразу же искал «нормальные» пути и меры решения проблем созидания нового общества. Примечательно, что Н. А. Бердяев, противник большевиков, честно признавал, что Ленин, большевики спасли Россию. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ

Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции

Глава КЛАССОВОЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО

4. «ОТМИРАНИЕ» ГОСУДАРСТВА И НАСИЛЬСТВЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

(...) Во-первых. В самом начале этого рассуждения Энгельс говорит, что, беря государственную власть, пролетариат «тем самым уничтожает государство как государство». (...) На деле здесь Энгельс говорит об «уничтожении» пролетарской революцией государства буржуазии, тогда как слова об отмирании относятся к остаткам пролетарской государственности после социалистической революции. Буржуазное государство не «отмирает», по Энгельсу, а «уничтожается» пролетариатом в революции. Отмирает после этой революции пролетарское государство или полугосударство.

Во-вторых. Государство есть «особая сила для подавления». Это великолепное и в высшей степени глубокое определение Энгельса дано им здесь с полнейшей ясностью. А из него вытекает, что «особая сила для подавления» пролетариата буржуазией, миллионов трудящихся горстками богачей должна смениться «особой силой для подавления» буржуазии пролетариатом (диктатура пролетариата). (...)

В-третьих. Об «отмирании» и даже еще рельефнее и красочнее — о «засыпании» Энгельс говорит совершенно ясно и определенно по отношению к эпохе после «взятия средств ^

==454

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

производства во владение государством от имени всего общества», т. е. после социалистической революции. Мы все знаем, что политической формой «государства» в это время является самая полная демократия. Но никому из оппортунистов, бесстыдно искажающих марксизм, не приходит в голову, что речь идет здесь, следовательно, у Энгельса, о «засыпании» и «отмирании» демократии. (...) Буржуазное государство может «уничтожить» только революция. Государство вообще, т. е. самая полная демократия, может только «отмереть».

В-четвертых. Выставив свое знаменитое положение: «государство отмирает», Энгельс сейчас же поясняет конкретно, что направляется это положение и против оппортунистов и против анархистов. При этом на первое место поставлен у Энгельса тот вывод из положения об «отмирании государства», который направлен против оппортунистов. (...)

В-пятых. В том же самом сочинении Энгельса, из которого все помнят рассуждение об отмирании государства, есть рассуждение о значении насильственной революции. Историческая оценка ее роли превращается у Энгельса в настоящий панегирик насильственной революции. (...)

Глава II

ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ. ОПЫТ 1848—1851 ГОДОВ

1. КАНУН РЕВОЛЮЦИИ

(...) Государство есть особая организация силы, есть организация насилия для подавления какого-либо класса. Какой же класс надо подавлять пролетариату? Конечно, только эксплуататорский класс, т. е. буржуазию. Трудящимся нужно государство лишь для подавления сопротивления эксплуататоров, а руководить этим подавлением, провести его в жизнь в состоянии только пролетариат, как единственный до конца революционный класс, единственный класс, способный объединить всех трудящихся и эксплуатируемых в борьбе против буржуазии, в полном смещении ее.

Эксплуататорским классам нужно политическое господство в интересах поддержания эксплуатации, т. е. в корыстных интересах ничтожного меньшинства, против громаднейшего

==455

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

большинства народа. Эксплуатируемым классам нужно политическое господство в интересах полного уничтожения всякой эксплуатации, т. е. в интересах громаднейшего большинства народа, против ничтожного меньшинства современных рабовладельцев, т. е. помещиков и капиталистов. (...)

Маркс всю свою жизнь боролся с этим мелкобуржуазным социализмом, ныне возрожденным в России партиями эсеров и меньшевиков. Маркс провел учение о классовой борьбе последовательно вплоть до учения о политической власти,о государстве.

Свержение господства буржуазии возможно только со стороны пролетариата, как особого класса, экономические условия существования которого подготовляют его к такому свержению, дают ему возможность и силу совершить его. В то время как буржуазия раздробляет, распыляет крестьянство и все мелкобуржуазные слои, она сплачивает, объединяет, организует пролетариат. Только пролетариат,—в силу экономической роли его в крупном производстве, — способен быть вождем всех трудящихся и эксплуатируемых масс, которые буржуазия эксплуатирует, гнетет, давит часто не меньше, а сильнее, чем пролетариев, но которые не способны к самостоятельной борьбе за свое освобождение.

Учение о классовой борьбе, примененное Марксом к вопросу о государстве и о социалистической революции, ведет необходимо к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры, т. е. власти, не разделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс. Свержение буржуазии осуществимо лишь превращением пролетариата в господствующий класс, способный подавить неизбежное, отчаянное сопротивление буржуазии и организовать для нового уклада хозяйства все трудящиеся

и эксплуатируемые массы.

Пролетариату необходима государственная власть, централизованная организация силы, организация насилия и для подавления сопротивления эксплуататоров и для руководства громадной массой населения, крестьянством, мелкой буржуазией, полупролетариями в деле «налаживания» социалистического хозяйства.

Воспитывая рабочую партию, марксизм воспитывает авангард пролетариата, способный взять власть и вести весь народ к социализму, направлять и организовывать новый строй, быть учителем, руководителем, вождем всех трудящихся и эксплуатируемых в деле устройства своей общественной жизни без буржуазии и против буржуазии. Наоборот, господствующий ныне оппортунизм воспитывает из ра-

==456

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

бочей партии отрывающихся от массы представителей лучше оплачиваемых рабочих, «устраивающихся» сносно при капитализме, продающих за чечевичную похлебку свое право первородства, т. е. отказывающихся от роли революционных вождей народа против буржуазии. (...)

Глава ΙΊΙ

ГОСУДАРСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ. ОПЫТ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ 1871 ГОДА. АНАЛИЗ МАРКСА

2. ЧЕМ ЗАМЕНИТЬ РАЗБИТУЮ ГОСУДАРСТВЕННУЮ МАШИНУ?

(...) Итак, разбитую государственную машину Коммуна заменила как будто бы «только» более полной демократией: уничтожение постоянной армии, полная выборность и сменяемость всех должностных лиц. Но на самом деле это «только» означает гигантскую замену одних учреждений учреждениями принципиально иного рода. Здесь наблюдается как раз один из случаев «превращения количества в качество»: демократия, проведенная с такой наибольшей полнотой и последовательностью, с какой это вообще мыслимо, превращается из буржуазной демократии в пролетарскую, из государства (= особая сила для подавления определенного класса) в нечто такое, что уже не есть собственно государство. (...)

(...) Полная выборность, сменяемость в любое время всех без изъятия должностных лиц, сведение их жалованья к обычной «заработной плате рабочего», эти простые и «само собою понятные» демократические мероприятия, объединяя вполне интересы рабочих и большинства крестьян, служат в то же время мостиком, ведущим от капитализма к социализму. Эти мероприятия касаются государственного, чисто политического переустройства общества, но они получают, разумеется, весь свой смысл и значение лишь в связи с осуществляемой или подготовляемой «экспроприацией экспроприаторов», т. е. переходом капиталистической частной собственности на средства производства в общественную собственность. (...)

==457

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

Глава IV

ПРОДОЛЖЕНИЕ. ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПОЯСНЕНИЯ ЭНГЕЛЬСА

6. ЭНГЕЛЬС О ПРЕОДОЛЕНИИ ДЕМОКРАТИИ

(...) В обычных рассуждениях о государстве постоянно делается та ошибка, от которой здесь предостерегает Энгельс и которую мы отмечали мимоходом в предыдущем изложении. Именно: постоянно забывают, что уничтожение государства есть уничтожение также и демократии, что отмирание государства есть отмирание демократии.

На первый взгляд такое утверждение представляется крайне странным и непонятным; пожалуй, даже возникнет у кого-либо опасение, не ожидаем ли мы пришествия такого общественного устройства, когда не будет соблюдаться принцип подчинения меньшинства большинству, ибо ведь демократия это и есть признание такого принципа?

Нет. Демократия не тождественна с подчинением меньшинства большинству. Демократия есть признающее подчинение меньшинства большинству государство, т. е. организация для систематического насилия одного класса над другим, одной части населения над другою.

Мы ставим своей конечной целью уничтожение государства, т. е. всякого организованного и систематического насилия, всякого насилия над людьми вообще. Мы не ждем пришествия такого общественного порядка, когда бы не соблюдался принцип подчинения меньшинства большинству. Но, стремясь к социализму, мы убеждены, что он буде! перерастать в коммунизм, а в связи с этим будет исчезать всякая надобность в насилии над людьми вообще, в подчинении одного человека другому, одной части населения другой его части, ибо люди привыкнут к соблюдению элементарных условий общественности без насилия и без подчинения. (...)

Глава V

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ОТМИРАНИЯ ГОСУДАРСТВА

2. ПЕРЕХОД ОТ КАПИТАЛИЗМА К КОММУНИЗМУ

(...) Раньше вопрос ставился так: чтобы добиться своего освобождения, пролетариат должен свергнуть буржуазию

Ϊ-

==458

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

завоевать политическую власть, установить свою революционную диктатуру.

Теперь вопрос ставится несколько иначе: переход от капиталистического общества, развивающегося к коммунизму, в коммунистическое общество невозможен без «политического переходного периода», и государством этого периода может быть лишь революционная диктатура пролетариата.

Каково же отношение этой диктатуры к демократии? (...)

В капиталистическом обществе, при условии наиболее благоприятного развития его, мы имеем более или менее полный демократизм в демократической республике. Но этот демократизм всегда сжат тесными рамками капиталистической эксплуатации и всегда остается поэтому, в сущности, демократизмом для меньшинства, только для имущих классов, только для богатых. (...)

Демократия для ничтожного меньшинства, демократия для богатых, — вот каков демократизм капиталистического общества. Если присмотреться поближе к механизму капиталистической демократии, то мы увидим везде и повсюду, и в «мелких», якобы мелких, подробностях избирательного права (ценз оседлости, исключение женщин и т. д.), и в технике представительных учреждений, и в фактических препонах праву собраний (общественные здания не для «нищих»!), и в чисто капиталистической организации ежедневной прессы и так далее и так далее, — мы увидим ограничения да ограничения демократизма. Эти ограничения, изъятия, исключения, препоны для бедных кажутся мелкими, особенно на глаз того, кто сам никогда нужды не видал и с угнетенными классами в их массовой жизни близок не был (а таково девять десятых, если не девяносто девять сотых буржуазных публицистов и политиков),— но в сумме взятые эти ограничения исключают, выталкивают бедноту из политики, из активного участия в демократии. (...)

Нет. Развитие вперед, т. е. к коммунизму, идет через диктатуру пролетариата и иначе идти не может, ибо сломить сопротивление эксплуататоров-капиталистов больше некому и иным путем нельзя.

А диктатура пролетариата, т. е. организация авангарда угнетенных в господствующий класс для подавления угнетателей, не может дать просто только расширения демократии. Вместе с громадным расширением демократизма, впервые становящегося демократизмом для бедных, демократизмом для народа, а не демократизмом для богатеньких, диктатура пролетариата дает ряд изъятий из свободы по отношению

45"5

==459

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

к угнетателям, эксплуататорам, капиталистам. Их мы должны подавить, чтобы освободить человечество от наемного рабства, их сопротивление надо сломить силой, — ясно, что там, где есть подавление, есть насилие, нет свободы, нет

демократии. (...)

Демократия для гигантского большинства народа и подавление силой, т. е. исключение из демократии, эксплуататоров, угнетателей народа,— вот каково видоизменение демократии при переходе от капитализма к коммунизму. (...)

(...) Итак: в капиталистическом обществе мы имеем демократию урезанную, убогую, фальшивую, демократию только для богатых, для меньшинства. Диктатура пролетариата, период перехода к коммунизму, впервые даст демократию для народа, для большинства, наряду с необходимым подавлением меньшинства, эксплуататоров. Коммунизм один только в состоянии дать демократию действительно полную, и чем она полнее, тем скорее она станет ненужной, отомрет сама собою. (...)

Наконец, только коммунизм создает полную ненадобность государства, ибо некого подавлять,— «некого» в смысле класса, в смысле систематической борьбы с определенной частью населения. Мы не утописты и нисколько не отрицаем возможности и неизбежности эксцессов отдельных лиц, а равно необходимости подавлять такие эксцессы. Но, во-первых, для этого не нужна особая машина, особый аппарат подавления, это будет делать сам вооруженный народ с такой же простотой и легкостью, с которой любая толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся или не допускает насилия над женщиной. А, во-вторых, мы знаем, что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины эксцессы неизбежно начнут «отмирать». Мы не знаем, как быстро и в какой постепенности, но мы знаем, что они будут отмирать. С их отмиранием отомрет

и государство.

Маркс, не пускаясь в утопии, определил подробнее то, что можно теперь определить относительно этого будущего, именно: различие низшей и высшей фазы (ступени, этапа) коммунистического общества. (...)

4. ВЫСШАЯ ФАЗА КОММУНИСТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

(...) Но научная разница между социализмом и коммунизмом ясна. То, что обычно называют социализмом,

К оглавлению

==460

Маркс назвал «первой» или низшей фазой коммунистического общества. Поскольку общей собственностью становятся средства производства, постольку слово «коммунизм» и тут применимо, если не забывать, что это не полный коммунизм. Великое значение разъяснений Маркса состоит в том, что он последовательно применяет и здесь материалистическую диалектику, учение о развитии, рассматривая коммунизм как нечто развивающееся из капитализма. Вместо схоластически-выдуманных, «сочиненных» определений и бесплодных споров о словах (что социализм, что коммунизм), Маркс дает анализ того, что можно бы назвать ступенями экономической зрелости коммунизма.

В первой своей фазе, на первой своей ступени коммунизм не может еще быть экономически вполне зрелым, вполне свободным от традиций или следов капитализма. Отсюда такое интересное явление, как сохранение «узкого горизонта буржуазного права» — при коммунизме в его первой фазе. Буржуазное право по отношению к распределению продуктов потребления предполагает, конечно, неизбежно и буржуазное государство, ибо право есть ничто без аппарата, способного принуждать к соблюдению норм права. (...)

Демократия имеет громадное значение в борьбе рабочего класса против капиталистов за свое освобождение. Но демократия вовсе не есть предел, его же не прейдеши, а лишь один из этапов по дороге от феодализма к капитализму и от капитализма к коммунизму.

Демократия означает равенство. Понятно, какое великое значение имеет борьба пролетариата за равенство и лозунг равенства, если правильно понимать его в смысле уничтожения классов. Но демократия означает только формальное равенство. И тотчас вслед за осуществлением равенства всех членов общества по отношению к владению средствами производства, т. е. равенства труда, равенства заработной платы, пред человечеством неминуемо встанет вопрос о том, чтобы идти дальше, от формального равенства к фактическому, т. е. к осуществлению правила: «каждый по способностям, каждому по потребностям». (...)

Демократия есть форма государства, одна из его разновидностей. И, следовательно, она представляет из себя, как и всякое государство, организованное, систематическое применение насилия к людям. Это с одной стороны. Но, с другой стороны, она означает формальное признание равенства между гражданами, равного права всех на определение устройства государства и управление им. А это, в свою очередь,

==461

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

связано с тем, что на известной ступени развития демократии она, во-первых, сплачивает революционный против капитализма класс — пролетариат и дает ему возможность разбить, сломать вдребезги, стереть с лица земли буржуазную, хотя бы и республикански-буржуазную, государственную машину, постоянную армию, полицию, чиновничество, заменить их более демократической, но все еще государственной машиной в виде вооруженных рабочих масс, переходящих к поголовному участию народа в милиции.

Здесь «количество переходит в качество»: такая степень демократизма связана с выходом из рамок буржуазного общества, с началом его социалистического переустройства. Если действительно все участвуют в управлении государством, тут уже капитализму не удержаться. (...)

(...) Учет и контроль — вот главное, что требуется для «налажения», для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного

«синдиката». (...)

Когда большинство народа начнет производить самостоятельно и повсеместно такой учет, такой контроль за капиталистами (превращенными теперь в служащих) и за господами интеллигентиками, сохранившими капиталистические замашки, тогда этот контроль станет действительно универсальным, всеобщим, всенародным, тогда от него нельзя будет никак уклониться, «некуда будет деться».

Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы.

Но эта «фабричная» дисциплина, которую победивший капиталистов, свергнувший эксплуататоров пролетариат распространит на все общество, никоим образом не является ни идеалом нашим, ни нашей конечной целью, а только ступенькой, необходимой для радикальной чистки общества от гнусности и мерзостей капиталистической эксплуатации и для дальнейшего движения вперед.

С того момента, когда все члены общества или хотя бы громадное большинство их сами научились управлять государством, сами взяли это дело в свои руки, «наладили» контроль за ничтожным меньшинством капиталистов, за господчиками, желающими сохранить капиталистические замашки, за рабочими, глубоко развращенными капитализмом, — с этого момента начинает исчезать надобность во всяком управлении вообще. Чем полнее демократия, тем ^

==462

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ИЛЬИ

ближе момент, когда она становится ненужной. Чем демократичнее «государство», состоящее из вооруженных рабочих и являющееся «уже не государством в собственном смысле слова», тем быстрее начинает отмирать всякое государство.

Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных «хранителей традиций капитализма», — тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным наказанием (ибо вооруженные рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить они с собой едва ли позволят), что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития очень скоро станет привычкой.

И тогда будет открыта настежь дверь к переходу от первой фазы коммунистического общества к высшей его фазе, а вместе с тем к полному отмиранию государства.

Печатается по: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 33. M., 1974. С. 18—20, 24—26, 42—44, 82—83, 86—91, 98—102.

ДЕТСКАЯ БОЛЕЗНЬ «ЛЕВИЗНЫ» В КОММУНИЗМЕ

«ЛЕВЫЙ» КОММУНИЗМ В ГЕРМАНИИ. ВОЖДИ — ПАРТИЯ — КЛАСС — МАССА

Одна уже постановка вопроса: «диктатура партии или диктатура класса? диктатура (партия) вождей и л и диктатура (партия) масс?» — свидетельствует о самой невероятной и безысходной путанице мысли. Люди тщатся придумать нечто совсем особенное и в своем усердии мудрствования становятся смешными. Всем известно, что массы делятся на классы; — что противополагать массы и классы можно, лишь противополагая громадное большинство вообще, не расчлененное по положению в общественном строе производства, категориям,

==463

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

занимающим особое положение в общественном строе производства; — что классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере в современных цивилизованных странах, политические партии; — что политические партии в виде общего правила управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями. (...)

(...) Мы в России переживаем (третий год после свержения буржуазии) первые шаги перехода от капитализма к социализму, или к низшей стадии коммунизма. Классы остались и останутся годами повсюду после завоевания власти пролетариатом. Разве, может быть, в Англии, где нет крестьян (но все же есть мелкие хозяйчики!), срок этот будет меньше. Уничтожить классы — значит не только прогнать помещиков и капиталистов — это мы сравнительно легко сделали — это значит также уничтожить мелких товаропроизводителей, а их нельзя прогнать, их нельзя подавить, с ними надо ужиться, их можно (и должно) переделать, перевоспитать только очень длительной, медленной, осторожной организаторской работой. Они окружают пролетариат со всех сторон мелкобуржуазной стихией, пропитывают его ею, развращают его ею, вызывают постоянно внутри пролетариата рецидивы мелкобуржуазной бесхарактерности, раздробленности, индивидуализма, переходов от увлечения к унынию. Нужна строжайшая централизация и дисциплина внутри политической партии пролетариата, чтобы этому противостоять, чтобы организаторскую роль пролетариата (а это его главная роль) проводить правильно, успешно, победоносно. Диктатура пролетариата есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества. Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила. Без партии, железной и закаленной в борьбе, без партии, пользующейся доверием всего честного в данном классе, без партии, умеющей следить за настроением массы и влиять на него, вести успешно такую борьбу невозможно. Победить крупную централизованную буржуазию в тысячу раз легче, чем «победить» миллионы и миллионы мелких хозяйчиков, а они своей повседневной, будничной, невидной, неуловимой, разлагающей деятельностью осуществляют те самые результаты, которые нужны буржуазии, которые реставрируют буржуазию. Кто хоть сколько-нибудь ослабляет железную дисциплину партии пролетариата (особенно во время его

==464

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

диктатуры), тот фактически помогает буржуазии против пролетариата.

VII

УЧАСТВОВАТЬ ЛИ В БУРЖУАЗНЫХ ПАРЛАМЕНТАХ?

(...) В Западной Европе и Америке парламент сделался особенно ненавистным передовикам-революционерам из рабочего класса. Это бесспорно. Это вполне понятно, ибо трудно себе представить нечто более гнусное, подлое, изменническое, чем поведение гигантского большинства социалистических и социал-демократических депутатов в парламенте за время войны и после нее. Но было бь1 не только неразумно, а прямо преступно поддаваться этому настроению при решении вопроса, как следует бороться с общепризнанным злом. Во многих странах Западной Европы революционное настроение является теперь, можно сказать, «новинкой» или «редкостью», которой слишком долго, тщетно, нетерпеливо ждали, и может быть поэтому так легко уступают настроению. Конечно, без революционного настроения в массах, без условий, способствующих росту такого настроения, революционной тактике не претвориться в действие, но мы в России слишком долгим, тяжелым, кровавым опытом убедились в той истине, что на одном революционном настроении строить революционной тактики нельзя. Тактика должна быть построена на трезвом, строго объективном учете всех классовых сил данного государства (и окружающих его государств, и всех государств, в мировом масштабе), а также на учете опыта революционных движений. Проявить свою «революционность» одной только бранью по адресу парламентского оппортунизма, одним только отрицанием участия в парламентах очень легко, но именно потому, что это слишком легко, это — не решение трудной и труднейшей задачи. Создать действительно революционную парламентскую фракцию в европейских парламентах — гораздо труднее, чем в России. Конечно. Но это есть лишь частное выражение той общей истины, что России в конкретной, исторически чрезвычайно оригинальной ситуации 1917 года было легко начать социалистическую революцию, тогда как продолжать ее и довести ее до конца России будет труднее, чем европейским странам. Мне еще в начале 1918 года пришлось указывать на это обстоятельство, и двухлетний опыт после

46?

==465

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

того вполне подтвердил правильность такого соображения. Таких специфических условий, как: 1) возможность соединить советский переворот с окончанием, благодаря ему, империалистской войны, невероятно измучившей рабочих и крестьян; 2) возможность использовать на известное время смертельную борьбу двух всемирно-могущественных групп империалистских хищников, каковые группы не могли соединиться против советского врага; 3) возможность выдержать сравнительно долгую гражданскую войну, отчасти благодаря гигантским размерам страны и худым средствам сообщения; 4) наличность такого глубокого буржуазно-демократического революционного движения в крестьянстве, что партия пролетариата взяла революционные требования у партии крестьян (с.-р., партии, резко враждебной, в большинстве своем, большевизму) и сразу осуществила их благодаря завоеванию политической власти пролетариатом; — таких специфических условий в Западной Европе теперь нет и повторение таких иди подобных условий не слишком легко. Вот почему, между прочим, — помимо ряда других причин, — начать социалистическую революцию Западной Европе труднее, чем нам. Пытаться «обойти» эту трудность, «перескочив» через трудное дело использования в революционных целях реакционных парламентов, есть чистейшее ребячество. (...)

Немецкие «левые» жалуются на плохих «вождей» их партии и впадают в отчаяние, договариваясь до смешного «отрицания» «вождей». Но в условиях, когда часто приходится прятать «вождей» в подполье, выработка хороших, надежных, испытанных, авторитетных «вождей» дело особенно трудное, и успешно преодолеть эти трудности нельзя без соединения легальной и нелегальной работы, без испытания «вождей», между прочим, и на парламентской арене. Критику — и самую резкую, беспощадную, непримиримую критику — следует направлять не против парламентаризма или парламентской деятельности, а против тех вождей, которые не умеют — и еще более тех, кои не хотят — использовать парламентских выборов и парламентской трибуны по-революционному, по-коммунистически. (...)

НЕКОТОРЫЕ ВЫВОДЫ

(...) Но, проделывая везде однородную, по сути дела, подготовительную школу к победе над буржуазией, рабочее

==466

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

движение каждой страны совершает это развитие по-своему. Притом крупные, передовые капиталистические страны идут по этой дороге гораздо более быстро, чем большевизм, получивший от истории пятнадцатилетний срок на подготовку его, как организованного политического течения, к победе. III Интернационал за такой короткий срок, как один год, уже одержал решительную победу, разбил II, желтый, социалшовинистский Интернационал, который всего несколько месяцев тому назад был несравненно сильнее III, казался прочным и могучим, пользовался всесторонней — прямой и косвенной, материальной (министерские местечки, паспорта, пресса) и идейной помощью всемирной буржуазии.

Все дело теперь в том, чтобы коммунисты каждой Страны вполне сознательно учли как основные принципиальные задачи борьбы с оппортунизмом и «левым» доктринерством, так и конкретные особенности, которые эта борьба принимает и неизбежно должна принимать в каждой отдельной стране, сообразно оригинальным чертам ее экономики, политики, культуры, ее национального состава (Ирландия и т. п.), ее колоний, ее религиозных делений и т. д. и т. п. Повсеместно чувствуется, ширится и растет недовольство II Интернационалом и за его оппортунизм, и за его неуменье или неспособность создать действительно централизованный, действительно руководящий центр, способный направлять международную тактику революционного пролетариата в его борьбе за всемирную советскую республику. Необходимо дать себе ясный отчет в том, что такой руководящий центр ни в коем случае нельзя построить на шаблонизировании, на механическом выравнивании, отождествлении тактических правил борьбы. Пока существуют национальные и государственные различия между народами и странами — а эти различия будут держаться еще очень и очень долго даже после осуществления диктатуры пролетариата во всемирном масштабе — единство интернациональной тактики коммунистического рабочего движения всех стран требует не устранения разнообразия, не уничтожения национальных различий (это — вздорная мечта для настоящего момента), а такого применения основных принципов коммунизма (Советская власть и диктатура пролетариата), которое бы правильно видоизменяло эти принципы в частностях, правильно приспособляло, применяло их к национальным и национальногосударственным различиям. Исследовать, изучить, отыскать, угадать, схватить национально-особенное, национально-специфическое в конкретных подходах каждой страны к разрешению единой интернациональной задачи, к победе

46"?

==467

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

над оппортунизмом и левым доктринерством внутри рабочего' движения, к свержению буржуазии, к учреждению Советской республики и пролетарской диктатуры — вот в чем главная задача переживаемого всеми передовыми (и не только передовыми) странами исторического момента. Главное — конечно, еще далеко-далеко не все, но главное — уже сделано в привлечении авангарда рабочего класса, в переходе его на сторону Советской власти против парламентаризма, на сторону диктатуры пролетариата против буржуазной демократии. Теперь надо все силы, все внимание сосредоточить на следующем шаге, который кажется — и, с известной точки зрения, действительно является — менее основным, но который зато более практически близок к практическому решению задачи, именно: на отыскании формы перехода или подхода к пролетарской революции.

Пролетарский авангард идейно завоеван. Это главное. Без этого нельзя сделать и первого шага к победе. Но от этого еще довольно далеко до победы. С одним авангардом победить нельзя. Бросить один только авангард в решительный бой, пока весь класс, пока широкие массы не заняли позиции либо прямой поддержки авангарда, либо, по крайней мере, благожелательного нейтралитета по отношению к нему и полной неспособности поддерживать его противника, было бы не только глупостью, но и преступлением. А для того, чтобы действительно весь класс, чтобы действительно широкие массы трудящихся и угнетенных капиталом дошли до такой позиции, для этого одной пропаганды, одной агитации мало. Для этого нужен собственный политический опыт этих масс. Таков — основной закон всех великих революций, подтвержденный теперь с поразительной силой и рельефностью не только Россией, но и Германией. (...)

(...) Очередная задача сознательного авангарда в международном рабочем движении, т. е. коммунистических партий, групп, течений — уметь подвести широкие (теперь еще в большинстве случаев спящие, апатичные, рутинные, косные, не пробужденные) массы к этому новому их положению или, вернее, уметь руководить не только своей партией, но и этими массами в течение их подхода, перехода на новую позицию. Если первой исторической задачи (привлечь сознательный авангард пролетариата на сторону Советской власти и диктатуры рабочего класса) нельзя было решить без полной, идейной и политической победы над оппортунизмом и социал-шовинизмом, то второй задачи, которая ныне становится очередной и которая состоит в уменье подвести массы на новую позицию, способную обеспечить победу

Î-

==468

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

авангарда в революции, этой очередной задачи нельзя выполнить без ликвидации левого доктринерства, без полного преодоления его ошибок, без избавления от них.

Пока речь шла (и поскольку речь еще идет) о привлечении на сторону коммунизма авангарда пролетариата, до тех пор и постольку на первое место выдвигается пропаганда; даже кружки, имеющие все слабости кружковщины, тут полезны и дают плодотворные результаты. Когда речь идет о практическом действии масс, о размещении — если позволительно так выразиться — миллионных армий, о расстановке в с ел классовых сил данного общества для последнего и решительного боя, тут уже с одними только пропагандистскими навыками, с одним только повторением истин «чистого» коммунизма ничего не поделаешь. Тут надо считать не до тысяч, как в сущности считает пропагандист, член маленькой группы, не руководившей еще массами; тут надо считать миллионами и десятками миллионов. Тут надо спросить себя не только о том, убедили ли мы авангард революционного класса, — а еще и о том, размещены ли исторически действенные силы всех классов, обязательно всех без изъятия классов данного общества, таким образом, чтобы решительное сражение было уже вполне назревшим,— таким образом, чтобы (1) все враждебные нам классовые силы достаточно запутались, достаточно передрались друг с другом, достаточно обессилили себя борьбой, которая им не по силам; чтобы (2) все колеблющиеся, шаткие, неустойчивые, промежуточные элементы, т. е. мелкая буржуазия, мелкобуржуазная демократия в отличие от буржуазии, достаточно разоблачили себя перед народом, достаточно опозорились своим практическим банкротством; чтобы (3) в пролетариате началось и стало могуче подниматься массовое настроение в пользу поддержки самых решительных, беззаветно смелых, революционных действий против буржуазии. Вот тогда революция назрела, вот тогда наша победа, если мы верно учли все намеченные выше, кратко обрисованные выше условия и верно выбрали момент, наша победа обеспечена. (...)

(...) Надо соединить строжайшую преданность идеям коммунизма с уменьем пойти на все необходимые практические компромиссы, лавирования, соглашательства, зигзаги, отступления и тому подобное, чтобы ускорить осуществление и изживание политической власти Гендерсонов (героев II Интернационала, если говорить не именами отдельных лиц, представителей мелкобуржуазной демократии, называющих себя социалистами); ускорить их неизбежное банкротство на практике, просвещающее массы именно в нашем духе, именно в направлении к коммунизму... (...)

==469

ЛЕНИН ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ

История вообще, история революций в частности, всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем воображают самые лучшие партии, самые сознательные авангарды наиболее передовых классов. Это и понятно, ибо самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов. Отсюда вытекают два очень важных практических вывода: первый, что революционный класс для осуществления своей задачи должен уметь овладеть всеми, без малейшего изъятия, формами или сторонами общественной деятельности (доделывая после завоевания политической власти, иногда с большим риском и огромной опасностью, то, что он недоделал до этого завоевания); второй, что революционный класс должен быть готов к самой быстрой и неожиданной смене одной формы другою. (...)

Печатается по: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. M., 1974. С. 24—28, 47—49, 76—81.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ленин В. И. Полн. собр. соч. В 55 т. М., 1974.

К оглавлению

==470

00.htm - glava32

Лосский

николай онуфриевич

(1870—1965) — философ, представитель персонализма, основатель интуитивизма в России. В 1891—1898 гг. учился в Петербургском университете, окончил физико-математический и историко-филологический факультеты. С 1900г.—приват-доцент, с 1916г.— профессор Петербургского университета. В 1922 г. выслан из страны. С 1922 по 1945 г. жил в Чехословакии, преподавал в университетах Праги, Братиславы, Брно. В 1946 г. переехал в США, с 1947 г.— профессор Свято-Владимирской духовной академии в Нью-Йорке. Вплоть до 1961 г. продолжал активную научную и публицистическую деятельность. Свою интуитивистскую философию Лосский считал попыткой преодоления крайностей субъективистской и объективистской установок в познании. Он развивал аргументы в защиту концепции иерархического персонализма, продолжившего традиции монадологии Лейбница, обосновывающей плюрализм бытия и мира. Применительно к социально-политической сфере иерархический персонализм был призван обосновать единство и многообразие общественной, государственной жизни, взаимосвязь и взаимообусловленность всех социальных явлений. Лосский исходил из того, что человечество должно отказаться от идеалов «анархического капитализма» и радикального социализма; выработать некий синтез положительных сторон этих систем. Политическое кредо Лосского — демократическая реформа современного общественного порядка, позволяющая достигнуть общества социальной справедливости, функционирующего на основе двух систем хозяйствования — «государственно-общественной» и частной. Высшая цель государства: обеспечить каждому члену общества духовные и материальные условия развития, «ведущие к порогу Царства Божия». Лосский осуждал все разновидности политического авантюризма

47"1

==471

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ ОНУФРИЕВИЧ

и нигилизма, высказывался за реформирование общества сверху, что позволило бы «избежать разрушения достигнутого ранее добра». (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ОРГАНИЧЕСКОЕ СТРОЕНИЕ ОБЩЕСТВА И ДЕМОКРАТИЯ

Демократия стала в наше время предметом отрицательной критики. Лица, всегда питавшие отвращение к ней, начинают самоуверенно бранить ее, полагая, что после пережитых нами испытаний вряд ли кому, кроме завзятых революционеров, придет в голову защищать демократический государственный строй.

Серьезных доводов у противников демократии два. Во-первых, они утверждают, что демократия имеет неорганический, механический характер: избрание народных представителей и принятие решений по большинству голосов есть продукт борьбы множества социальных атомов и арифметического перевеса одной суммы единиц над другими, но не выражение единой разумной воли. Отсюда, во-вторых, следует, что демократия в своем поведении и развитии не опирается на единую систему истин и принципов, признаваемых абсолютными; проводя в жизнь изменчивые мнения изменчивого большинства, демократия должна понимать истину как нечто относительное; практически она стоит на стороне гносеологического и этического релятивизма.

Этому многоголовому беспринципному множеству, раздираемому центробежными силами, противопоставляют открыто или в тайниках души абсолютную монархию, в которой граждане спаяны воедино разумной волей монарха. Предполагается при этом, что воля монарха опирается на незыблемую скалу абсолютной истины, данной религией; под религией разумеется, конечно, высшая достигнутая человечеством форма ее — христианство *.

Противопоставляя демократию монархии, я буду в дальнейшем иметь в виду везде абсолютную монархию. Что же касается ограниченной монархии, она может быть одним из видов демократии; мало того, при известной степени и форме ограничения власти монарха она может почти не отличаться от республиканской демократии.

Ϊ-

==472

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ ОНУФРИЕВИЧ

Рассматривать вопрос, насколько основательны нападки на демократию, я буду не как политик, а как метафизик, исходя из учения об онтологической природе общества, в частности государства. Такая точка зрения кажется отвлеченной, далекой от жизни; между тем в действительности она в значительной мере руководит нашими политическими симпатиями и антипатиями, оставаясь однако скрытой в неопознанной сфере сознания.

Монархисты в общем тяготеют к органическому мировоззрению и нередко обладают им в разработанном виде, именно в форме христианского миропонимания: мысля о мире и всяком целом, они идут от целого к элементам его и понимают элементы как нечто способное к бытию, осмысленное и ценное не иначе, как в составе целого. Подчеркивая значение целого иногда даже в ущерб элементам, они подвергаются опасности впасть в односторонний универсализм и не впадают в него лишь в том случае, если, например, ими подлинно усвоен христианский принцип абсолютной ценности всякой человеческой души.

Демократы, наоборот, увлекаясь борьбой за свободу и интересы индивидуума, склонны в большинстве к неорганическому, атомистически-механистическому миропониманию: для них целое есть только продукт суммирования элементов. Общество для них есть лишенное самостоятельной ценности средство для обеспечения нужд индивидуума. Они склонны к тому или иному виду одностороннего индивидуализма.

Односторонние онтологические и аксиологические учения всегда оказываются результатом каких-либо ложных предпосылок, мешающих выработать сложное мировоззрение, сочетающее без противоречий разнородные виды бытия и ценности. Искание такого синтеза есть плодотворная задача. Для нас в связи с поднятым нами вопросом эта задача состоит в том, чтобы найти синтез универсализма и индивидуализма, т. е. выработать мировоззрение, в котором было бы показано, как возможна относительная онтологическая самостоятельность целого и вместе с тем относительная самостоятельность элементов, точно так же абсолютная ценность целого и вместе с тем абсолютная ценность элементов; в частности, такое понимание нам нужно установить в применении к государству и входящим в его состав человеческим личностям. Эта задача может быть решена, мы полагаем, не иначе, как на основе органического миропонимания и именно той его разновидности, которую можно назвать иерархическим персонализмом. (...)

47"5

==473

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ ОНУФРИБВИЧ

Наличность единой целестремительной деятельности, своеобразной по роду и ценности, с совершенной очевидностью обнаруживается в жизни государства. Поэтому, если в силу общих философских оснований (исходя из учения об отношении вообще, в частности о причинности и т. п.) мы пришли к убеждению, что источником таких деятельностей может быть лишь единое онтологическое начало, единый субстанциальный деятель, естественно попытаться рассматривать и государственное целое в духе этих учений. В таком случае граждане государства суть личности менее высокой ступени развития, усваивающие отчасти сознательно, но еще в большей мере безотчетно целестремительные тенденции целого и способные стать органами выполнения того или иного момента их, вроде того, как клетки тела человека, напр. мускульные волокна, способны быть органами осуществления целей человеческого я.

Такое объединение многих деятелей есть одна из ступеней конкретизации единосущия, творящая новый вид реального бытия. В самом деле, война, международные договоры, судебный процесс и т. п., государственные акты образуют особую сферу бытия — не психического и не физиологического, а именно социального. Как всякая высшая форма бытия, оно опирается на низшие процессы, в данном случае на психические и на физиологические процессы человеческой особи, включая их в себя, как свои подчиненные моменты, но не исчерпываясь ими.

Такое учение о социальном бытии можно назвать органическим с оговоркой, что под этим словом здесь разумеется не биологическое понятие организма, а весьма общее философское понятие органического целого, т. е. целого, определяющего свои элементы и непроизводного из суммы

их. (...)

Правильный путь поведения есть путь к Царству

Божию. Эта идеальная цель одинаково предстоит перед всеми деятелями; каждый из них есть носитель абсолютной ценности и потому не может быть низведен на степень лишь средства. Имея в виду эту ценность личности и идеал ее развития, можно установить правильное отношение между человеческой личностью и обществом, в частности государством. Возрастание в добре может быть только свободным; поэтому государство должно предоставить человеку формальную свободу, т. е. свободу избрания не только пути добра, но и зла в тех пределах, поскольку эта свобода не вторгается в область деятельности других лиц и не разрушает общественного целого. Кроме этой отрицательной задачи

Î-

==474

ЛОССКИЙ НИКОЛАЯ ОНУФРИЕВИЧ

перед государством стоит положительная задача — обеспечивать человеческой личности духовные и материальные средства для поднятия ее материальной свободы, т. е. для возрастания ее творческой активности, осуществляющей добро, красоту и обретение истины; эту обязанность общественное целое должно выполнять, конечно, в различной степени в зависимости от размера его собственных творческих сил, сообразно данной ступени культуры в среде, ослабленной наличием враждебных отношений, далекой от конкретного единосущия. Исходя из того же идеала, можно определить и обязанности повиновения в определенных пределах гражданина государству как объемлющей его личности высшего типа. Однако эти разнообразные и сложные вопросы мы оставим в стороне и сосредоточимся лишь на своей теме, на рассмотрении монархического и демократического строя, исходя из установленных положений.

Иерархический персонализм есть учение о монархическом строении вселенной. Однако этот онтологический монархизм совсем не похож на политический монархический строй человеческого общества. Во всяком органическом целом высшее начало, подчиняющее и объединяющее свои элементы, стоит всегда онтологически на высшей ступени бытия, чем его элементы: так, человеческое я не есть одна из клеток человеческого организма, дух народа не есть один из граждан государства. Бог не есть один из элементов мирового бытия и т. п.

Этот монархический строй стоит незыблемо и без наших усилий: пока государство сохраняет жизненность и настолько, насколько оно жизненно, во главе его находится начало, которое можно назвать Душою народа (объективный дух Гегеля). Но уж во всяком случае очевидно, что ни один человек, даже и монарх, не может быть в точном онтологическом смысле Душою народа. (...) Лишь в редких, исключительных случаях государь (Петр Великий) или какой-либо другой гениальный государственный деятель (Бисмарк) до некоторой степени приближается к тому, чтобы воплощать в себе, да и то лишь некоторые отдельные устремления своего государства. Фактически даже наиболее самовластный монарх принимает большинство решений в согласии с правительственным целым, т. е. так, что они вырабатываются сверхчеловеческим единством. Однако это сверхчеловеческое единство подорвано в своей органичности, если один из членов правительства имеет неограниченную власть. Понятно поэтому, что по мере усложнения жизни и возрастания дифференциации общества, 4Î5

==475

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ-ОНУФРИЕВИЧ

по мере усовершенствования техники государственного управления и законодательства верховная власть все более и более отчетливо понимает характер сверхчеловеческого единства, что и выражается или в ограничении власти монарха, или в установлении республиканской формы правления.

Таким образом, именно чистота следования монархическому принципу строения вселенной требует в государственной жизни соборного строя власти. Монарх, решающийся провозгласить «Государство — это я!», дерзко пытается присвоить себе сверхчеловеческое достоинство и подрывает подлинное монархическое начало государственного единства. (...)

Строй демократической республики или демократически ограниченной монархии есть один из способов созидания соборного, сверхчеловеческого единства власти, в котором по возможности погашаются эгоистические, т. е. не гармонирующие с целым, стремления отдельных лиц. Такое единство мы находим не только в организации верховной власти, но уже и в избирательной борьбе, когда избиратель достигает своей цели избрания представителя лишь в том случае, если он выступает носителем той или иной общественной идеи, и голосует впустую, если вздумает руководиться только своими исключительными интересами.

Никому, вероятно, в наше время не придет в голову утверждать, что современная демократия с ее избирательной борьбой есть идеально совершенный способ организации государства. (...)

По словам И. А. Ильина, демократия хороша лишь постольку и тогда, когда она осуществляет аристократию, т. е. отбор в ряды верховной власти лиц, наиболее духовно одаренных для государственной деятельности. Творческая изобретательность человека и общества может найти много новых путей для усовершенствования техники этого отбора, например путем организации корпоративных, профессиональных и т. п. форм представительства. Возможно, что этот отбор будет где-либо производиться не в формах демократической избирательной борьбы, а на основании объективных, точно установленных признаков, например на основании услуг, оказанных обществу и свидетельствующих о нравственной и умственной способности к государственной деятельности. Во всяком случае, однако, очевидно, что такая аристократия духа не будет возвратом к абсолютной монархии, а будет движением вперед в какое-то новое, неизвестное еще будущее.

==476

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ ОНУФРИЕВИЧ

'Отрицая механичность демократии, я не менее решительно отрицаю, будто она ведет к беспринципному релятивизму. (...)

Вспышка разочарования в демократии, характерная для нашего времени, объясняется не столько давно известными недостатками, присущими этому строю, сколько новизной и трудностью задач, вставших перед современным культурным обществом и опасных одинаково для всякого старого государственного порядка, как демократического, так и недемократического. Этих задач две: внутренняя и внешняя.

Высокое развитие хозяйства и наличность сильного рабочего класса, сознающего свое человеческое достоинство, понимающего свое значение в общественной жизни и требующего себе соответственного положения, выдвигает задачу выработать новый социально-экономический порядок, в котором был бы осуществлен синтез ценных сторон индивидуалистического (капиталистического) хозяйства с ценными сторонами идеала коллективистического хозяйства, идеала, вырабатываемого социализмом. Рядом с этой внутренней задачей стоит задача внешняя. По мере развития духовной и материальной культуры взаимоопределение и взаимозависимость различных государств возрастают в такой степени, что требуют себе организованного выражения в форме сверхгосударственного объединения человечества. (...)

Для решения стоящих на очереди проблем необходимо небывалое напряжение социального творчества, а также исключительное самоотвержение всех классов общества и всех народов, чтобы найти приемлемые для всех, наиболее безболезненные способы примирения и совмещения разнородных ценностей (ценность национального самоопределения и ценное гь сверхгосударственного единства, ценность свободной хозяйственной инициативы и ценность служения хозяйства общественному целому и т. п.). (...)

Современное общество с каждым днем все резче разделяется на два враждебных лагеря — людей, увлеченных революционным социализмом и воображающих, будто они ничего не могут потерять среди революционного крушения старой жизни, но много могут выиграть, и людей, боящихся утратить свое выгодное теперешнее положение. Такое разделение общества ни к чему, кроме гражданской войны и гибели всей современной культуры, привести не может. Для мирного разрешения кризиса есть только один путь: не бояться социального творчества, преобразующего жизнь планомерно сверху, а не хаотически революционно снизу. Каждый гражданин с чуткой совестью и прозрением в будущее обязан

==477

ЛОССКИЙ НИКОЛАЙ ОНУФРИЕВИЧ

во внутренней экономической жизни общества творчески разрабатывать или по крайней мере поддерживать проекты и мероприятия, сочетающие в себе сохранение хозяйственной инициативы с устранением эксплуатации человека человеком, а во внешней жизни общества приветствовать всякий шаг в направлении к тому времени, когда деньги, ассигнуемые теперь на сооружение дредноута, изнашивающегося через 10 лет, можно будет употребить хотя бы на постройку десяти тысяч дешевых квартир, где 50 тысяч скромных тружеников получат светлое, сухое и теплое жилище вместо гнилых, сырых подвалов, в которых хиреют и мрут теперь их дети от туберкулеза, рахита и других болезней.

Кого не тревожат эти проблемы, пусть идут к тем пророки и властно зовут их к покаянию. Всякий день промедления опасен. Если преобразование жизни не будет произведено сверху, придет «внутренний варвар» и опрокинет все государства, как демократические, так и недемократические, и это разрушение будет не творческим обновлением жизни. а бичом Божиим в наказание за косность и своекорыстие.

Печатается по: Лосский Н. О. Современные записки. Кн. 25. Париж, 1925. С. 343—355.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Лосский Н. О. Основные учения психологии с точки зрения волюнтаризма. СПб., 1903; Он же. Мир как органическое целое. М., 1917; Он же. Свобода воли. Париж, 1927; Он же. Условия абсолютного добра. Париж, 1949 (M., 1991); Он же. Характер русского народа. М., 1990 (Франкфурт-на-Майне, 1957).

==478

00.htm - glava33

струве петр бернгардович

(1870—1944). Окончил юридический факультет Петербургского университета. Политический деятель, экономист, философ. В 90-е гг. был близок к социал-демократии. После I съезда РСДРП в 1898 г. был привлечен к составлению Манифеста РСДРП, от которого впоследствии отмежевался. Глава «легального марксизма». С образованием в 1905 г. партии кадетов стал членом ЦК и лидером ее правого крыла. Был депутатом II Государственной Думы (1907). Являлся корреспондентом, а затем редактором ряда журналов («Новое слово» в 1894— 1897 гг., «Начало» в 1899 г., «Жизнь» в 1897— 1901 гг., «Освобождение» в 1902—1905 гг., «Русская мысль» в 1907—1918 гг. и др.). Октябрьскую революцию встретил враждебно. В годы гражданской войны 1918—1920гг. был членом Особого Совещания при генерале А. И. Деникине, членом правительства генерала П. Н. Врангеля. В эмиграции в Праге, Париже редактировал издания правокадетского направления. Обширна сфера научных интересов П. Струве. Это история экономического строя дореформенной России и теория социалистической революции, «либеральный национализм», отстаивание консервативной идеи мистической сущности государства, утверждающего свое существование, в первую очередь во внешней политике, разработка проблем философии, культуры, филологии. П. Б. Струве заложил принципиальные основы «либерально-консервативного» миросозерцания, руководствуясь понятиями середины, меры, объединяющими в равновесии государство и нацию, власть, ответственность и свободу. В конце жизни работал над итоговыми трудами «Система критической философии», «Социально-экономическая история России», стремился целостно изложить учение «религиозно-метафизического агностицизма»

==479

СТРУВЕ ПЕТР ВЕРНГАРДОВИЧ

и «либерального консерватизма», систематизировать свой взгляд на русскую историю как на развивающееся противоречие власти и свободы. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ВЕЛИКАЯ РОССИЯ

Из размышлений о проблеме русского могущества

(...) «Великая Россия». Для нас эта формула звучит не как призыв к старому, а, наоборот, как лозунг новой русской государственности, государственности, опирающейся на «историческое прошлое» нашей страны и на живые «культурные традиции», и в то же время творческой и, как все творческое, в лучшем смысле революционной.

Для государства этот верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, т. е. не только юридически «самодержавное», или «суверенное», но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным — значит обладать непременно «внешней» мощью. (...)

Русско-японская война и русская революция, можно сказать, до конца оправдали это понимание. Карой за подчинение внешней политики соображениям политики внутренней был полный разгром старой правительственной системы в той сфере, в которой она считалась наиболее сильной,— в сфере внешнего могущества. А с другой стороны, революция потерпела поражение именно потому, что она была направлена на подрыв государственной мощи ради известных целей внутренней политики. Я говорю: «потому, что», но, быть может, правильнее было бы сказать: «постольку, поскольку». (...)

Оселком и мерилом всей т. н. внутренней политики как правительства, так и партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует т. наз. внешнему могуществу государства?

Это не значит, что «внешним могуществом» исчерпывается весь смысл существования государства; из этого не следует даже, что внешнее могущество есть верховная ценность с государственной точки зрения; может быть, это так, но это вовсе не нужно для того, чтобы наш тезис был верен. Если однако верно, что всякое здоровое и держащееся самим

К оглавлению

==480

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

собой государство желает обладать внешней мощью, то в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки всех жизненных отправлений и сил государства, и в том числе и его «внутренней политики». (...)

Теперь пора признать, что для создания Великой России есть только один путь: направить все силы на ту область, которая действительно доступна реальному влиянию русской культуры. Эта область — весь бассейн Черного моря, т. е. все европейские и азиатские страны, «выходящие» к Черному морю. (...)

Основой русской внешней политики должно быть, таким образом, экономическое господство России в бассейне Черного моря. Из такого господства само собой вытечет политическое и культурное преобладание России на всем так называемом Ближнем Востоке. Такое преобладание именно на почве экономического господства осуществимо совершенно мирным путем. Раз мы укрепимся экономически и культурно на этой естественной базе нашего могущества, нам не будут страшны никакие внешние осложнения, могущие возникнуть помимо нас. В этой области мы будем иметь великолепную защиту в союзе с Францией и в соглашении с Англией, которое в случае надобности может быть соответствующим образом расширено и углублено. (...)

Из такого понимания проблемы русского могущества вытекают важные выводы, имеющие огромное значение для освещения некоторых основных вопросов текущей русской политики. Это относится как к вопросам внутреннеполитическим, в том числе так называемым национальным, а в сущности племенным, так и к вопросам внешнеполитическим с вытекающими из них проблемами военно-морскими. Вся область этих вопросов освещается совершенно новым светом, если ее рассматривать под углом зрения Великой России. Этот угол зрения позволяет видеть лучше и дальше, чем обычная позиция враждующих направлений и партий.

Сперва — о политике общества, а потом — о политике власти.

Политика общества определяется тем духом, который общество вносит в свое отношение к государству. В другом месте я покажу, как в связи с разными влияниями в русском обществе развирался и разливался враждебный государству дух. Дело тут вовсе не в революции и «революционности» в полицейском смысле. Может быть революция во имя государства и в его духе; таким революционером-государственником был Оливер Кромвель, самый мощный творец английского государственного могущества. Враждебный государству дух

==481

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

сказывается в непонимании того, что государство есть «организм», который во имя культуры подчиняет народную жизнь началу дисциплины, основному условию государственной мощи. Дух государственной дисциплины был чужд русской революции. Как носители власти до сих пор смешивают у нас себя с государством, так большинство тех, кто боролся и борется с ними, смешивали и смешивают государство с носителями власти. С двух сторон, из двух, по-видимому, противоположных исходных точек пришли к одному и тому же противогосударственному выводу.

Это обнаружилось в «забастовочной» тактике, усвоенной себе русской революцией в борьбе с самодержавнобюрократическим правительством. Основываясь на успехе, который имела стихийная «забастовка», повлекшая за собой манифест 17 октября, стали паралич хозяйственной жизни упражнять как тактический прием. Что означала эта «тактика»? Что средством в борьбе с «правительством» может быть разрушение народного хозяйства. Известный манифест совета рабочих депутатов и примкнувших к нему организаций призывал прямо к разрушению государственного хозяйства. (...)

Политика общества и должна начать с того, чтобы на всех пунктах национальной жизни противогосударственному духу, не признающему государственной мощи и с нею не считающемуся, и противокультурному духу, отрицающему дисциплину труда, противопоставить новое политическое и культурное сознание. Идеал государственной мощи и идея дисциплины народного труда — вместе с идеей права и прав — должны образовать железный инвентарь этого нового политического и культурного сознания русского человека. (...)

Государственная мощь невозможна вне осуществления национальной идеи. Национальная идея современной России есть примирение между властью и проснувшимся к самосознанию и самодеятельности народом, который становится нацией. Государство и нация должны органически срастись. (...)

Печатается по: Струве П. Patriotica: политика, культура, религия. Сб. ст. за 5 лет 1905—1910гг. СПб., 1911. С. 73—79,81,93.

==482

•СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИН

ОТРЫВКИ О ГОСУДАРСТВЕ

(...) Между силой отдельной личности и отдельных личностей и мощью государства существует известное необходимое соотношение, но это соотношение покоится не на рациональных, а на религиозных началах.

Личность, особенность государства проявляется в отношениях его к другим государствам. Поэтому могущество государства есть его мощь вовне. Обычное рационалистическое воззрение, господствующее в публике и в публицистике наших дней, ставит внешнее могущество государства в зависимость от его внутреннего устройства и от развития внутренних отношений. Но мистичность государства и заключается в том, что власть государства над «людьми» обнаруживается в их подчинении далекой, чуждой, отвлеченной для огромного большинства идее внешней государственной мощи. Говоря о подчинении, я имею в виду не внешнее и насильственное, а внутреннее и моральное подчинение, признание государственного могущества как общественной ценности.

Жизнь государства состоит, между прочим, во властвовании одних над другими. Давно замечено, что власть и властвование устанавливают между людьми такую связь, которая нерациональна и сверхразумна, что власть есть своего рода очарование или гипноз. Наблюдение это совершенно верно, поскольку власть не есть просто необходимое орудие упорядочения общежития, средство рационального распорядка общественной жизни. Поэтому прежде всего и полнее всего оно применимо к власти как орудию государственной мощи.

Вот почему мистичность власти обнаруживается так ясно, так непререкаемо на войне, когда раскрывается мистическая природа самого государства, за которое, отстаивая его мощь, люди умирают по приказу власти.

Мы сказали, что власть есть орудие внешней мощи государства и что в качестве такового она держит в подчинении себе людей. Переставая исполнять это самое важное, наиболее тесно связанное с мистической сущностью государства назначение, власть начинает колебаться и затем падает. (...)

==483

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРдаВИН

Национальное начало тесно связано с государственным и разделяет с ним его сверхразумный, или мистический, характер. (...)

Вот почему, когда на стволе государственности развился язык как орган и выражение национальности и ее культуры, смерть государственности не убивает национальности. (...)

(...) Нация есть прежде всего культурная индивидуальность, а самое государство является важным деятелем в образовании нации, поскольку оно есть культурная сила.

В основе нации всегда лежит культурная общность в прошлом, настоящем и будущем, общее культурное наследие, общая культурная работа, общие культурные чаяния. (...)

III

(...) К государству и национальности прикрепляется неискоренимая религиозная потребность человека. В религии человек выходит из сферы ограниченного, личного существования и приобщается к более широкому, сверхиндивидуальному бытию. (...)

Индивидуализм, который в центре всего ставит личность, ее потребности, ее интерес, ее идеал, ее содержание, есть как религия самая трудная, самая малодоступная, самая аристократическая, самая исключительная религия. Трудно человеку глубоко религиозному поклоняться просто человеческой личности или человечеству. Индивидуализм как религия учит признавать бесконечно достоинство или ценность человеческой личности. Но для того чтобы эту личность провозгласить мерилом всего, или высшей ценностью, для этого необходимо ей поставить высочайшую задачу. Она должна вобрать в себя возможно больше ценного содержания, возможно больше мудрости и красоты. И не только вобрать. Личность не есть складочное место. Личность как религиозная идея означает воплощение ценного содержания, отмеченное своеобразием, или единственностью, энергией, или напряженностью. Только индивидуализм, ставящий себе такую высочайшую задачу, может быть религиозен. Но что означает и что совершает такой индивидуализм? От религии государства и национальности такой индивидуализм уводит человека, но он вовсе не приближает его к эмпирическим условиям человеческого существования, к пользе и выгоде

==484

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

отдельного человека или целого общества, а удаляет от них в область, еще более далекую и высокую. (...)

Печатается по: Струве П. Patriotica: политика, культура, религия. Сб. ст. за 5 лет 1905—1910гг. СПб., 1911. С. 99—107.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

I. ПОСЛЕ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

(...) Прежде всего бытовой основой большевизма, так ярко проявившейся в русской революции, является комбинация двух могущественных массовых тенденций: стремления каждого отдельного индивида из трудящихся масс работать возможно меньше и получать возможно больше и 2) стремления массовым коллективным действием, не останавливающимся ни перед какими средствами, осуществить этот результат и в то же время избавить индивида от пагубных последствий такого поведения. Именно комбинация этих двух тенденций есть явление современное, ибо стремление работать меньше и получать возможно больше существовало всегда, но всегда оно подавлялось непосредственным наступлением пагубных последствий для индивида от такого поведения. Эту комбинацию двух тенденций можно назвать стихийным экономическим, или бытовым, большевизмом. Этот стихийный большевизм несомненно широко расцвел на западе после окончания войны, и он уже дал свои плоды и там, сказавшись в падении производительности труда и производства. Но большевизм, как он обнаружился в России, есть не только это, а целое политическое и социальнополитическое движение, опирающееся на указанные две могущественные массовые тенденции и стремящееся, опираясь на них, организовать социалистический строй при помощи захвата государственной власти. (...)

Возможен ли в этом смысле большевизм на западе? Я на этот вопрос даю категорический ответ: нет, невозможен. Социальное строение запада и его культурный уровень совершенно несовместим с большевизмом в этом смысле. (...)

(...) Перед мировой войной на западе явственно обозначилось явление, которое нельзя определить иначе как кризис

4S5

==485

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

социализма и которое я именно и охарактеризовал в свое время этим термином. Т. н. научный социализм Маркса, или марксизм, утверждал, что социализм придет как планомерная организация, обобществление или социализация производства на основе захвата государственной власти пролетариатом, т. е. на основе политической революции. Кризис социализма и его идеи начался, как я уже сказал, задолго до войны, и начался он с двух концов. С одной стороны, метод политической парламентской борьбы, которую как подготовку к захвату власти применяла и проповедовала социалдемократия, был подвергнут сомнению и отвергнут т. н. синдикализмом, выдвинувшим вместо этого так называемое «прямое» и по преимуществу экономическое действие в форме стачечной и иной борьбы. Против революционного политицизма правоверной марксистской социал-демократии этот синдикализм, выросший на почве анархических идей, выдвинул революционный экономизм. Как-то в форме экономических бунтов должно было быть произведено преобразование капиталистического общества в новую форму. Рядом с этим в самой марксистской социал-демократии стало происходить разделение: часть социал-демократов перестала верить в захват власти, в политическую революцию, в диктатуру пролетариата как метод осуществления социализма. Революционное понимание социализма стало .вытесняться

эволюционным. (...)

Но мы знаем теперь, что большевизм есть и крушение социализма. В большевизме столкнулись две идеи, две стороны социализма, и это столкновение на опыте обнаружило невозможность социализма как он мыслился до сих пор, т. е.

как целостного построения.

Социализм требует, во-1-х, равенства людей (эгалитарный принцип). Социализм требует, во-2-х, организации всего народного хозяйства, и, в частности, процесса производства.

Социализм требует и того, и другого, и одного во имя другого. Но оба эти начала в своем полном или конечном осуществлении противоречат человеческой природе и оба они, что быть может еще несомненнее и еще важнее, противоречат друг другу. На основе равенства людей вы не можете организовать производства. Рост производительных сил есть теоретическая и практическая альфа и омега марксизма, этой основы научного социализма.

Социализм — учит марксизм — требует роста производительных сил. Социализм — учит опыт русской революции — несовместим с ростом производительных си ι, более того, он означает их упадок.

îg6

==486

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

Русская революция потому имеет всемирно-историческое значение, что она есть практическое опровержение социализма в его подлинном смысле учения об организации производства на основе равенства людей, есть опровержение эгалитарного социализма. На этой основе не только нельзя повысить производительных сил общества, она означает роковым образом их упадок. Ибо эгалитарный социализм есть отрицание двух основных начал, на которых зиждется всякое развивающееся общество: идеи ответственности лица за свое поведение вообще и экономическое поведение в частности и идеи расценки людей по их личной годности, в частности по их экономической годности. Хозяйственной санкцией и фундаментом этих двух начал всякого движущегося вперед общества является институт частной, или личной, собственности. (...)

Мы потерпели крушение государства от недостатка национального сознания в интеллигенции и в народе. Мы жили так долго под щитом крепчайшей государственности, что мы перестали чувствовать и эту государственность, и нашу ответственность за нее. Мы потеряли чувство государственности и не нажили себе национального чувства. Вот почему история вернула нас в новой форме к задачам, которые, казалось, были разрешены навсегда нашими предками. Единственное спасение для нас — в восстановлении государства через возрождение национального сознания. После того, как толпы людей метались в дикой погоне за своим личным благополучием и в этой погоне разрушали историческое достояние предков, нам ничего не остается, как сплотиться во имя государственной и национальной идеи. Россию погубила безнациональность интеллигенции, единственный в мировой истории случай забвения национальной идеи мозгом нации.

Русский национализм не может рассчитывать на то, что запад и его общественное мнение легко поймут неотвратимость развития национального сознания в России, необходимость завоевания России идеей национализма. Для запада работа этой новой в России духовной силы долго будет казаться простой реставрацией старого порядка и старого духа. Но это не так или, вернее, не так просто. Русский народ был великим государственным народом, но величие его стихийного государственного творчества погасило или, вернее, не дало развиться в нем, в его образованном классе живому национальному сознанию. (...)

(...) Я думал о том, что мы, русские, должны не выстраивать новые города на месте прежних, а совершить нечто

48?

==487

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДСЩИЧ -, гораздо более трудное и великое: воссоздать разрушенную храмину народного духа, воскресить поверженный и поруганный образ родины-матери, выношенный в душах бесчисленных поколений благочестивых верных сынов России. Но мы, люди всех возрастов, повинны сделать это, чего бы то ни стоило. Это наш долг и перед нашими предками, и перед нашим потомством.

II. НОВАЯ ЖИЗНЬ И СТАРАЯ МОЩЬ

Исторический смысл русской революции *

Русская революция есть великая историческая проблема, я бы сказал, почти загадка. В самом деле: народ, который создал огромное и могущественное государство и при посредстве этого государства — великую, богатую и многостороннюю культуру, объятый каким-то наваждением, в кратчайшее время разрушил сам это великое государство ради преходящих выгод и призрачных благ. Народ, давший Петра Великого, величайший индивидуальный гений государственности, поддался соблазну разрушения государства, глашатаями которого явились множество слабых, бездарных, безличных, безнравственных людей, выдвинувшихся в вожди не потому, что их выносила собственная крупная личность, а именно потому, что по своей безличности они без конца льстили толпе и ее ублажали. (...)

Несчастье России и главная причина катастрофического характера русской революции и состоит именно в том, что народ, население, общество (назовите как хотите) не было в надлежащей постепенности привлечено и привлекаемо к активному и ответственному участию в государственной жизни

и государственной власти. (...)

(...) Слишком поздно свершилась в России политическая реформа; слишком поздно произошла отмена крепостного права. И поэтому, когда наступил в России конституционный строй, между образованным классом и государством, т. е. государственностью, лежала длинная историческая полоса взаимной отчужденности, тем более роковая, что за это время образованный класс изменил уже свой состав и свою

В основу этой статьи, как и предыдущей, легла публичная лекция, прочитанная в Ростове н/Д в ноябре 1919 г. Исключены лишь места, вследствие новых событий утратившие значение.— П. С.

Î-

==488

СТРУВЕ ПЕТР БЕРНГАРДОВИЧ

природу. В то же время массы населения еще слишком недавно вышли из рабского состояния. (...)

Французская революция не только провозглашала идеи, но, несмотря на реакцию, к которой она привела, в этой реакции и осуществила свои идеи. Не то в русской революции. Все, что от нее останется, противоречит идеям, ею провозглашенным. Она провозгласила социализм, но в действительности она есть опытное опровержение социализма. В области аграрной она провозгласила отрицание частной земельной собственности, но самым важным психологическим ее результатом является развитие собственнических чувств и собственнической тяги народных масс к земле, развитие, которое ни к чему другому, как к утверждению крестьянской собственности, привести не может.

Она провозгласила отрицание армии, а между тем она логически привела к тому, что армия приобрела в жизни государства первенствующее значение. Она ниспровергла монархию и провозгласила народовластие, а в то же время сейчас диктаторская власть, опирающаяся на военную силу, есть единственная возможная для России форма государственной власти. С другой стороны, и в народных массах, и в интеллигенции идея монархии сейчас весьма сильна, и есть многочисленные убежденные монархисты, которых сделала монархистами именно революция. Словом, ничего из идей этой революции не осуществилось, а все, что подлинно осуществляется, противоречит ее идеям.

Вот почему русскую революцию 1917 и следующих годов следует сближать по ее характеру и по соотношению в ней идей и действительности не только и даже главным, образом не с Великой французской революцией, а с русской смутой XVI—XVII вв., ибо в нынешней русской революции, как и в первой смуте, осуществляется нечто с этим движением как таковым ничего общею не имеющее.

Мы не презираем с полной ясностью в будущее, и русская революция — в конечном своем результате — стоит перед нами неразрешенной загадкой. Но какими бы путями ни пошло восстановление России, два лозунга, как нам кажется, должны стать руководящими для стремлений и действий русских патриотов в их отношении к прошлому и будущему Родины. И эти лозунги: новая жизнь и старая мощь. Нельзя гнаться за восстановлением того, что оказалось несостоятельным пред лицом самой жизни, и в этом смысле мы стремимся к новой жизни. Но в то же время можно и должно трепетно любить добытое кровью и жертвами многих поколений могущество Державы Российской. Мы

, 4S9

==489

00.htm - glava34

булгаков сергей николаевич

(1871—1944)—экономист, философ, богослов, общественный деятель. Из семьи священника. В 1884 г. поступил в Орловскую духовную семинарию. В 1890 г.— на юридический факультет Московского университета, по окончании которого был оставлен при кафедре политической экономии и статистики для подготовки к профессорскому званию. В 1898—1900 гг. пишет магистерскую диссертацию «Капитализм и земледелие», изучает философию, знакомится с главными социалистическими доктринами современности, разделяет идеи «легального марксизма», но быстро в них разочаровывается. С 1904 г. вместе с Н. А. Бердяевым редактирует журналы «Новый путь» и «Вопросы жизни». В 1903 г. участвует в создании Союза Освобождения (ядра будущей кадетской партии), в 1907 г. избирается депутатом во II Государственную Думу. В эти годы возрастает интерес Булгакова к религиозной проблематике. Принял сан священника в 1918 г. В 1922 г. С. Булгаков был выслан из Советской России. Жил в Праге, затем в Париже, где был избран деканом Православного богословского института. Оценивая политические идеи Булгакова, следует иметь в виду, что он исходил из невозможности обосновать в рамках социальной науки универсальные закономерности общественного развития, что и отвратило его от марксизма. Булгаков считал, что капиталистическая Россия должна для сохранения национальной специфики остаться страной по преимуществу аграрной и крестьянской. Социализм характеризуется им как социально-политическое кредо христианской политики. Для Булгакова зло старой государственности не может быть преодолено преобразованием государственной системы. Христианский социализм, ставя государству сложные задачи хозяйствования, государственного регулирования экономики, способствует водворению

49Î

==491

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

гармонии и мира, государственному единению. Партия христианской политики мыслилась Булгаковым как широкое внефракционное общественное течение, сплоченное преданностью интересам народа. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

НЕОТЛОЖНАЯ ЗАДАЧА

(о Союзе христианской политики)

По мере того, как приближается реальное осуществление народного представительства, наступает время образования больших политических партий и окончательного формулирования их партийных программ. (...) В народную жизнь сразу хлынет (и отчасти хлынул уже) целый поток новых идей, программ, настроений, и политическая сознательность народа сразу поднимется (и уже поднимается) весьма значительно. Влияние новых веяний, однако, не ограничивается только политическим самосознанием. Дело вовсе не-обстоит так просто. Вместе с политическими и социальными программами, формулирующими известные практические требования, будут пропагандироваться различные системы и общего мировоззрения, на котором эти требования обосновываются, с которым они неразрывно связаны. В народную душу вторгнется поток не только политических идей, но и общефилософских, и религиозных учений. Социал-демократы будут пропагандировать свой экономический материализм, другие партии — разные иные разновидности позитивизма и материализма, но у всех у них их политическое credo является только частным выводом из общего мировоззрения, которое они и будут прежде всего стараться внушить своим сторонникам. (...)

Общая философская почва, на которой вырос современный социализм, есть атеистический гуманизм, религия человечества, но без Бога и против Бога. Та великая жизненная правда, которая содержится в социализме, верная и мужественная защита угнетаемого народа, трудящихся классов, вследствие исторических причин, о которых не время здесь говорить, неразрывно слилась в нем с воинствующим гуманистическим атеизмом, и в частности — с презрительновраждебным отношением к христианству... (...)

Î-

==492

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

Материалистический демократизм и социализм в своей борьбе с религией, которую привык изображать как активную силу темной реакции, человеконенавистничества и деспотизма, не только не встречал до сих пор никакого идейного противодействия, но имел могущественных союзников. Союзниками этими было, во-первых, официальное «православие», которое в течение веков позорило христианскую религию союзом с господствующей формой государственности, унижаясь до роли не только атрибута этой государственности, но и прямо полицейского средства. Вековые преступления против свободы совести тяжелым свинцом лежат на исторической совести русской церкви, и надолго еще самое слово церковь будет вызывать ассоциации о суздальских тюрьмах, синодских посланиях, темных деяниях «миссионеров» и т. п. Официальное «православие» не только отравляло своей казенщиной народную душу, но глубоко пропитало своим ядом землю, на которой стояло, и долго будет этот яд зачумлять все, что будет воздвигнуто на этом месте. Но все это, к сожалению, не только прошлое, но и еще горькое настоящее. (...)

III

Такова горькая действительность: в среде христиан, вернее лжехристиан, существуют только два отношения к общественным и политическим вопросам: или черносотенное, или мертворавно душное. (...) Между общественностью и христианством остается какое-то разделение, воздвигается толстая стена, и хотя, конечно, обе сферы жизни, политическая и чисто религиозная, и связываются в индивидуальной психологии, но лишь подземными корнями, невидными для наблюдателя, чем вносится ненормальная и двойная бухгалтерия. Здесь, как и во всей современной культуре и жизни, образовались два отдельных, не соединяющихся между собою русла: русло, так сказать, языческое, внерелигиозное, в котором несется мощный поток почти всей нашей культуры, и в частности политики, и русло христианское, в котором еле сочится все больше и больше иссыхающий за недостатком живой влаги источник христианских мыслей, настроений и чувств. Возможно ли привести в связь оба русла, уничтожить этот водораздел, а в частности, и для политики создать новое, христианское русло, чтоб устранить это тягостное раздвоение и вместе с тем

49^

==493

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

уничтожить недолжную монополию современного язычества

на общественность? (...)

На это может быть только один ответ: если существует

государство, а стало быть, и политика, как факты, нам данные и неустранимые человеческими силами, значит, надо так или иначе определить свое практическое отношение к этим фактам и форму своего активного воздействия на них. (...) Христианство, как, впрочем, и всякая религия, притязающая на абсолютность, простирает область своих интересов и влияния на все сферы жизни: по идее оно определяет всю человеческую жизнь от первого крика до последнего дыхания. Для него нет нейтральных или индифферентных областей, которыми оно могло бы не интересоваться или пассивно пасовать, как нет границ для Бога, Который есть «огонь пожирающий». Для принципиального индифферентизма к политике и общественности не может быть никаких оправданий. Напротив, он является, во-первых, невыполнимым, во-вторых, явно противухристианским, приходя в противоречие с основным и центральным

учением о богочеловечестве.

Не нужно тратить много сил для доказательства невыполнимости принципиального воздержания от политики. Государство и общество таким железным кольцом охватило всю нашу жизнь, что вполне освободиться от него нет никакой физической возможности. Толстовское «неделание» и монашеское отречение от мира на самом деле нисколько не освобождают от этого кольца, ибо пассивное отношение поддерживает и укрепляет существующий строй в такой же мере, как революционный образ действий его расшатывает. (...) Общественный и политический индифферентизм, возведенный в принцип, есть столь же безнравственное, сколь

и утопическое мировоззрение.

Но оно является и антихристианским, ибо, по учению христианства, история есть богочеловеческий процесс, в котором собирается и организуется единое человечество, «тело Христово». Для этой задачи мало одних усилий личного усовершенствования и душеспасительства, но необходимо воздействие и на общественные формы, и на внешние отношения людей между собою, необходима не только личная, но и социальная мораль, т. е. политика. Политика есть средство внешнего устроения человечества, и в этом смысле средство хотя и преходящего значения, но неоспоримой важности. Для того чтобы отрицать политику и общественность, нужно отрицать историю, а для того чтобы отрицать значение истории, нужно отрицать и человечество как целое, ^

==494

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

рассыпая его единое тело на атомы — отдельные личности; наконец, отрицая целокупное человечество, неизбежно приходится отрицать и самое богочеловечество, т. е. отрицать в конце концов Христа и христианство. Отсюда вывод: христианин не может и не должен быть индифферентен к задачам политики и общественности, выдвигаемым современностью. (...)

Мне уже приходилось указывать... что принудительная защита, составляющая неустранимый признак права, без которого в свою очередь нет и государства, есть нечто принципиально чуждое христианству. Государственность как таковая, сведенная к своей сущности — праву, есть стихия, чуждая христианству, стихия мирская, низшая и преходящая. Естественный идеал христианства есть свободный союз людей, объединенных любовью в церкви, т. е. идеал безвластия (но в то же время и теократический: свободная теократия). Идеал церкви, основанной исключительно на нравственных и религиозных отношениях, чуждых всякого принуждения, есть идеал, вне всякого мнения, существенно анархический. Но этот идеал, сохраняя значение абсолютной нормы, не мог быть осуществлен в жизни благодаря коренной порче человеческой природы, о которой учит нас христианство и которая является неоспоримой и опытной истиной. Притом, пока человечество состоит не из одних только христиан (и притом не по имени только, но и по существу), до тех пор государство сохраняет свои права на существование. Если же невозможно, как мы уже видели, индифферентное отношение к вопросам государственности и неосуществимо фактическое ее отрицание, то, очевидно, для христианина остается только один исход: в меру сил и исторических возможностей содействовать тому, чтобы подчинять государственного Левиафана христианским задачам, стремиться к его внутреннему просветлению, заставляя его служить христианским идеалам в приближении к абсолютному идеалу свободы личности, общечеловеческой любви. (...)

Какова бы ни была форма политического устройства, она должна ограждать естественные священные права человеческой личности: свободу слова, свободу совести, свободу общения людей между собою, иначе говоря, свободу союзов и собраний и т. д. — и должна исключать сословные и всякие иные привилегии, нарушающие правовое равенство людей. Эти права должны быть аксиомой христианской политики, и если можно подвергать сравнительной оценке разные политические формы с точки зрения их целесообразности, то те формы, которые не способны вместить этих прав свободного

==495

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

развития личности, подлежат безусловному осуждению. Поэтому и наше бюрократическое государственное устройство, попирающее все эти права и неспособное их вместить, есть по существу антихристианское, сколько бы ни распиналась за него официальная церковь под диктовку обер-прокурора и «булатного патриарха». Союз «бюрократизма» и «православия» есть во всяком случае богохульственная ложь, которая как нельзя скорее и решительнее должна быть отвергнута. (...)

Мне приходилось уже раньше... касаться вопроса о различии так называемого клерикализма и христианской политики и указывать, что между ними нет ничего общего. Клерикализм преследует частные интересы данной церковной или вероисповедной организации, иногда идущие прямо вразрез с общечеловеческими и общегражданскими интересами, христианская же политика ставит цели общечеловеческой эмансипации, вселенской свободы, для которых не должно быть различия между национальностями, религиями, вероисповеданиями. На этом основании, тогда как клерикализм замкнут и конфессионален, христианская политика универсальна и чужда всякой исключительности. В общем понимании одинаковых задач и идеалов христианской политики могут сойтись и объединяться люди разных вероисповеданий и разных религиозно-философских оттенков — православные и католики, протестанты и старообрядцы, сектанты и церковники, светские и духовные. Объединяются они в том, что в христианской политике видят выполнение заповеди Христовой, осуществление требований любви, и, кроме того, в том, что в земной жизни человечества, в историческом процессе они видят процесс богочеловеческий, устроение тела Христова. Поэтому к делу христианской политики отнесутся отрицательно и несочувственно те из христиан, которые отрицают всякие общественные задачи и деятельность, направленную для их разрешения. (...)

Весьма важно отметить здесь, что дело христианской политики внешним образом может оставаться независимым от вопроса о церковной реформе в России, имеющей задачей раскрепощение церкви, путем отделения ее от государства, разрыв союза между православием и самодержавием и возрождение церковно-общинной жизни. Конечно, это возрождение является общей почвой, на которой имеют произрастать разные проявления христианской жизни и культуры, Î-

==496

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

в частности и христианская политика, ибо вообще в религиозной жизни все проявления ее внутренне связаны между собою. То относительное обособление, о котором я говорю, объясняется тем, что христианская политика и церковная реформа в узком смысле слова пока принадлежат, так сказать, разным порядкам, между собою отчасти не совпадающим. (...)

Сказанное до сих пор может быть сформулировано в следующих положениях: 1) Следует немедленно приступить к основанию Союза христианской политики, который поставил бы своей задачей культивировать христианскую общественность. Он должен понять политическую деятельность как религиозное делание, исполнение заповеди Божией.

2) Союз должен объединять всех, разделяющих и сходно понимающих основные задачи христианской политики, без различия конфессиональных убеждений и отношения к той или иной церковной организации.

3) Союз христианской политики ставит себе в качестве основной и общей задачи внешнее, т. е. политическое и экономическое, освобождение личности. В логическом развитии этой задачи он может остановиться только на идеалах анархического коммунизма, который мы и находим в первых христианских общинах; в качестве же практической программы он не может не принять требований радикально-демократического и коллективистического характера, которые воодушевляют теперь существующие демократические и социалистические партии.

4) Союз объявляет непримиримую борьбу тому человеконенавистническому, «черносотенному» образу действий, который усвоили себе и некоторые современные Анны и Каиафы и который они связывают с христианством. Что же касается прогрессивно-демократических партий, то многие их практические стремления и программы (мы не касаемся особенностей их тактики) заслуживают сочувствия и поддержки и в общем соответствуют требованиям и христианской политики, поскольку они суть христиане без Христа. Поэтому, стремясь к соглашению с ними в практических целях, союз должен считать своей естественной задачей борьбу с теми философско-религиозными атеистическими идеями, с которыми обычно связывается проповедь этих партий.

5) Ближайшей и важнейшей задачей союза является создание литературы и газетной прессы, распространяющих

49~?

==497

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

идеи христианской общественности. Параллельно должно быть приступлено и к практической организации, и к объединению лиц, разделяющих идеи союза, как в городах, так и в деревнях, как в интеллигентном обществе, так и в народе. Дальнейшие практические задачи деятельности выяснит сама жизнь. (...)

Печатается по: Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 25—34, 40—41, 50—51.

РЕЛИГИЯ И ПОЛИТИКА

(К вопросу

об образовании

политических партий)

(...) Самый вопрос для уха современного читателя звучит дико и чуждо. Какой еще разговор может быть о религии, этой исторической тени, имеющей скоро отойти в прошлое, в особенности в связи с политикой? Однако такое отношение, в особенности в устах тех, кто хочет вести «реальную политику», совершенно ошибочно, ибо существование религии есть такой факт, с которым приходится считаться политику, даже совершенно отрицающему религию по общефилософским основаниям. Мы имеем в виду не только религию в собственном смысле слова, но и атеистические религии, существование которых, каково бы ни было их качество, не подлежит сомнению. Религия человечества, вера в прогресс, Zukunftstaat ', рай на земле и подобное — все это суть разновидности атеистической религии, человек не может жить одним настоящим, одной обыденщиной и по божественной природе своей так или иначе «взыскует грядущего града». И этот факт всеобщности религии или, что здесь важнее, существование различных религий, религиозность в смысле отсутствия индифферентизма к религиозной (в широком смысле) проблеме и в то же время факт разноверности, принадлежности людей к разным религиям распространяет свое влияние на все области человеческой жизни, а в частности, и на политику.

Политические ценности, которые руководят политической деятельностью людей, не представляют или, точнее, не должны представлять собой высших, самостоятельных

==498

и самодовлеющих ценностей. Самостоятельностью политических ценностей характеризуется лишь безыдейная политика, руководимая интересом, личным или классовым, как непосредственным выражением личного или группового эгоизма. Такая политика, лишенная всякого идеала и основывающаяся на низших, грубых инстинктах природного человека, конечно, чужда всякой религии (кроме культа своего чрева), и трудно вообще говорить об этической или религиозной, вообще высшей ценности такой политики.

В противоположность этой классовой или эгоистической политике идейная политика, руководимая определенным идеалом, не представляя самостоятельной ценности, является средством для служения идеалу, вдохновляется высшей, не политической, но этической или религиозной ценностью, Отсюда она черпает свой энтузиазм, свой пафос, свою духовную мощь. Момент идеологический представляет собой, стало быть, совершенно реальную силу, ибо что может быть реальнее воодушевления идеалом.

Отсюда прямой вывод относительно того значения для политики, какое имеет общее мировоззрение или религия данного лица, ибо только она приводит его к той или иной программе той или иной политической партии и оживляет мертвую букву партийных требований, которые без этого связующего цемента рассыпаются в отдельные параграфы, частные и маловоодушевляющие в отдельности требования. Партии образуют собой духовные организмы, полные идейного воодушевления не только деловой, практической частью программ, но и своей общей верой. И вера эта, сообразно своей природе, подчеркивает, делает более значительной ту или иную часть практической программы, установляет духовную перспективу и сравнительную оценку разных требований.

Итак, вот первая классификация политических партий или различных форм отношения к политике: отношение эгоистическое, определяемое классовым или групповым интересом, и идейное, или религиозное, приводящее политическую деятельность в связь с высшими духовными ценностями. В дальнейшем мы будем говорить, конечно, только об этом втором.

Можно представить себе два типа партийного единения: в одном случае оно происходит на почве общего мировоззрения, так сказать на программе-максимум, или, иначе, основывается на полном единоверии, не только политическом, но и идеологическом, религиозном, — таковы обе наши социалистические партии , которые в такой же мере

==499

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

можно считать партиями, как и религиознымисектами,— не принимая в надлежащее внимание этого обстоятельства, нельзя понять их деятельности и надлежаще оценить их влияние на жизнь. Подобной религиозной партией (мы имеем в виду здесь, конечно, чисто формальное сходство) является католическая партия центра в Германии, группы христианских социалистов в разных странах, наши старообрядцы и. наша «черная сотня», насколько в нее входят искренние, фанатичные сторонники мировоззрения, выражаемого в девизе: православие, самодержавие и народность! (Видеть в черной сотне одних правительственных агентов, как расположены многие в нашем образованном обществе, есть, по моему мнению, удивительное легкомыслие, изобличающее отсутствие исторической вдумчивости.) Второй тип партийного единения единоверия не требует, мирится с религиозным разноверием, если только разные веры эти приводят к практическому единогласию, признанию очередных исторических требований, формулируемых в программе партии. Иногда это равнодушие к религиозному разномыслию проистекает просто из безыдейности партии, движимой своекорыстием и прикрывающейся лишь теми или другими девизами. Но такая терпимость вполне искренно может быть возведена в принцип, так что партийное единение опирается только на тождество практической программы. В сущности, при такой принципиальной беспринципности каждый член представляет собой как бы отдельную партию, опирающуюся на полную программу-максимум ц объединяющуюся с другими на общем практическом блоке: это федерация автономных и до известной степени разнозаконных штатов. Такова в настоящее время конституционно-демократическая партия, которая не спрашивает приходящего в нее: како веруеши, требуя лишь признания своей программы, и, подобно императорскому Риму, в нее могут входить с одинаковым правом атеисты и верующие, позитивные сторонники религии человекобожества Канта и Фейербаха и неокантианцыидеалисты, раввины и христианское духовенство, старообрядцы и магометане, социалисты и индивидуалисты. Таким образом, все, что разделяет, но вместе с тем дает высшую ценность и смысл практическим требованиям, оставлено в скобке, а эти последние, сами по себе еще мало говорящие сердцу и уму, выведены за скобку как нечто общее и объединяющее. Практический блок в практических целях и стремление к объединению есть, несомненно, прекрасное и похвальное дело, в особенности у нас в России, где каждый сейчас тянет в свою сторону и хочет основать свою партию.

Too

К оглавлению

==500

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

Но в том-то и дело, что речь идет не о блоке, а о партии, о партии общенародной и всенародной, какой она рисуется в глазах лучших представителей ее. Такая партия должна представлять собой единый духовный организм, иметь общую душу, общую мысль, общую волю, должна представлять собой сверхиндивидуальный коллективный организм. (...) Но раз нужно выходить за пределы гостиных и идти к народу, интеллигентский индивидуализм обессиливает и вредит, атомистическая совокупность должна превратиться в более полную, истинную соборность, имеющую одну душу и одну проповедь, ибо к народу нужна проповедь. Какую же общую проповедь, т. е. от имени партии, могут произнести атеист и священник, раввин и мусульманин и т. д.? Ведь одно из двух: или для того, чтобы проповедь могла быть действенна и полна энтузиазма, проповедник должен вложить в нее всю свою веру, изложить всю свою религию и вылить как вывод из нее действительную программу партии, — но тогда, очевидно, партия распадается на несколько, ибо не может же одна и та же партия санкционировать все зараз эти проповеди и издавать их все зараз с клеймом партии в качестве партийных изданий, — или же партийный проповедник должен оставить дома все, что для него всего дороже: христианин — свою религию, раввин — свою, атеист — свою, — и ограничиться лишь проповедью практической программы. Но не будет ли она страдать тем практицизмом, приурочиваться лишь к низшим практическим интересам, как среди безыдейных, грубо классовых партий?

Ведь то, что для самого проповедника или агитатора есть вывод из его общего мировоззрения, идеалов более широких и отдаленных, он будет сообщать только в обескрыленном виде, доказывая практичность, выгодность этих требований. И как бы ни была искренна, трезва и реальна эта проповедь, палка будет вышиблена из рук первым ударом меча, когда рядом с этой практической и трезвой проповедью в головы вступает политический хмель социального утопизма, широких перспектив. Ведь когда происходят столкновения к.-д. [кадетов.— Сост.] и с.-д. [социал-демократов. — Сост.], то обе стороны говорят на совершенно различных языках: на одной стороне все преимущества знания, трезвости, осторожности, действительной гуманности, на другой — чаще всего фанатический пыл, нередко в соединении со слабыми знаниями, совершенно невыполнимыми требованиями, хотя они, по обычной фразеологии, прикрываются словами о «научной закономерности», «классовых интересах» и т. п. И если победа в рабочих массах пока остается

50~1

==501

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ ЙЙКОЛАЕВИН

все-таки не на первой, а на второй стороне, то это объясняется, конечно, не тем, чтобы реальная политика к.-д. меньше обещала действительным «интересам» рабочих, но совсем другим. Проповедь в народных массах, в которых живо еще чувство соборности, «кафоличности», утраченное индивидуалистической, «уединившейся» интеллигенцией, должна быть религиозна, если только рассчитывает захватить народную душу в лице наиболее пылких представителей народа, а не уловлять только «умеренных и аккуратных», «хозяйственных мужичков», рассудительных скопидомов. Поэтому в народе, нам думается, может иметь широкий успех проповедь христианского социализма или, шире, христианской общественности. В народе, вернее, в одной его части, оторванной от христианства, имеет успех проповедь атеистического социализма, религии «государства будущего», классовой ненависти и вражды. Этот социализм не является религиозно-индифферентным даже и в узком смысле слова: и теоретически в основе всего этого мировоззрения, и практически в тактике партии лежит воинствующий атеизм, сознательное и боевое антихристианство. В социал-демократии не могут совмещаться, как в к.-д., христианин, согласившийся спрятать в карман свою религию, и атеист, снисходительно прощающий своим партийным сочленам религиозные предрассудки, нет, здесь вопрос поставлен остро и непримиримо, как он ставится самой природой религии и существом дела. Ибо, как бы ни было велико сходство и близость между практическими программами и требованиями атеистического и христианского социализма, между ними существует наибольшая полярность и непримиримая противоположность, должна идти борьба, какая идет между Христом и Антихристом. В партии же к.-д. заключен как бы род перемирия, существующие противоречия погашены. Все признано несущественным по сравнению с практической программой, но что же вообще осталось существенного, если несущественно то, во что верит человек, во имя чего он живет и действует? Скажут, что нужно спасать Россию. Да, нужно, но в том и состоит проклятый вопрос, как можно ее спасти (как в смысле историческом, так и религиозном) и есть ли взаимное духовное самооскопление действительно вернейший путь спасения?

Даже в практической программе, где различие вер все же вносит некоторые .нюансы, стремление соблюсти нейтралитет привело к недомолвкам или умалчиваниям. Укажу как на самый яркий пример на вопрос церковный, затрагиваюищи насущные религиозные интересы многомиллионного православного населения и влиятельного — в особенности ^

==502

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

в деревне — духовенства. Гнет самодержавия над православной церковью (как я указывал это еще на страницах «Освобождения»³ в статьях о «Православии и самодержавии», напечатанных за подписью Ак.) сильнейшим образом испытывается всеми не отравленными казенщиной христианами, и в стремлении к освобождению церкви помимо прочего заключается для них один из сильнейших мотивов в пользу освободительного движения. Вопрос о раскрепощении церкви от государства, о будущих судьбах и положении церкви занимает первое место в их душе и не может занимать иного места в их проповеди... (...)

Я не берусь судить, могут ли отрицающие религию отказаться от скрытой или открытой проповеди своих отрицательных взглядов, но искренняя христианская вера не может мириться со второй ролью или намеренно быть оставляемой в тени, в особенности если дело идет о проповеди среди народных масс и о движении народном. Можно в практических требованиях совпадать с другими партиями и в целях практической политики входить в те или иные соглашения с ними, — но в проповеди своей христиане могут выступать только во имя Христа и, следовательно, оставаясь верны себе, не могут и не должны участвовать в каком бы то ни было идейном блоке, основанном на умолчаниях, взаимных вежливостях и приводящем к засариванию жизни безыдейным практицизмом безрелигиозной политики, которая для религиозного человека есть величайшее зло нашего времени. Поэтому-то ввиду, с одной стороны, обязательности для христиан участия в общественной и политической жизни в целях преобразования ее в духе заповеди любви, свободы, равенства и братства, а с другой стороны, ввиду затруднительности и даже прямой невозможности идти в идейном блоке, молчаливо отказываясь от Христа, следует признать, что рано или поздно должна у нас возникнуть чисто христианская партия, совершенно чуждая клерикализма, обскурантизма и прочих признаков прошлого, но воодушевленная христианской верой, и во имя этой веры и идеалами демократии и социализма (которые, конечно, в христианском их понимании не имеют ничего общего с атеисгическим социалдемократизмом). (...)

Вековой гнет, тяготевший над русской церковью, делает еще очень затруднительным быстрое осуществление таких начинаний за неподготовленностью духовной почвы для них, но я убежден, что для этого придет свое время, и, может быть, оно уже не за горами... Возникновение такого движения кроме своего религиозного смысла может иметь еще

==503

БУЛГАКОВ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ

и огромное культурно-общественное значение, лишь оно может выбить оружие из рук вождей черносотенства, ибо, стоя на религиозной почве, только оно может показать религиозный обман и неправду этой проповеди человеконенавистничества и реакции во имя веры... (...)

Печатается по: Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 60—67.

ПРИМЕЧАНИЯ

' Zukunftstaat (нем.) — государство будущего. — Сост. ² Булгаков имеет в виду партию социал-демократов и партию социалистов-революционеров. — Сост. «Освобождение»—газета, издававшаяся в Штутгарте в 1902—

1905 гг. под ред. П. Б. Струве.— Сост.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Булгаков С. Н. Неотложная задача (О союзе христианской политики). М-, 1906; Он же. Два града. В 2 т. М., 1911; Он же. Философия хозяйства. М., 1912; Он же. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1917; Он же. Соч. В 2 т. М., 1993.

==504

00.htm - glava35

дан (гурвич) федор Ильич

(1871—1947)—один из лидеров меньшевиков, по профессии врач. В социал-демократическом движении участвовал с 90-х гг., входил в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Неоднократно подвергался арестам и ссылке. В сентябре 1903 г. уехал за границу, где активно сотрудничал с меньшевиками. Дан был участником IV (объединительного), V съездов РСДРП и ряда конференций. Редактировал газету «Голос Социал-Демократа». После февральской революции 1917 г.— член Исполкома Петроградского Совета, член Президиума ЦИК первого созыва, поддерживал буржуазное Временное правительство.

После Октября 1917 г. Дан работал врачом в системе Наркомздрава, на VII и VIII съездах Советов выступал от имени меньшевиков. По окончании гражданской войны был выслан за границу. За границей был лидером меньшевиков, редактором их ЦО «Социалистический вестник». В 1923 г. принимал участие в создании Социалистического Интернационала. В 1941 —1947 гг. издавал в США журнал «Новый путь» — орган меньшевиков-эмигрантов. Наряду с активной политической деятельностью много внимания уделял анализу зарождения и развития социал-демократического движения в России, изучению роли и организации деятельности Государственной Думы, Учредительного собрания. Ф. И. Дан в своих работах разъяснял основные принципы избирательного права, вопросы организации и проведения выборов. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

==505

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЯ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА

(...) Назревает кризис. Каков будет исход его? Он может окончиться двояко: или уступкой правительства, которая сразу превратит Думу в крупную силу, или уступкой думской оппозиции, которая низведет ее до ничтожной и смешной роли «говорильни».

Какая из этих двух возможных перспектив осуществится, зависит не столько от самой Думы, сколько от того, как выскажется страна, какой отклик встретит думский конфликт в народных массах. Не следует, конечно, думать, что при сочувствии масс конфликт выйдет наружу и разольется широкой волной непременно сегодня-завтра. Многомиллионные массы раскачиваются медленно. Первые отклики страны на думский конфликт будут лишь показателями тех надежд, какие можно возлагать на более или менее близкое будущее. И поскольку открытый конфликт народа с правительством — если столкновение Думы с правительством развяжет его — будет развертываться лишь постепенно, постольку мы еще можем рассчитывать своей тактикой влиять на формы, которые он примет, задачи, которые станут его содержанием, условия, в которых он будет протекать.

Чем более крупным фактором в деле русского освободительного движения является рабочий класс и чем больше социал-демократия — если не организационно, то идейно — владеет рабочими массами, тем больше тактическая позиция, которую она займет по отношению к такому крупному факту общественно-политической жизни, как Дума, тем больше эта тактическая позиция приобретает значение не только для судеб самой партии, не только для форм и методов борьбы пролетариата, но и для дела освобождения всей страны от оков азиатчины. И еще одно: именно потому, что социалдемократия, при всем ее огромном идейном влиянии, пока — в силу понятных причин — лишь весьма слабо владеет массами организационно, именно поэтому те лозунги, которые она бросает, воплощаются в практику, так сказать, в упрощенном виде. (...)

(...) Основная проблема российской социал-демократии — проблема руководства классовой борьбой пролетариата со всей национальной буржуазией и в то же время

==506

сохранения за собой передовой роли в процессе революционного освобождения всей буржуазной нации в целом — эта проблема дает особенно остро чувствовать себя теперь в виде целого ряда практически-политических вопросов, встающих ежечасно перед всяким политическим деятелем — социал-демократом. (...)

III

Дума открыла свои действия. Робко, «половинчато», трусливо, предательски и пр. и пр. — число этих терминов можно увеличивать по произволу до бесконечности — приступило к выполнению своих обязанностей думское большинство — кадеты. Социал-демократическая печать следила за их действиями шаг за шагом, неустанно критикуя их и разоблачая всякую попытку уклониться от того прямого пути, по которому только и возможно дойти до действительной свободы. Такая критика была и остается, несомненно, обязанностью социал-демократов.

Такая критика, несомненно, играет огромную роль в деле направления Думы на путь последовательной и решительной борьбы. Такая критика, наконец, содействует тому естественному расслоению Думы на фракции и группы, которое отражает собой классовое строение выбиравшего Думу общества. А так как это расслоение при наличных условиях сводится почти целиком к выделению все более «левых», все более «крайних» групп и усилению их на счет умеренных и колеблющихся элементов, то весь этот процесс, несомненно, идет на пользу борьбе за свободу.

В результате этого расслоения уже теперь центр тяжести Думы и инициативная роль в ней передвигаются от кадетов к трудовой группе — к представительству среднего крестьянства. (...)

Чем более будет продвигаться вперед этот процесс самоопределения крестьянского представительства в Думе, чем резче и определеннее будет это представительство проводить в Думе крестьянскую политику, тем настоятельнее будет вставать перед рабочими депутатами, пока еще входящими в состав трудовой группы, необходимость в свою очередь конституироваться в самостоятельную группу на крайнем левом фланге. Критика социал-демократии будет содействовать рождению этой новой и столь необходимой группы.

Таким образом, социал-демократическая критика безусловно нужна. Но она непременно должна быть социал-

50"?

I-

==507

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

демократической, т. е. сохранять ту «относительность», о'которой мы говорили выше. Она не должна вместе с водой выплескивать из ванны и ребенка. Она должна помнить, что действительно революционной она может быть лишь на основе признания относительной прогрессивности для российского строя такого учреждения, как Дума, относительной прогрессивности входящих в ее состав оппозиционных партий. (...)

Констатируя этот подъем политической мысли в широких массах под влиянием деятельности Думы, следует еще раз указать на огромное значение классового представительства в Думе. Каждый класс тянется именно к той группе, которая стремится выразить во всей полноте его специфические классовые интересы. (...)

Отсюда следует с несомненностью два вывода: во-первых, народные массы — именно массы — следят с напряженным вниманием за тем, что делается в Думе. Во-вторых, каждый класс населения очень быстро, почти чутьем находит в Думе ту именно группу, которая выражает его классовые интересы; а это значит, что Дума, «кадетская» Дума не только не затемняет классового сознания, а, напротив, самым положительным образом содействует росту классового самоопределения. Думские фракции служат как бы кристаллами, которые, опускаясь в соответствующий раствор, вызывают и в нем процесс классовой кристаллизации. (...)

А эта действительность говорит вполне ясно: под влиянием Думы, думских прений, думских конфликтов не тольы.! развивается политическая мысль и классовое сознание масс. но и растет их активность, понимание необходимости упорной борьбы за свои требования и готовность вступить в э г у борьбу. (...)

(...) Самостоятельное классовое представительство в Думе облегчает дело классового обособления и классовой организации. Действуя на открытой политической сцене, перед глазами народных масс, такое представительство притягивает к себе специальное внимание всех социально-рс ;ственных ему элементов народа. И поскольку парламентское представительство класса действует в тесном единении с политической партией класса, постольку оно становится могучим орудием роста этой партии, роста классового сплочения и организации. Именно поэтому сознательные рабочие-социал-демократы должны были бы всеми силами стремиться к тому, чтобы иметь в Думе свое представительство.

==508

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

Но для успеха дела освобождения нужно не только врозь идти, но и вместе бить. Это значит, что силами одного рабочего класса дело освобождения совершено быть не может. Это значит, что каждый раз при нанесении нового удара врагу должны быть использованы все силы, которые вданный момент могут быть полезны. А полезны могут быть все те силы, которые по отношению к врагу сохраняют в данный момент относительную прогрессивность.

Дума, именно благодаря ее «всенародному» характеру, является могучим орудием для такого совместного «битья». Если пролетариат нуждается в самостоятельном представительстве в Думе в интересах развития своего классового движения, то другие классы населения нуждаются в своем, тоже самостоятельном, представительстве. Без этого заключающаяся в них потенциальная революционная энергия не может быть использована полностью. (...)

Но мало того. Если классовая группировка в Думе облегчает процесс классовой организации и объединение классового движения во всей стране, то существование Думы как целого, как учреждения, вмещающего в себе представительство всех классов, дает возможность объединить в одновременном ударе освободительное движение всех классов во всей стране. Именно вся Дума, а не какая-либо часть ее дает действительную возможность «вместе бить». Вот почему и вот в каком отношении мы «поддерживаем» всю Думу. (...)

Печатается по: Дан Ф. Социал-демократия и Государственная дума. СПб., б. г. С. 3—5, 13—15, 18—20, 21,26—28.

ВСЕНАРОДНОЕ УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ

УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ

Манифестом 17-го октября обещано дать России политическую свободу. Это обещание вынуждено той борьбой, которую ведут различные классы населения. Против существующего режима с его варварскими порядками восстают самые разнообразные силы. Политической свободы

==509

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

добиваются и купцы, и помещики, и мещане, и интеллигенция, и крестьяне, и рабочие. Но политическая свобода зависит, между прочим, от того, кто будет составлять будущую русскую конституцию, т. е. те основные законы, которые установят политическое устройство свободного государства и определят политические права граждан.

Организованная часть рабочего класса высказывается за то, чтобы эту конституцию составляло свободно избранное Учредительное Собрание. Под сильным давлением народного движения конституцию может дать народу и само правительство; оно может поручить написать конституцию министрам или особой комиссии. Но на конституцию, которая будет составлена правительством, нельзя полагаться. Необходимо, чтобы конституция давала самые широкие политические права всему народу и притом обеспечивала за каждым гражданином, кто бы он ни был, равные права со всеми другими гражданами. Словом, надо, чтобы конституция ограждала интересы народа. А между тем конституция, составленная правительством, будет стараться только о том, чтобы оградить интересы существующего строя. Бюрократия затем обыкновенно и дает конституцию, чтобы по возможности оградить свои интересы, когда народное недовольство не дает ей возможности дольше сохранять свое самодержавие. А так как народу конституция нужна для защиты своих интересов, то он и требует, чтобы конституцию составляло не правительство и не чиновники, а выборное Учредительное Собрание.

Точно так же не могут рабочие положиться и на конституцию, которую выработают гласные, выбранные не всем народом, а одними образованными или имущими классами. И тут права рабочих, права всего народа, не обладающего ни имуществом, ни образованием, ограждены не будут. Поэтому они желают, чтобы Учредительное Собрание было выбрано на равных правах всем народом. Они требуют, чтобы эти выборы производились на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования *. Только в этом случае трудящийся народ сможет оградить свои интересы в полной мере, и лишь от его политического сознания, от того, насколько он сам понял свои интересы, будет зависеть, как воспользуется он своими правами. Вот почему главною своею задачей рабочие ставят развитие классового сознания в своей среде. Чем выше будет это сознание, тем скорее сумеет рабочий класс использовать все обстоятельства в своих интересах. (...)

Его требовала и петербургская петиция рабочих.

Γι о

К оглавлению

==510

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

I. ПРЕДВЫБОРНАЯ АГИТАЦИЯ

(...) Российский народ благодаря бюрократии был совершенно отстранен от участия в государственных делах; они ему совсем почти не знакомы. Само собой понятно, что для того, чтобы народ мог правильно разобраться в этих сложных делах и понять, кого следует ему выбирать в Учредительное Собрание, крайне необходимо, чтобы все те «мирские» люди, которые много думали об общественных делах, получили возможность говорить с народом, объяснять ему, что и как нужно делать, помочь ему разобраться во всем, что касается политической свободы.

Вот почему раньше, чем начнутся выборы в Учредительное Собрание, крайне необходимо добиться полной амнистии (освобождения) сосланным и заключенным административным порядком и всем, осужденным за такие «преступления», которые не только не составляют ничего позорного, но, напротив, являются выражением благородного протеста против современных порядков. (...)

Полная свобода передвижения и жительства для всех — такое же необходимое условие для того, чтобы народ мог основательно охранять свои интересы, как и амнистия.

Само собой разумеется, что полиция должна быть немедленно лишена права дальнейшей расправы со всеми неугодными ей лицами. Положение об усиленной охране должно быть отменено сейчас же повсюду. Судебные преследования против всех, обвиняемых по делам о сопротивлении начальству и пр., должны быть немедленно приостановлены. Для всех дел должен быть установлен суд с присяжными заседателями, выбранными всем народом, и никто не должен быть арестовываем без разрешения этого суда. А то очень легко арестовать в дни выборов «беспокойных» лиц, а потом выпустить их, объяснив все дело «ошибкой» или «недоразумением».

Не менее важно, чтобы еще до начала выборов в Учредительное Собрание существовала полная свобода печати. (...) Стало быть, каждый должен иметь право не только печатать, что ему угодно, но и продавать и раздавать всякие печатные произведения. А теперь не только даровая раздача книг, газет и листков, но даже книжная торговля может производиться лишь с разрешения начальства. Точно так же теперь огромная масса книг и газет не допускается в народные читальни и библиотеки. Все такие ограничения и запрещения должны быть немедленно отменены без остатка.

5 Π

==511

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

Но как ни могущественно действует печатное слово, его одного мало. Нужно слово и устное. Нужно, чтобы граждане могли свободно собираться, толковать о своих нуждах, совещаться насчет предстоящих выборов в Учредительное Собрание. Поэтому необходима неограниченная свобода собрании и союзов. Надо, чтобы все могли собираться, когда хотят и где хотят, и в неограниченном числе. Надо, чтобы доступ на собрания не воспрещался никому. (...)

Только при соблюдении всех перечисленных условий выборная агитация, т. е. обсуждение народных нужд и выборов кандидатов в депутаты (гласные) будущего Учредительного Собрания, может совершаться свободно, и рабочий класс может оградить свои интересы.

Заметим тут же, что петербургские рабочие в своей петиции 9-го января вместе с требованием созыва Всенародного Учредительного Собрания требовали и всего только что перечисленного нами: амнистии, свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний, совести. Без выполнения этих требований немыслимо, чтобы Учредительное Собрание выражало действительную волю народа.

Нужно только помнить, что народ должен иметь возможность защищать все эти права. Может ведь случиться и так, что под влиянием страха перед революцией правительство обещает соблюдать все те условия, которые необходимы для свободы выборов в Учредительное Собрание и которые мы только что перечислили. А когда оно убедится, что народ настроен враждебно по отношению к нему и принимает решения, неугодные ему, то попытается вопреки своим обещаниям силой нарушить народные права: начнет разгонять собрания, арестовывать ораторов и т. д. (...)

III. ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО

Всякие выборы в законодательное собрание и органы местного самоуправления (думы, земства, волости и пр.), а также и в Учредительное Собрание должны производиться путем всеобщего, равного, прямого и тайного голосования.

Всеобщее избирательное право значит, что право голоса должен иметь всякий, мужчина или женщина, достигший 20 лет. Очень важно, чтобы право голоса было предоставлено и женщинам. Женщина так же работает и так же эксплуатируется, как мужчина. Надо, чтобы она так же боролась за освобождение от гнета эксплуатации. Более того, женщины в современном обществе более угнетены, чем мужчины. (...) ^

==512

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

20 лет взято как возраст, когда человек становится уже вполне сознательным, может ознакомиться с жизнью, понять нужды народа. К тому же в молодости человек легче всего отдается бескорыстному общественному делу, не думая о личных выгодах. Вот почему нельзя ни в коем случае соглашаться на повышение возраста для участия в голосовании. Рабочим особенно важно это. Правительство и хозяева всегда готовы повысить этот возраст, рассчитывая, что, например, лет в 25 человек уже обзавелся семьей, заработок привязывает его к определенному месту, и он будет более податлив на угрозы лишением места и пр.

Но, положим, что объявлено всеобщее избирательное право для мужчин и женщин, достигших 20 лет. Этого еще мало для того, чтобы и в действительности избирательное право было всеобщим. Часто какое-нибудь «примечание» или незаметное словечко одним махом лишает избирательного права миллионы людей. Разберем главные из таких замысловатых ухищрений.

Ограничение всеобщности избирательного права может быть сделано в связи с образованием. Достаточно к словам «для всех мужчин и женщин» прибавить «грамотных», чтобы обесправить больше половины трудящегося населения России. Рабочие и крестьяне не виноваты, что правительство и капиталисты лишают их права и возможности получить образование; невежество народа выгодно только его эксплуататорам, на которых одних и падает вина за преступное недопущение народа к образованию. (...) Но рабочие такого ограничения ни в коем случае допустить не могут. Они могут сказать всем хозяевам: если ваши опасения насчет неграмотных искренни, то торопитесь — пока еще есть время — скорее пооткрывать школы для взрослых и малолетних рабочих при ваших фабриках и, главное, сократить рабочее время и повысить плату так, чтобы рабочие могли учиться и пополнять свое образование! (...)

Могут быть введены ограничения всеобщности и по имуществу. Бывает так, что избирательное право дается всем, кто платит в год не меньше стольких-то рублей прямых налогов. Разумеется, при этом бедные люди, ив первую голову рабочие, лишаются избирательного права. А между тем и налог-то они платят полностью! Вся штука в том, что на народ всей тяжестью падают косвенные налоги: налоги на табак, спички, керосин, водку, железо, ситец, сахар и пр. и пр. Эти налоги взымаются не прямо; они входят в цену товара, но от этого они не становятся легче. А между тем для избирательного права считаются только прямые налоги, т. е.

==513

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

такие, которые уплачиваются прямо, а не в цене товара: промысловый налог, квартирный, подоходный и др. (...)

Итак — никаких ограничений избирательного права по имуществу! И никаких сходных ограничений: не домохозяева. не главы семей, не живущие на собственный заработок, не нанимающие свою квартиру, не нанимающие особую комнату, нет — все, решительно все должны иметь право голоса!

Есть еще один путь ограничения избирательного права «по закону» — это ограничение в связи с оседлостью. Часто закон требует, чтобы избиратель жил не менее полугода, года, а то и двух-трех лет в том избирательном округе, где он хочет голосовать. Это — вопиющая несправедливость, потому что сидит ли человек на одном месте или кочует с одного конца страны на другой, он одинаково, совершенно одинаково заинтересован в порядках государства. Эта выдумка — ограничение избирательного права оседлостью — направлена прямо против рабочих. Рабочим приходится в погоне за заработком переезжать с места на место; рабочих современные капиталистические порядки гонят с насиженных мест, заставляют рыскать по всей стране; миллионы рабочих ежегодно передвигаются из одного конца России в другой, и их-то требование оседлости лишило бы права голоса. Не говоря о всех других рабочих, возьмем те миллионы сельскохозяйственных рабочих, каменщиков, плотников, маляров, печников и пр., которые каждое лето идут на заработки. При ограничении избирательного права оседлостью стоило бы только назначать выборы летом, чтобы миллионы тружеников лишились права голоса, а вместе с тем и права оказывать свое влияние на государственное законодательство и управление: ведь выборы застанут их за тысячи верст от того избирательного округа, где они живут постоянно и где, по закону, имеют право участвовать в выборах! Но ведь рабочие — не путешествующие господа, которые могут потратить несколько десятков рублей, чтобы проехаться на

родину и там подать свой голос!

Нет, не должно быть никаких ограничений избирательного права оседлостью! Каждый должен иметь право участвовать в выборах там, в том избирательном округе, где его застало объявление выборов*. (...)

В странах, где всеобщее избирательное право установлено прочно, избирательные списки составляются ежегодно в городах, местечках и селах при органах местного самоуправления. Граждане, переезжающие в другую местность, имеют право требовать внесения себя в избирательные списки своего нового местожительства, заявив об ^

==514

ДАН ФЕДОР ИЛЬИЧ

— * * *

Необходимо равное избирательное право! Это значит, что никто: ни богатый, ни бедный, ни образованный, ни безграмотный, ни мужчина, ни женщина, ни старый, ни молодой — никто не должен иметь больше одного голоса и, наоборот, каждый должен иметь один голос. Один человек — один голос! И голос каждого избирателя должен быть равен, иметь такое же значение, как и голос всякого другого избирателя! (...)

ψ φ *

Необходимо прямое избирательное право! Это значит, что граждане должны избирать депутатов прямо в то представительное учреждение, которое полновластно издает законы.

Бывают другие способы выборов, так называемые непрямые, двухстепенные. Если бы представительное учреждение выбиралось двухстепенными выборами, то дело происходило бы так: все граждане выбирали бы не гласных, а только выборщиков — уполномоченных. Затем уж эти уполномоченные или сами выбирали бы гласных, или, что еще хуже, гласные назначались бы из их среды правительством. (...)

Вот какое огромное значение имеет для рабочих прямое избирательное право! Не следует поддаваться никаким разглагольствованиям о «неудобствах» прямого избирательного права ввиду обширности и многолюдности России, трудности производить выборы, многочисленности депутатов, «выгодности» двухстепенных выборов ввиду того, что они-де могут производиться «спокойно», «обдуманно», не под влиянием «страстей» и пр., и пр. Все это пустяки, и притом лицемерные пустяки! Сторонники двухстепенных выборов отлично знают, по примерам Западной Европы, что непрямые выборы — не народные выборы, что двухстепенность лишает избирательных прав трудящихся. Для этого они и проповедуют двухстепенность, но так как хотят ввести народ в обман, то и ссылаются на мнимые «удобства». (...)

этом на своей родине, дабы там их исключили из местных списков. Это необходимо для того, чтобы одно и то же лицо не значилось в двух списках и не могло голосовать два раза обманным образом. Для этого нужно, чтобы перенесение из одного списка в другой было сделано заблаговременно — скажем, за два месяца до дня выборов. Это единственное ограничение, которое в этом отношении можно допустить.

==515

ДАН ФЕДОРЖЮИЧ

Необходимо тайное (закрытое) голосование. Нужно, чтобы никто не знал и не мог знать, за кого подает свой голос тот или другой избиратель. Тайное голосование необходимо затем, чтобы избиратели могли подавать свой голос свободно, выбирать, действительно, кого хотят. При открытом голосовании такой свободы нет: рабочий боится лишиться работы, конторщик — своего места, чиновник — службы, и потому многие голосуют не так, как хотят и как им велит совесть, а как прикажут. Надо, чтобы хозяева и начальство не могли знать, за кого голосуют рабочие, служащие, чиновники. (...)

IV. ПАССИВНОЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО

Чтобы свободно и по своему желанию выбирать депутата в представительное учреждение, мало иметь право выбирать (активное избирательное право), надо еще, чтобы намеченный кандидат имел право быть выбранным (пассивное избирательное право). Желая так или иначе — не мытьем, так катаньем — помешать народу выбирать истинных своих представителей, пытаются нередко сузить пассивное избирательное право, так что не все избиратели могут в то же время быть избираемыми. Для кандидатов в депутаты устанавливаются всевозможные ограничения -— по имуществу, образованию, возрасту и т. д.

Все это прикрывается благовидными рассуждениями н; ту тему, что избранники народа должны быть людьми немо лодыми, опытными, независимыми и проч. Только тогда дескать, они смогут писать разумные законы. Все таки рассуждения, которыми стараются оправдать ограничени пассивного избирательного права, — одно сплошное извра щение. Народ — не ребенок и сам не станет выбирать в за конодатели людей не смыслящих и не способных. Ведь законы, которые они будут писать, на народе же отразятся. Яснс. стало быть, что народ сам, без непрошеной опеки будет относитьсяк делу выборов серьезно и осмотрительно. Это что касается молодости и образования. О том же, чтоб»; имуществом определялись права на избрание, конечно, ι может быть и речи. Народу нужна от его представителе '

в Учредительное Собрание не мошна, а голова.

Итак, необходимо, чтобы и пассивное избиратель» право было всеобщим: чтобы каждый гражданин, мужчи! ι и женщина, богатый и бедный, евреч и поляк, татарин и р\ ский, образованный и необразованный, имел право бы ^

==516

00.htm - glava36

изгоев (ланде) александр Соломонович

(1872—1935)—публицист, общественный деятель. В ранней юности — почитатель Н. К. Михайловского, увлекавшийся героикой «Народной Воли». В 1893 г. начал изучать марксизм, долгое время оставался верен идеям его социальной философии, полагая, что с социалистической политикой они связаны исторически случайно, а в России могут послужить основой для преобразования самодержавной монархии в буржуазно-демократическое правовое государство. Позднее сошелся с П. Б. Струве, участвовал в изданиях конституционалистов-демократов («Полярная звезда», «Свобода и культура»). Будучи членом ЦК партии кадетов (1906—1918), разделял позиции ее правого крыла. Главная задача русской антисамодержавной политики, по мнению Изгоева, — в преодолении террора, ответственность за распространение которого в первые десятилетия XX в. он возлагал на партию социалистов-революционеров. Основная политическая идея Изгоева — долг русской интеллигенции состоит в том, чтобы, преодолев соблазны социализма, стать «государственной интеллигенцией». Идейнополитическая программа Изгоева, изложенная в сборнике «Вехи» (1909) в статье «Об интеллигентной молодежи», была развита в статье «Социализм, культура и большевизм» (сб. «Из глубины». 1918), где он подчеркивал общую ответственность всех фракций русского социализма за «катастрофу» большевистской революции. В ноябре 1922 г. выслан в Германию. В Берлине совместно с В. И. Гессеном составил меморандум о необходимости роспуска кадетской партии. Порвал с П. Б. Струве, не приняв его позиции открытой апологии «белого дела». (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==518

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

РУССКОЕ ОБЩЕСТВО И РЕВОЛЮЦИЯ

ЗАМЕТКИ О РЕВОЛЮЦИИ

1. ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА

\ Так называемые «тактические ошибки» русской социалдемократии теперь ясны для всех. Злоупотребление всеобщей политической забастовкой без ясного представления о силах и организованности пролетариата, необдуманная пропаганда вооруженного восстания, побудившая предпринять в этом направлении ряд попыток, очевидно обреченных на неудачу и не имевших определенной цели, и, в-третьих, преждевременный разрыв с либеральными и радикальными «буржуазными» партиями как на практике (введение революционным путем восьмичасового рабочего дня), так и в литературе (полемика в печати и на митингах).

Таковы главнейшие «ошибки». Говорят, что в совершении их виновна не социал-демократия. «Не мы толкали массы, а они нас, — говорит г. Парвус, — революционный поток нас неудержимо рвал вперед». В этих словах много справедливого, но они не дают все же ясного представления о ходе дел. Тот, кто желает из ошибок прошлого почерпнуть урок для будущего, не должен отступать перед более пристальным взглядом в глубь вещей.

Во-первых, те самые вожди, которые говорят теперь о «стихийности» движения масс, в свое время, наоборот, восхваляли «сознательность» пролетариата. (...) Одно из трех: или руководители пролетариата (а таковыми, несомненно, были социал-демократы) ему льстили и говорили неправду, или на самом деле стихийности не было и массы обнаружили «удивительную организованность и полную подчиненность», но руководители завели их не туда, куда следует, или, наконец, руководители, увлеченные потоком событий, сами незаметно для себя изменили «сознательности» и, создав ошибочную теорию, действовали согласно с ней, но, конечно, тоже ошибочно, Я держусь последнего взгляда. (...)

Основная ошибка теоретиков, руководивших движением, сводилась к бланкистскому пониманию «диктатуры пролетариата» и к вытекшему отсюда перенесению элементов

5l5

==519

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

социалистической революции в происходившую революцию политическую и демократическую. «Диктатура пролетариата» есть необходимое звено марксизма как революционного учения. По известному разъяснению Каутского, реформа тем отличается от революции, что преобразованиям, предпринимаемым последней, предшествует завоевание политической власти новым общественным классом. (...)

Идея диктатуры пролетариата возникла во время революции 1848 г., после июньского поражения. (...)

Маркс резко подчеркивает бланкистский характер, присущий идее диктатуры пролетариата при ее зарождении. Оставляя «доктринерский социализм», парижский пролетариат, пишет он в «Борьбе классов», «все более переходит в лагерь революционного социализма, коммунизма, для которого сама буржуазия изобрела название бланкизма...» (...)

Признавая, что ни в 1848, ни в 1849 году пролетариат не был еще «способен к диктатуре», Маркс, однако, некоторое время продолжал еще верить в «непрерывность революции», ждал успешного революционного восстания, которое должно привести к «диктатуре». Но глубокий мыслитель, трезвый и честный публицист не мог долгое время пребывать в заблуждении. Уже в 50-м году Маркс и Энгельс пришли к выводу и осмелились высказать его публично, что революция закончилась, за что и заслужили название изменников. (...)

Бланкистскому пониманию революции и диктатуры пролетариата, еще в 1849 году разделявшемуся Карлом Марксом, Энгельс в 1895 году противопоставил свое чисто марксистское, последовательно проведенное. «Если и нынешняя могучая армия пролетариата, — писал он, — все еще не достигла своей цели, если она далеко не в состоянии добиться победы одним решительным ударом, а должна тяжелой борьбой отнимать от врага одну позицию за другой, то отсюда бесповоротно следует, что в 1848 году невозможно было добиться социального переустройства с помощью простого захвата власти». (...)

«...Полное преобразование всего общественного строя

[говорит Энгельс. — Сост.} предполагает деятельное участие массы, ее сознательное отношение к тому, за что она борется и что ей требовать. Этому нас учит история последних пятидесяти лет. Для того же, чтобы масса знала, что делать, необходима долгая и упорная работа; наша партия взяла на себя именно эту работу, и успехи ее приводят в отчаяние

противников.» (...)

Пятьдесят лет истории, научивших Фр. Энгельса, ничему, однако, не научили русских социал-демократов. Лишнее

К оглавлению

==520

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

доказательство справедливости скептического взгляда, что история вообще никого ничему не учит. Нам, русским, показалось, что за пять лет организационной работы мы достигли того, чего не могли добиться европейские рабочие за 50 лет.

Мало того. Сколько времени и сил ушло на полемику с народниками, на уяснение того взгляда, что предстоящая революция будет иметь политический «буржуазный», демократический, а ни в коем случае не социалистический характер. Казалось, эта истина усвоена всеми и стала общим местом, а как дошло до дела, то выяснилось, что различие между предстоящей политической и грядущей социалистической революциями совершенно не продумано.

Как читатель мог видеть из краткого изложения взглядов Маркса и Энгельса на диктатуру пролетариата, даже в 1849 году, когда Маркс не освободился еще от бланкизма, он отчетливо сознавал, что «диктатура пролетариата» — необходимая переходная ступень к социалистической революции. Пятидесятилетнее развитие марксизма привело его к полному освобождению от бланкизма. У нас же диктатуру пролетариата, предпосылку социалистической революции, перенесли в революцию политическую, задумали сделать «переходной ступенью» от самодержавия к конституционному демократическому строю. Этим чудовищным прыжком русская социал-демократия совершенно освободилась от марксистского понимания и покатилась по наклонной плоскости якобинизма и бланкизма.

Понятным является после этого и заявление «Начала» (№ 7): «Вполне возможно, что наша революция, начавшаяся как демократическая, закончится как социалистическая». «Начало» было поддержано и «Новою Жизнью», где «непрерывность» проповедовалась г. Луначарским. (...)

Вот та истина, что накануне буржуазной революции нельзя говорить о диктатуре пролетариата, и не была доступна практическому сознанию наших «марксистов». Чувство победило разум. «Марксисты» видели, что в происходящем в стране движении политической силе пролетариата предстоит первая роль, что пролетариат энергичнее и беззаветнее других классов борется за свободу, приносит больше жертв, и им казалось невозможным при победе уступить первое место другим классам. Для такого самоотречения надо было много мужества, политической прозорливости, хладнокровия и уверенности в дисциплине масс.

Для того чтобы возвещенные в манифесте 17 октября реформы получили свой подлинный, а следовательно, 52"1

==521

и революционный характер, необходимо было, чтобы в промежуток до их осуществления государственная власть перешла в руки нового класса, чтобы бюрократия сдала свои позиции. Этот переход власти мы мыслим, конечно, не в виде

романтически-флибустьерского набега. (...)

Вожди пролетариата, само собою разумеется, не должны были ни на одну минуту посягать на индивидуальность пролетариата и вести его к слиянию с другими классами и партиями. Это и фактически невозможно. Но пролетариат, ясно сознав положение дел, твердо уяснив себе, что происходит только демократическая и политическая революция, должен был всей своей силой и всем своим влиянием поддержать те слои, в руки которых могла быть передана власть. Пролетариат получил бы прежде всего свободу профессиональных союзов и печати, без чего для рабочих немыслима сколько-нибудь широкая и планомерная борьба.

Правительство, видя единодушие оппозиции, видя, что вожди «земцев» (назовем их так для краткости) имеют действительную опору в массах, после колебаний и контрреволюционных попыток вынуждено было бы отступить.

Но социал-демократы решили, что у них одних достаточно сил, и не только для победы над бюрократией, но и для нанесения удара буржуазии. Либералам в печати и на митингах была объявлена беспощадная война, на крупную буржуазию был сделан натиск при помощи введения восьмичасового рабочего дня, мелкая буржуазия запугана вооруженным восстанием, бесконечными стачками, грозой надвигающегося экономического краха. Результаты известны. Это — разгром.

Разгромлены не только социал-демократы, разгромлены и «либералы». Полиция в тонкостях не разбирается...

Но эти факты все же не мешают некоторым людям говорить об «измене буржуазии», о «предательстве либералов». Эти сочетания слов положительно лишены смысла. Отождествлять русскую буржуазию в узком смысле слова с русским либерализмом, безусловно демократическим, невозможно. Затем нельзя не признать, что так называемая «измена» и «предательство» «либералов» заключается только в том, что последние не превращаются в социал-демократов. Но если бы это было возможно, то к чему же тогда особое существование социал-демократов? В-третьих, наконец, социал-демократы открыли поход против «либералов» раньше, чем у последних была в руках хоть крупица власти. и потому ни о каком уклонении от исполнения обещаний не

могло быть и речи.

==522

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

Словом, все движение было чисто стихийное, в нем не обнаружилось никакой «сознательности». Несмотря на участие социал-демократии и пролетариата, движение по своему типу было старым движением, «совершаемым сознательным меньшинством во главе бессознательных масс». Но и это

«сознательное меньшинство» плохо отдавало себе отчет в том, что делало.

2. РЕВОЛЮЦИЯ И ТРЕТИЙ ЭЛЕМЕНТ

События, разыгравшиеся в последние годы в России, превосходят своею грандиозностью все, что знает история цивилизованных народов. Мы пережили величайшую революцию в мире, и таковою ее назовет будущая история. Нам, людям XX века, грандиознейшей революцией, отчасти по преданию, представляется французский переворот конца XVIII века. Мы склонны видеть в десятилетии 1789— 1799 годов сплошную цепь великих событий и геройских дел. На протяжении ста лет все мелкие рытвины, овраги, некрасивые холмы сглаживаются, и в исторической перспективе перед нами рисуется мощная, последовательно развертывающаяся картина. На самом же деле события происходили иначе. Мелкая будничная жизнь ни на минуту не прекращалась. Люди, как обыкновенно, работали, торговали, любили, интриговали, судились и мирились друг с другом. Время от времени в эту будничную жизнь миллионов врывались чрезвычайные события, скоро проходившие и сравнительно в редких случаях международных осложнений непосредственно задевавшие большие массы. Обыкновенно события непосредственно затрагивали только небольшие относительно группы участников. Дни 13 июля, 5 и 6 октября были «днями» для трех-четырех десятков тысяч парижан. Расстрел толпы на Марсовом поле прошел почти незамеченным для Парижа (даже у нас в Петербурге немало людей в трагический де^ь 9 января не знали ничего, что делается в городе). Казнь Людовика XVI вовсе не привлекла в содрогание многомиллионный народ. Гораздо глубже затронули население Франции эпидемии «великого страха» перед разбойниками (удивительно напоминающие наши толки о черносотенных погромах, с одной стороны, о бомбах, с другой). Еще более глубокое воздействие на жизнь произвели такие вначале почти незаметные меры, как выпуск ассигнаций и связанная с этим распродажа национальных земель. Отдельные восстания и усмирения в Вандее, Лионе и Тулоне

52~5

==523

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЙбмОНОВЙЧ

сознавались современниками как местные явления. Только рекрутские наборы, война, нашествие иностранцев всколыхнули весь народ.

Чрезвычайные события, потрясавшие время от времени будничную русскую жизнь, по своей частоте, силе, по пространству распространения значительно превосходят то, что было во Франции. (...) Но все это только внешние признаки революционного процесса, сами по себе для направления, для сущности и, так сказать, «идеи» революции не характерные. При первом, даже самом поверхностном сравнении Французской революции с русской бросается в глаза то, что у нас все как будто происходит наоборот. В то время как во Франции большею частью (но не всегда) инициативу насилия брали на себя революционеры, сторонники нового строя, у нас они большею частью являются жертвами насилия, инициатива которого исходит от слуг старого режима. Сентябрьские убийства в Париже — дело крайних революционеров, у нас октябрьские погромы подготовлены явными и тайными полицейскими. (...)

Ясно только одно, что все эти насилия, кровь, восстания, разгромы, усмирения — элемент хотя и необходимый, но все же внешний для революции, могущий быть повернутым против той или другой стороны в силу случайных причин, не зависящих от общего хода революции. Насилия и кровопролития, очевидно, неизбежны при революциях и совершаются обеими сторонами. Но тот факт, кому будет принадлежать печальная привилегия пролить более крови и совершить наиболее возмутительные злодеяния, зависит от множества второстепенных причин. Во Франции пальма пер венства принадлежала сторонникам нового режима, в России — защитникам отживающего, губящего всю страну строя. Нельзя сказать, чтобы этот факт, порожденный причинами второго порядка, не имел большого значения в ходе

истории страны. (...)

В чем же сущность революции?

Революция отличается от мятежа, удачного или неудачного простого заговора — словом, от всякого «беспорядка» как такового тем, что при ней наряду с анархическим крушением старого строя происходит перемещение материальной. имущественной силы; материального богатства и социально политического влияния из рук одного класса в руки другого. и старый правящий элемент сменяется новым, способные произвести, ускорить или укрепить передачу материальной

силы... (...)

==524

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

Перемещение материальных имущественных сил из рук одного класса в руки другого и замена одного правящего слоя другим могут происходить медленно и постепенно, в течение десятилетий и столетий. Такой процесс называется эволюцией, но в чистом виде он происходит скорее в теории, чем в действительности. В жизни в эволюционный процесс всегда вторгается с большей или меньшей стремительностью насильственный переворот и превращает мирно текущую эволюцию в бурную революцию. С другой стороны, и революция без эволюции немыслима. Одно насилие на почве, не расчищенной предварительно эволюционным процессом, не создаст ничего. Этим и объясняются неудачи так называемых социалистических революций вроде Парижской Коммуны. Экономическое развитие страны должно предварительно подготовить как материальные условия для передачи средств производства в руки пролетариата или всего общества, так и тот правящий элемент, который совершит и облегчит эту передачу.

Классическим примером для изучения революций продолжает оставаться Великая Французская Революция. Скоро к ней присоединится русская. В средние века, предшествовавшие революции, французский крестьянин выкупил в собственность свои парцеллы, французская буржуазия сосредоточила в своих руках материальные богатства, подготовила класс образованных адвокатов, нотариусов, доктороЕ, журналистов, разных служащих, способных к власти и жаждущих ее. Это и создало предпосылки для революции, для толчка, когда старый порядок начал быстро сдаваться.

Конфискация монастырских и дворянских земель и распродажа их, с одной стороны, муниципальная революция, т. е. смена местных властей, довершенная радикальной чисткой администрации, предпринятой якобинцами после низвержения монархии, — с другой — вот, собственно говоря, в чем сущность французской революции, без чего не было бы явления, носящего в истории это имя. Все остальное случайности, второстепенные подробности (...)

Если мы с высоты теоретических предпосылок этого учения о революции взглянем на то, что происходит в России, то придем к странному на первый взгляд выводу, что завершенной революции в собственном смысле слова у нас еще не было. (...)

«Сущность» русской революции наметилась уже вполне ясно. Перемещение материальных сил будет заключаться в передаче земли крестьянству. Новый правящий слой, готовый заменить старый поместно-приказный мир и передать

5Ϊ5

==525

ИЗГОЕВ АЛЕКСАНДР СОЛОМОНОВИЧ

землю крестьянству,— это так называемый «третий элемент», интеллигенты, адвокаты, литераторы, земские служащие, народные учителя и т. д. К «третьему элементу» примыкают отдельные передовые личности из старого, как поместного, так и приказного, мира, решившиеся окончательно порвать со старым строем.

Все сознают, что и переход земли, и пришествие нового правящего элемента, вероятно, совершится в скором времени, Но как они произойдут, при какой обстановке и каким путем — вот где кроется самая мучительная загадка...

Люди, склонные к трафаретному мышлению, привыкшие весь исторический груз направлять только по трем дорогам, носящим название: феодализм, буржуазия и пролетариат, будут недовольны изложенной здесь схемой. Откуда взялся этот «третий элемент», спросят они, что это такое? Но эти люди или безнадежно слепы, или намеренно искажают действительность. У нас существуют, как известно, партии социал-демократов и социалистов-революционеров. Они упрекают и друг друга и конституционно-демократическую партию в «буржуазности». Социал-демократы гордо именуют себя партией пролетариата. Но вглядитесь внимательнее в столичные и провинциальные штабы этих истинно революционных партий. Все это сплошь интеллигенты, так называемый «третий элемент». (...) Старый порядок хорошо чует, где его настоящий, беспощадный враг, и пытается, как губкой с классной доски, стереть с напуганных уездов даже налет интеллигенции. Он прозорливее и справедливее ослепленных партийными раздорами революционеров и. сгоняя в тюрьмы русскую интеллигенцию, мало интересуется тем, заражены ли отрубаемые члены социал-революционной или кадетской ересью. И действительно, с точки зрения и социального положения борцов, и исторического хода событий безразлично, к какой из трех указанных партий принадлежит народный учитель. Он все одно представитель «третьего элемента», и если он не черносотенец (а это бывает редко), то всегда был и будет беспощадным врагом бюрократии.

Все наши нынешние партийные и фракционные различия в лагере сторонников освободительного движения не имеют еще серьезного исторического значения. Эти различия в лучшем случае являются только предвестниками, предуказаниями на ту действительную дифференциацию, которая возникнет в нашем народе. (...)

Печатается по: Изгоев А. С. Русское общество и революция. М., 1910. С. 226—242.

==526

00.htm - glava37

богданов (малиновский) александр александрович

(1873—1928) — философ, социальный мыслитель, естествоиспытатель, политический деятель. До 1906 г. сотрудничал с Лениным, хотя и расходился с ним в философских вопросах, что было обусловлено увлечением Богданова философией махизма и эмпириокритицизма. Вскоре эти несогласия приобрели и политический характер. Тактической линии Ленина Богданов противопоставил принцип чистоты пролетарской идеологии, выступив с этих позиций против легальной политической борьбы пролетариата, против участия в Думе и т. п. В 1909 г. Ленин добивается исключения Богданова из партии. Его политическое влияние восстановилось уже после Октябрьской революции, когда он стал ведущим идеологом Пролеткульта — организации, претендовавшей в 20-е годы на роль монопольного хранителя пролетарской культуры. После критических выступлений в свой адрес Богданов полностью отдался научному творчеству: продолжил свои философские и социологические исследования; в 1926 г. возглавил и организовал первый в мире Институт переливания крови. Погиб, поставив на себе научный опыт. В своей идейной эволюции Богданов шел к созданию всеобщей организационной науки — тектологии, которая должна была стать фактором перестройки общества, переходом к интегральному обществу, в котором неорганизованность, проявляющаяся в классовой борьбе, кризисах, будет снята на основе строгой научной планомерности. Социализм характеризуется Богдановым как нетоварная хозяйственная система. Высказавшись против революционного насилия, Богданов отошел от понятия «политическая диктатура пролетариата». Он критиковал большевистский курс на социалистическую революцию в России. Считая иллюзией надежды на мировую революцию, не веря в то, что Советы могут стать

==528

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

государственно-правовыми организациями, говорил о невозможности прочного союза пролетариата и крестьянства, предостерегал против гражданской войны, видел единственный способ избежать ее в установлении парламентской республики. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ВОПРОСЫ СОЦИАЛИЗМА

ПРОГРАММА КУЛЬТУРЫ

(...) До сих пор большинство английских и американских тред-юнионистов и немалая часть синдикалистов других стран понимают организацию как «союз отдельных личностей, совместными действиями осуществляющих свои личные интересы». Это понятие чисто индивидуалистическое, выработанное в различных группировках мелкой, а затем и крупной буржуазии (цехи, товарищества, синдикаты хозяев и пр.). Попробуйте строить социалистическую организацию на основе такого отношения к ней. С этой точки зрения каждая рабочая профессия неизбежно предъявила бы к организуемому новому обществу свои максимальные требования. Оно не в силах было бы удовлетворить их совокупности, но и не имело бы способов безобидно их ограничить, предотвратить жестокие столкновения интересов между отдельными специальностями. При капитализме эти столкновения устраняются внешним давлением капитала: каждая профессия предъявляет свои максимальные требования капиталу, а не совокупности других профессий и не вступает в противоречие с ними. При социализме сдерживающие рамки внешней классовой силы отпадают и, если каждая профессия рассматривает, как теперь, свои интересы сепаратно, освобождаются и вспыхивают также противоречия всех этих групп.

Надо понять. Социализм не есть дело выигранной битвы или настроения, порыва, массового устремления воли. Конечно, все это есть в нем; но настроения и порывы, не кристаллизованные прочной идеологией, стремления, не организованные в устойчивую классовую волю — в твердо сознанный идеал и ясно установленный путь к нему, никогда не могут решить задачи: классовая стихийность не может создать всесоциальной планомерности. Социализм — дело метода.

==529

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Идеологическое развитие пролетариата, как и буржуазных классов, до сих пор совершается стихийно. У них зато имеется огромное количество идеологических сил; у пролетариата же — очень мало. И вот результаты: в пролетарской науке уже 30—40 лет застой, какому не найти подобного, вероятно, ни в одной отрасли науки официальной, буржуазной; пролетарское искусство — в пеленках; а о степени массового проникновения пролетариата революционно-классовым сознанием достаточно ясно говорят уроки войны. Поворот необходим.

На практике за эти десятилетия повсюду господствовал

минимализм. Следовательно, пережитое крушение социалдемократии есть именно его крушение, культурное и политическое. И если теперь минимализм ведет себя так, как будто ничего не случилось, если он не признает необходимости глубокого изменения задач и методов работы и борьбы, то это второе крушение, окончательное свидетельство бессилия.

Максимализм явился реакцией против застойности минимализма; он понял, что в области задач пролетариата выступила необходимость глубокого изменения. Но в понимании методов он стоит по существу на прежней позиции, не понимая того, что старые революционные методы недостаточны для революции принципиально нового типа. Это делает

его утопией.

Необходим поворот к программе культуры. Социализм

осуществится тогда, когда старому культурному миру с его опытом тысячелетий и вполне сложившимися методами будут противопоставлены не только политическая сила и «хозяйственный план», а новый мир культуры с новыми, высшими методами. Чтобы победить общественную стихийность, рабочий класс должен преодолеть стихийность собственного развития. Он не может дать миру того, чего

сам не имеет.

Вопрос о максимализме не есть просто вопрос о том, скоро или не скоро, завтра или послезавтра. Теоретик максимализма Лурье полагает, что целые десятилетия потребуются, чтобы «освоиться с окончательностью своего пролетарского положения» массам неустойчивых или недавно вступивших элементов германского рабочего класса. Но при нынешнем темпе развития, как показывает опыт, несколько десятилетий достаточны и для глубокого культурного переворота. Вопрос заключается в том, способен ли пролетариат, такой, как он есть, не проходя существенно нового этапа в своем организационном и культурном развитии, выполнить дело социализма. Максималисты' полагают, что да, Гзо

К оглавлению

==530

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

способен, его воспитание в основном достаточно и закончено; требуется только боевое сплочение сил. Мы видели, что нет, что такой, как он есть, он еще не может достигнуть своей великой цели.

Кто хочет цели, тот хочет и необходимых средств. И они будут в руках пролетариата не в таком уже далеком будущем, если он твердо и сознательно пойдет к овладению ими.

Новый культурный мир рабочего класса — это и есть действительное зарождение социализма в настоящем, максимализм развития и творчества, а не мечты и авантюры.

А «материальные условия»? Почему о них нет речи? Да просто потому, что если созданы условия культурные, то, значит, материальные уже налицо. Организующие формы не могут возникнуть раньше того содержания, для организации которого они послужат.

Из царства необходимости в царство свободы ведет не скачок, а трудный путь. Но каждый шаг этого пути есть уже завоеванная частица самого царства свободы.

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ И ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ

Исследователям происходящего на наших глазах переворота в социальной жизни чужда до сих пор научноорганизационная точка зрения. Только вследствие этого они игнорируют факт огромного масштаба, имеющий сильнейшее влияние на ход экономического и идейного кризиса — на врезающуюся в систему капитализма военно-коммунистическую организацию, на ее рост и распространение с фронта на тыл.

Армия вообще, и в мирное и в военное время, представляет обширную потребительскую коммуну строения строго авторитарного. Массы людей живут на содержании у государства, планомерно распределяя в своей среде доставляемые из производственного аппарата продукты и довольно равномерно их потребляя, не будучи, однако, участниками производства. Коммунизм этот простирается главным образом на низы армии, на собственно «солдат», которые живут в общих казармах, получают общий стол, казенную одежду и снаряжение. Несколько процентов ее состава — иерархические верхи, офицерство — более или менее изъяты из коммунизма, но и те не вполне: часто они могут получать

53~1

==531

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

солдатский паек, обмундирование, большей частью — казенное вооружение. В мирное время вся коммуна настолько мала по сравнению с обществом в целом, что ни в структурном, ни в культурном смысле отнюдь не может оказывать решающего влияния на его жизнь: несколько сот тысяч человек, объективно бесполезных для общества, среди нескольких десятков миллионов экономически активного населения. Но теперь это соотношение существенно изменилось.

Оно изменилось, во-первых, количественно: армия составляет уже 10—15 процентов населения вообще и гораздо более значительную долю трудоспособных его элементов. Во-вторых, качественно: армия перестала быть бесполезною, она сделалась необходимейшим органом защиты и спасения целого. Естественно, что влияние армии, структурное и культурное, на весь общественный процесс колоссально возросло.

Характер этого влияния определяется двумя отличительными чертами военного аппарата, которые уже указаны нами: авторитарное строение, потребительный коммунизм. То и другое вносит глубокие преобразования в социальный

ход вещей.

Я не имею в виду особо рассматривать развитие авторитарности на основе войны. Главные факты общеизвестны рост подчиненности трудовых масс, тяготеющий к полному их закрепощению; переход от свободно гражданского порядка в передовых демократиях к правительственной диктатуре. которая в то же время является на деле олигархией социальных верхов; рост религиозности, т. е. авторитарного миропонимания и мирочувствования, в широких общественных слоях, где раньше укреплялись свободные и научные формы сознания. Все это важно в высшей степени; но теперь нас

занимает другая сторона дела.

Потребительный коммунизм армии проводится на войне по необходимости глубже и последовательнее, чем в мирных условиях. На фронте почти все прежние изъятия из него исчезают; в тыловых частях они тоже уменьшаются, и даже в офицерском хозяйстве роль государственного снабжения возрастает. Но гораздо важнее новый процесс, развивающийся под действием войны: постепенное распространение потребительного коммунизма с армии на остальное общество. (..j

При продолжающемся экономическом упадке регулирование сбыта оказывается бессильным без регулирования самого производства: капитал частью теряет охоту к производству нормируемых и потому не дающих истинно военной прибыли предметов необходимости, частью переходит на более выгодные, хотя бы и менее насущные производств;!.

Й2

==532

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

частью укрывает готовые продукты от учета, чтобы вынудить повышение такс и твердых цен или чтобы нелегально спекулировать продуктами, идя на некоторый риск ради огромных барышей. Становится необходимостью контроль и над направлением, и над размерами производства, а следовательно, над распределением материалов, орудий труда, рабочей силы. Если государственный контроль над сбытом уже ведет к принудительному объединению целых отраслей в синдикаты, то регулирование производства во многих случаях приходит к еще более радикальному приему — принудительному трестированью, слиянию целых отраслей в акционерные организации с утратой остатков независимости отдельных предприятий.

В неразрывной связи с регулированием производства находится государственная трудовая повинность. С организационной стороны она сводится до сих пор обычно к авторитарному закрепощению рабочих и представляет явное распространение принципов военной организации на трудовые классы общества.

Так возникает современный «государственный капитализм», организация общества, и по происхождению, и по объективному смыслу вполне подобная организации, создающейся в осажденных городах. Ее исходный пункт и основа развиваемых ею форм — военный потребительный коммунизм; ее движущая сила — прогрессивное разрушение общественного хозяйства; ее организационный метод — нормировка, ограничение, осуществляемое авторитарно-принудительным путем.

В высшей степени характерно и важно для понимания этой системы то обстоятельство, что в ней преобразование форм идет из области потребления, переходя через область сбыта в сферу производства. Это порядок совершенно противоположный нормальному — там развитием производства определяются изменения форм распределения и потребления. Ничего загадочного, однако, теперешний извращенный порядок не представляет: там дело идет о процессах роста, усложнения, вообще о прогрессивных изменениях социального организма; тут — о процессах упадка, разрушения, упрощения, т. е. о регрессивных явлениях. Толкающее действие прогресса производительных сил обнаруживается прежде всего именно там, где они накопляются; давление регресса выступает непосредственно в области потребления и истребления того, что произведено предыдущим трудом.

Это, конечно, не означает, что самые преобразования, вызванные регрессом сил общества, не нужны или вредны; 53"5

==533

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

напротив, регулируя процесс упадка, они замедляют и смягчают его ход; они — необходимые в данных условиях приспособления. Но характер и вероятная судьба этих приспособлений не могут быть правильно поняты, если упустить из виду их генезис. И особенно не может быть тогда правильно понято их отношение к социализму.

Как решается вопрос о дальнейшем развитии государственного капитализма? (...)

В значительной мере оно может быть аналитически намечено заранее; но при этом государственный капитализм надо рассматривать не как одно сплошное целое, а как сложную сумму организационных фактов: к различным его сторонам классовые силы общества будут относиться различно. (...)

Государственные монополии сбыта тех или иных продуктов, подобные нашей прежней винной монополии, будучи стеснительны для отдельных только групп капиталистов, имеют все шансы удерживаться в качестве финансового источника для государства. Но в этой роли они представляют не что иное, как разновидность косвенных налогов, т. е. налогов по существу регрессивных, удорожающих жизнь и маскирующих истинное распределение финансового бремени. Против них поэтому должен будет вести борьбу пролетариат и передовые слои демократии вообще. Стремясь заменить их налогами явными и прогрессивными. Результаты борьбы, надо полагать, будут различные в зависимости от

соотношения сил.

Государственное регулирование сбыта в виде нормировки цен, распределение продуктов по рыночным районам и проч. связано с принудительным объединением в синдикаты целых отраслей производства. Здесь вопрос будет идти, во-первых, о характере регулирования, во-вторых, о судьбе синдикатов. Синдикаты будут, естественно, стремиться к освобождению от опеки: им гораздо интереснее регулировать сбыт для собственных, а не общегосударственных целей. Каждый государственный центр отрасли они будут стараться или упразднить, или превратить в фикцию, добившись для себя постоянного перевеса против тех участников центра. которые могут не идти с ними, — представителей самоуправления, профессиональных союзов и проч. Эта цель будет в общем достигаться тем легче, что чиновники государства. а частью и муниципалитетов по своему классовому положению и настроению будут весьма склонны к обращению в верных союзников капитала и даже верных его слуг: это весьма обычно и теперь; а тем более станет обычным, когда исчезне ι

==534

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

страшное давление войны и голода, которое мешает бюрократическим элементам полностью прояшять свою классовую природу.

Тут, следовательно, выступит тенденция к распадению государственного капитализма на свободные части — синдикаты отраслей.

Вероятно, рабочий класс и близкая к нему часть демократии будут бороться против нее. Но пока государство останется в общем буржуазным, они не смогут вполне парализовать эту тенденцию; а отнимать каждое достигнутое ею завоевание будет до крайности трудно при отсутствии тех сил военного коммунизма и упадка производства, которые теперь мешают ей выступить.

С другой стороны, поскольку синдикаты будут освобождаться из государственной сети, в них самих должны выступить разлагающие стремления. Дело в том, что синдикат по своей природе есть союз крупных предприятий и соответственно малого их числа. Между тем многие из принудительных синдикатов заключают в себе массу мелких и средних предприятий наряду с небольшим количеством крупных. Неизбежна борьба между теми и другими; со стороны крупных — за господство над мелкими и их поглощение, мелких — за сохранение их жизни и независимости. В иных случаях эта борьба будет приводить к распадению синдикатов, в большинстве же синдикатов результаты ее выразятся в переходе к типической их форме — союзу крупных капиталов, еще возросших за счет поглощения мелких.

Государственное регулирование производства связано не только с принудительным синдицированием, но часто вынуждается идти дальше и прибегать к принудительному трестированию. Здесь, очевидно, тоже следует ожидать борьбы со стороны трестов за освобождение от общегосударственной опеки и также в общем с успехом. Что касается тенденции к распадению, то она сколько-нибудь значительно проявиться в трестах не может: их предприятия, вполне потерявшие свою независимость, практически уже неотделимы от целого.

Надо заметить, стремление синдикатов и трестов отделаться от общегосударственного руководства должно тогда иметь тем больше шансов на успех, что оно в общем окажется и экономически прогрессивной тенденцией. Бюрократическое регулирование в силу своего авторитарного характера склонно к застойности методов. Авторитарной принудительности всегда присущ дух консерватизма, стихийное тяготение к традиции, к шаблону; власть, авторитет враждебны «новшествам» и всяким переменам, потому что они

53~5

==535

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

усложняют организационную задачу; в связи всякого экономического целого переделка или перестройка одной части неизбежно вызывают соответственные изменения в других частях, причем трудно учесть все результаты; возникает и элемент риска, угрожающего колебанием самого авторитета. В условиях настоящего времени этот внутренний консерватизм бюрократических органов преодолевается сильнейшим внешним давлением, острой необходимостью идти вперед. Но когда это жестокое давление исчезнет, дух авторитарной рутины должен вступить в свои права. Допустим, что в регулирующем центре отрасли кроме правления акционеров треста участвуют представители общественных и рабочих организаций; тогда это будет в большинстве случаев две борющиеся стороны, причем решающий голос окажется за третьей стороной — представителями бюрократии с ее ycnqкоительно-тормозящей тенденцией.

Далее, высвобождение синдикатов и трестов должно явиться моментом прогрессивным и в том смысле, что оно откроет путь к международным объединениям этого типа, какие широко развивались уже до войны. Государственный же капитализм, закрепляя синдикаты и тресты в рамках страны или группы стран, образующих современное сверхгосударство, стесняет международное развитие организации капитала, как и организации труда. С этой стороны он вполне реакционен. (...)

Подведем итог этому анализу: Государственный капитализм есть система приспособлений новейшего капитализма к двум специальным условиям эпохи: военно-потребительному коммунизму и процессу разрушения производительных сил. Из этих приспособлений одни соответствуют общей линии развития капитализма; таково в особенности развитие синдикатной и трестовой организации предприятий; другие лежат вне этой общей линии либо даже в противоречии с ней; таковы ограничение потребления, монополизация продуктов государством, государственно-чиновничье регулирование сбыта и производства. Когда военный коммунизм сведется к размерам мирного времени, а разрушение производительных сил остановится, тогда в дальнейшем ходе вещей можно ожидать, что приспособления первого рода будут вообще сохраняться и развиваться, второго рода — устраняться из жизни или сохраняться лишь частично, в зависимости от конкретных условий — классовых интересов и соотношения классовых сил.

Теперь не так трудно решить и вопрос об исторической оценке государственного капитализма. Оценка, даваемая нашими максималистами, такова: 5б

==536

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

«Таким образом, перед нами — не предусмотренная классической теорией социализма система хозяйства, при которой исчезает частнохозяйственная база капитализма, но отнюдь не исчезает, а на первых порах как будто бы даже усиливается капиталистическая эксплуатация как в непосредственной экономической, так и в политической области. Совершенно ясно, что не может быть устойчивым такой тип социального устройства, такое кричащее противоречие между общественно организованными производительными силами и пережитками частной собственности на них. Это явно переходный тип хозяйственного строя, ублюдочная, промежуточная форма между капитализмом и социализмом» *.

Теперь нам ясно, почему эта система «непредусмотренная» и «ублюдочная»; но также ясно и то, что родители этого ублюдка не совсем те, которым его подкидывают. Один из родителей — капитализм, — правда, не подлежит сомнению; но другой — вовсе не социализм, а весьма мрачный его прообраз, военный потребительный коммунизм.

Разница немалая. Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества — товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления — авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления. Смешивать не следует.

Максималисты не замечают одного «кричащего противоречия» между их построением и действительностью: если бы государственный капитализм был «первым этапом» социалистической революции, то он должен был явиться результатом прогрессивных движущих сил капитализма, т. е. ближайшим образом — развития классовой борьбы пролетариев. Мы же знаем, что у его колыбели стояла не обостренная классовая борьба, а «обостренное» сотрудничество классов в их национальном единении для истребительных целей. (...)

Социалистической революции в Европе, как и в России, теперь не будет. Но едва ли можно сомневаться, что ряд иных революций там произойдет. Они должны будут именно ликвидировать наследство войны и в большинстве стран также довоенную отсталость. А это значит: 1) Установить демократический строй повсюду, где его раньше не было; восстановить там, где он был, но фактически устранен, оттесненный громадным развитием

Базаров В. [Русская революция и социализм]//Н[овая] Ж[изнь]. [1917]. № 39.

53^

==537

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

авторитарности: диктатурою властей и стоящей за нею олигархией финансистов.

2) Уничтожить одну из главных задержек развития — национальный гнет, довоенный и вновь созданный войною.

3) Восстановить мировые связи, экономические и культурные, разрыв которых, порожденный войною, закрепляется системой государственного капитализма.

4) Ликвидировать путем налоговых переворотов или государственных банкротств огромную задолженность, возлагающую на массы бремя непосильной дани разросшемуся паразитическому рантьерству.

Задачи серьезные и трудные. Справиться с ними — это наибольшее, на что теперь способна европейская демократия

Вера и оптимизм хороши для боя, но нехороши для исследования. Вступать же в бой надо лишь на хорошо исследованной почве. В этом отношении наш максимализм очень опасен; он может послужить идейной основой для авантюр и жестоких поражений.

Откуда он? На какой социальной основе он вырос? Это необходимые вопросы, потому что теперь он не увлечение отдельных теоретиков или даже агитаторов, как максимализм Троцкого в прошлую революцию, а течение сравни тельно широкое и влиятельное.

Психология веры вообще свойственна временам упадка Оптимизм мечты есть весьма естественная реакция на чересчур мучительные картины реальности. Так, христианств·· с его верой и мечтой возникло из упадка античного мира А социалистическое содержание нынешней веры и мечты максималистов имеет, кроме того, определенные корни в самой жизни. Это идеологическое отражение колоссально развившегося военного коммунизма. Военный коммунизм есть все же коммунизм; и его резкое противоречие с обычными формами индивидуального присвоения создает ту атмосфер) миража, в которой смутные прообразы социализма принимаются за его осуществление.

Но задача научной мысли — разоблачить и объяснить миражи, отвлекающие от правильного пути к идеалу. 3τοι путь есть наиболее короткий; его она должна и може! указать.

ГОСУДАРСТВО-КОММУНА

Типичное максималистское построение представляет ленинская теория о «государстве-коммуне» как политической

F-

==538

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

переходной форме от буржуазного строя к социализму. Образцом для Ленина служит Парижская коммуна 1871 года.

По словам Ленина, это «не обычное парламентарнобуржуазное государство, а государство без постоянной армии, без противостоящей народу полиции, без постановленного над народом чиновничества». Далее он поясняет: это «республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху» *.

Надо заметить, что такая «коммуна» значительно отличается от Парижской. В той было выборное представительство не отдельно от рабочих, от солдат, крестьян и т. д., а прямо от населения, вроде того, как при демократических выборах в думы. Делает ли это план Ленина более правильным?

• На основании всего опыта прошлой, да и нынешней революции мы до сих пор полагали, что Советы Рабочих и иных Депутатов представляют органы революционной борьбы, орудие движения революции, выполняемого ею разрушения и строительства; следовательно, учреждение революционно-правовое, а не государственно-правовое. Теперь нам предлагают создать из них «новый тип государства».

Мы знаем громадное значение Советов, их великую творческую силу в деле революции. Но попробуем рассматривать их как постоянные и основные государственные учреждения: что тогда получится?

Советы являются выборным представительством общественных классов и групп, взятых по отдельности, с их особыми интересами. При этом выборная система характеризуется неопределенностью и многостепенностью. В одном городе рабочие выбирают одного от пятидесяти, в другом — от ста, в третьем — от двухсот человек; в одном селе крестьяне выбирают одного от десяти, в другом — от двадцати домохозяев. Делегаты от городских рабочих Советов образуют губернские, от губернских — областные, от областных — всероссийский; у крестьян же число ступеней еще больше. Без сомнения, рабочие и крестьяне — элемент демократический; но система выборов оказывается не особенно демократичная, и даже несколько беспорядочная. Для революции это не важно, годится и так: надо спешно разрушать и строить, надо ковать, пока горячо железо; недочеты формы потонут в порыве жизни, сила обострившихся классовых интересов прорвется через сколько угодно избирательных ступеней

«Письма о тактике». Письмо 1, стр. 12, 20 [Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 138, 115].

53"5

==539

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

и вынесет подходящих людей на надлежащее дело. Но как постоянный государственный порядок эта система, очевидно, гораздо менее совершенна, чем парламентарная демократическая республика, и в сущности прямо непригодна.

Еще хуже обстоит дело с другой стороны. Представительство классов отдельное, как говорится, «куриальное». Рабочая, крестьянская, батрацкая курии не только обособленно выбирают, но, сверх того, и обособленно организуются, снизу доверху, не объединяясь в общем представительном учреждении. Связь между ними подобна международному праву: они договариваются, вступают в сношения как независимые стороны; для каждой обязательны только те решения, которые она сама приняла. Но такая связь не государственно-правовая.

И опять-таки при революции, пока ее волна поднимается, это особого вреда или опасности не представляет: слишком много общих задач, слишком серьезны общие интересы, слишком настоятельны общие потребности классов, ведущих революцию: противоречия отступают на второй план, и соглашения достигаются легко. Совершенно иное получается тогда, когда революция уже миновала или даже когда она близка к завершению, когда она выполнила большую часть своих задач и они перестают так тесно объединять

демократические классы.

Было бы ошибочно, а для человека, стоящего на классовой точке зрения, просто нелепо думать, что полное согласие интересов между двумя главными частями демократии — рабочими пролетариями и мелкими хозяевами крестьянами — может неограниченно продолжаться. Это согласие существует только в ходе демократической революции, да и то небезусловное. (...)

(...) Кроме того, сама революция для рабочего — почти родная стихия, тогда как природе крестьянина с его привычкой к устойчивым отношениям жизни, с его тяготением к заветам прошлого она глубоко чужда; он может только временно, по необходимости мириться с нею; и конечно, он гораздо раньше, чем рабочий, почувствует жажду успокоения, прочного порядка. Наконец, крестьянин все же собственник; и, чем резче в ходе революции будут выдвигаться социалистические стремления пролетариата, тем сильнее будет становиться его внутреннее расхождение с крестьянством.

Все это, положим, еще не близко, и общий путь лежит впереди еще немалый; но речь идет о государственном строе, г. е. о постоянной организации, которая должна пережить всю революцию и удержаться на некоторый период развития ^

К оглавлению

==540

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

после нее. И вот посмотрите, что должно выйти из первых же столкновений классовых интересов между пролетарскими и непролетарскими элементами демократии.

Никакого высшего органа над общенациональными Советами Рабочих Депутатов и Крестьянских Депутатов нет, и обращаться для разрешения споров им некуда. Никакого обязательного способа выработки соглашения также нет: каждый Совет решает сам и решает для себя. Даже для точного сравнения и учета сил той и другой стороны надежных приемов не имеется; одна сторона, положим, превосходит заведомо числом, другая — организованностью и культурностью. Как две державы, они договариваются; как две державы, они в случае коренного расхождения упираются в «ультиматум», требование уступить во что бы то ни стало. И что тогда? Вещь очевидная: гражданская война, подавление одной стороны грубо-механическим путем. (...)

Это вполне естественно. Если Советы по природе своей — органы революционной борьбы, то их последние способы решения в случае столкновений неизбежно революционные. Но какое же это «государственное устройство», при котором решающее голосование по самой конституции производится с оружием в руках?

Надо помнить: государство есть организация классового господства. По мысли Ленина, его всероссийская коммуна должна быть совместным господством пролетариата, мелкого крестьянства и промежуточных между ними групп. Но Ленин не видит, что совместное господство разнородных и отдельно организованных классов не может быть устойчивым порядком.

Дело обстояло бы лучше для него, если бы он предполагал, что наша революция, непрерывно развиваясь и не останавливаясь, должна перейти в социалистическую, как думал в прошлую революцию Троцкий. Тогда как будто можно допустить, что все время действуют только Советы как учреждения не государственно-правовые, а революционно-правовые. Но Ленин это предложение отвергает и даже «предостерегает» против него...

И в этом он, конечно, прав: до социализма нам еще далеко — революция наша демократическая. В частности, крестьянство отнюдь не захочет жить неопределенно долго в кипящем котле; получив землю сколько найдется, податную реформу и организованный кредит для поправления хозяйства, оно потребует «успокоения», а в случае надобности само осуществит его. При государстве же «коммуне» это успокоение могло бы быть только кровавым. И судьба русской коммуны оказалась бы такая же, как и Парижской.

==541

БОГДАНОВ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Некоторые, однако, полагают, что революция у нас на самом деле пойдет непрерывно, вплоть до социализма: сами бы мы до него скоро не дошли; но рабочие Западной Европы в ближайшее время осуществят его, перейдя от борьбы за мир к свержению капитала; тогда они помогут и нам ускоренно перейти к социализму. Конечно, нужна сильная вера, чтобы не сомневаться, что европейские рабочие, которые это время в большинстве так покорно шли за капиталистами и еще теперь после трех лет войны так усердно и искренне режутся за них, которые растратили притом такую массу накопленных до войны сил, завтра захотят и смогут заново перестроить общество в самых основах. Но допустим, что все это случится. Все же пройдут годы и годы раньше, чем наша революция из демократической перейдет в социалистическую. Возможно ли, чтобы все это время шел непрерывный подъем революции, чтобы она ни разу не отступала, не сменялась временным упадком, реакцией? Это совершенно невероятно. А при такой реакции на первый план неизбежно выступают противоречия интересов. При демократической республике возможен парламентский способ их улаживания и подсчета сил, выяснение необходимых уступок, мирное подчинение той стороны, которая оказалась слабее, но рассчитывает стать сильнее в дальнейшем. При республике Советов этот выход закрыт, и реакция имеет все щансы перейти в гражданскую войну с громадным расточением лучших сил

народа.

Таким образом, ленинский проект совершенно несовместим с научным пониманием государства и классовых отношений. (...)

ИДЕАЛ И ПУТЬ

Идеал пролетарского социализма, с тех пор как он — 70 лет тому назад — был провозглашен, не оставался неизменным. Он вырастал, расширялся, углублялся по мере роста и культурного подъема самого пролетариата. В те давно минувшие дни первые учителя пролетарского социализма представляли свой идеал осуществимым немедленно, в ближайшие годы. Во сколько раз жизнь даже наиболее передовых стран была тогда беднее нынешней, материально и культурно! Ясно, что во столько же раз образ идеала, каким он рисовался тогдашним максималистам, был беднее материальным и культурным содержанием, чем он выступает в сознании нынешних максималистов. Мыслимое «социалистиче-

==542

ское общество 50-х годов» далеко уступало бы нашей действительности и в господстве над стихиями природы, и в богатстве, разнообразии жизненных возможностей, элементов развития.

Рост жизни, рост класса и его сознания — рост идеала. Теперь на поворотном пункте истории, когда рабочий класс проходит новый, невиданный и страшный этап своего пути, понимание идеала не может остаться прежним, оно должно подняться на высшую ступень.

Что видели в социализме до сих пор? Революцию собственности, смену хозяина в обществе — дело классового интереса и материальной силы масс. Что следует видеть в нем? Творческую революцию мировой культуры, смену стихийного образования и борьбы социальных форм их сознательным созиданием — дело новой классовой логики, новых методов соединения сил, новых способов мыслить. (...)

По старым понятиям, социализм сначала побеждает, а затем осуществляется; до победы он — не действительность, его нет, он лишь «конечная цель». Для нас это не так.

Социализм есть мировое товарищеское сотрудничество людей, не разъединенных частной собственностью, конкуренцией, эксплуатацией, классовой борьбой, властвующих над природой, сознательно и планомерно творящих свои взаимные отношения и свое царство идей, свою организацию жизни и опыта. (...)

Мы видим: это социализм на деле, как развивающийся классовый строй. Но — картина неполна. (...)

Налетела мировая гроза и страшной ценой показала, что дальше так нельзя. Обнаружилось, что вопрос культуры есть вопрос силы, что стихийность и традиция тут означают бессилие и рабство. Пролетариат должен твердо стать на новую почву в своей организационной и идейной работе. Когда и поскольку он это сделает, тогда и постольку исчезнет зияющая пропасть между его идеалом и его классовой деятельностью. Тогда все его движение вперед будет непрерывно развивающейся реализацией социализма как нового мира культуры.

Творческое осуществление социалистического классового строя приведет пролетариат к той победе, которая превратит этот строй в общечеловеческий. Социалистическое развитие завершится социалистической революцией.

Конечно, растущий социализм классовой жизни не избавляет массы от необеспеченности, страданий и бедствий капитализма: это даст лишь социализм победивший, в этом их глубокая разница. Но и первый сведет к возможному минимуму растрату сил за всю эпоху борьбы. (...)

==543

00.htm - glava38

мартов (цедербаум)

Юлий Осипович

^1873—1923)—публицист, политический деятель, один из основателей Российской социал-демократической рабочей партии, идеолог и лидер меньшевизма. С 1891 г. в социал-демократическом движении. Член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1895), работал в организациях Бунда. С августа 1901 г. за границей. На II съезде РСДРП возглавил меньшевистскую фракцию. В 1905 г.— член Петербургского Совета. После поражения первой русской революции 1905—1907гг. допускал возможность новой буржуазно-демократической революции. В период первой мировой войны считал неизбежным вслед за империалистической войной наступление гражданской войны и ликвидацию капитализма. После февральской революции предложил тактику давления Советов на буржуазную власть для осуществления демократических реформ и достижения демократического мира. Ушел со II съезда Советов (25.10— 07.11.1917г.) с протестом против действий Военно-революционного комитета, начавшего вооруженное восстание, не дождавшись решений съезда. Осудил разгон Учредительного собрания. Предложил создать коалицию всех социалистических партий. В 1919—1920гг.—депутат Моссовета. В 1920 г. выехал за границу. Один из организаторов Венского объединения социалистических партий. Редактор «Социалистического вестника» — центрального органа социал-демократической партии меньшевиков.

По своим политическим ориентирам Мартов — марксист и социалист. Он защищал идею классовой борьбы пролетариата, стремился к осуществлению пролетарской демократии по западноевропейскому образцу; боролся против замены демократии Советов — демократии самоопределившегося пролетариата — абсолютизмом бюрократии. Мартов

==545

18 Заказ № 3535

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

отверг большевистскую схему социалистической революции в России, но не принял и ее упрощенной трактовки как чисто буржуазной. Октябрь 1917 г. он характеризовал как сочетание мелкобуржуазной, якобинской, антифеодальной тенденций со стихийным прорывом к социальному освобождению городского пролетариата. Критиковал большевизм, видя в нем подмену самостоятельного и самодеятельного движения рабочих масс ориентацией на повиновение политическим вождям, на диктатуру партии над массами. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

ИСТОРИЯ РОССИЙСКОЙ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ

Глава III

ОБРАЗОВАНИЕ РОССИЙСКОЙ С.-Д. РАБОЧЕЙ ПАРТИИ .

. (...) В такой же стране, как Россия, где все классы — и пролетариат более всех — являлись рабами самодержавной бюрократии, в такой стране борьба пролетариата за его политические интересы была прежде всего борьбой за уничтожение самодержавия, за политическую свободу. Теоретики русской социал-демократии издавна говорили о том, что первой политической задачей пролетариата в России должно быть завоевание политической свободы. Признавали это и члены действовавших в России социал-демократических организаций, и об этом говорилось в рабочих кружках пропаганды. Говорилось об этом и в листках, обращенных к рабочей массе; пользуясь вмешательством правительства в стачечную борьбу, социал-демократы указывали рабочим массам на враждебность правительства и существующею государственного порядка интересам пролетариата, на ίο, что пролетариату нужны политические права, нужна свобода, Но, указывая на необходимость борьбы за завоевание свободы, социал-демократы отодвигали ее на будущее время. так как сознавали свои силы еще слабыми для руководства такой борьбой, а массы пролетариата еще недостаточно

==546

МАРТОВ' ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

сознавшими всю важность политической свободы. Отчасти они, конечно, были правы: в стране, лишенной всякой политической жизни, пролетариат, который только что пробудился от тупого сна, не может сразу обнять своим умственным взором все свои задачи и тем более начать активную борьбу во имя их. Но из этого только следовало сделать тот вывод, что с особенной настойчивостью социал-демократия должна вести политическую агитацию, чтобы ускорить переход массового движения на путь открытой политической борьбы. Но этого мало. Что значит вести политическую агитацию? Это значит пробуждать внимание пролетариата ко всем явлениям политической жизни, т. е. не просто твердить о необходимости замены самодержавия народовластием, но и пользоваться для доказательства этой необходимости всяким действием правительства, направлено ли оно в область отношений между капиталистами или рабочими или же касается совсем других классов общества. Все в области политической жизни: политика внешняя и внутренняя, отношение правительства к земельной и городской буржуазии, налоги и таможенные пошлины, крестьянский вопрос, отношения между разными национальностями, народное образование и университетская политика, — все это должно было стать предметом агитации. Во всех этих областях пролетариат нашел бы не только определенные действия правительства, а и определенные отношения между ним и различными классами, определенную борьбу разных классов между собою и правительством. Привлекая внимание пролетариата ко всем этим вопросам, социал-демократия должна была бы выяснить ему, в какое отношение он должен встать к этим классам в их борьбе на почве данных вопросов. А это уже облегчило бы и решение того трудного вопроса, который стоял перед социал-демократами: каким образом рабочая масса сможет перейти на практике от чисто экономической борьбы к борьбе политической.

В самом деле, трудность вопроса заключалась в том, что наиболее бесправному классу, который в современном государственном порядке не занимает, так сказать, никакого законного места, приходилось вставать на борьбу за самые широкие перемены в этом государственном порядке в то самое время, когда остальные классы населения, более сильные или более многочисленные (как крестьянство) и имеющие кое-какие легальные общественные организации, еще не приступили к открытой политической борьбе. В западноевропейских странах пролетариат первоначально втягивался в ту борьбу с самодержавием и сословно-бюрократическим

==547

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

строем, которую вели крупная и мелкая буржуазия в своих интересах: пролетариат, чувствуя свое угнетение старым порядком, самоотверженно бросался в эту борьбу, не сознавая, что у него могут быть свои интересы, отличные от интересов прочих классов, восставших за свободу. Когда же такое сознание появилось, то задачей социалистов, как вождей пролетариата, было отделить пролетарскую борьбу от борьбы «всенародной», выяснить пролетариату необходимость отстаивать свои собственные классовые интересы и вести свою собственную политическую линию. В России же, благодаря некоторым особенностям ее истории, открытой, всенародной борьбы непролетарских классов против старого порядка не было, и пролетариат, вступивший на путь стачечного движения, был единственным классом, который в конце 90-х годов вообще боролся собственными силами за свои интересы, но боролся, не переходя за границы экономической борьбы. Но экономическая борьба рабочих с капиталистами, хотя и сопровождалась вмешательством властей и вела к столкновению рабочих с правительством, тем не менее прямо затрагивала только интересы наемных рабочих и фабрично-заводских предпринимателей. Поэтому хотя такая борьба и ставила перед рабочими вопрос об их политическом положении, но ставила его так, что это не могло возбудить горячего интереса в массах населения, порабощенных самодержавием и еще не вступивших в борьбу с ним. Таким образом, тот путь стачечного движения, который приводил пролетариат к сознанию политической свободы и борьбы за нее, не мог заметно влиять на другие, угнетенные самодержавием классы, не вызывал в них потребности в такой борьбе. Рабочее движение в его стачечной форме не становилось таким общенародным движением, к которому могли примкнуть массы непролетарского населения. А в то же время в отличие от того, как происходило в западноевропейских странах, эти другие классы сами не создавали политического движения, которое затронуло бы и пролетарские массы и, примкнув к которому, пролетариат мог бы начать первые свои шаги в деле политической борьбы. Выходило так, что пролетариат, раньше других поднявшийся зг свои интересы, должен был дать сигнал к всенародному движению, но та стачечная борьба, которую он вел, не могла заинтересовать прочие классы населения, а для того чтобы самому вступить, как отдельный класс, в открытую борьбу с самодержавием за освобождение всей страны при всеобщем политическом безмолвии — для этого пролетариат русский был еще слишком слаб, не имел никаких легальных «заие-

==548

'МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

пок» для борьбы, благодаря своему полному бесправию, да и недостаточно в массе своей сознателен. Благодаря такому противоречивому положению, получалось то, что о политической борьбе говорилось, как о неизбежном деле будущего, но ее выводили из нынешней экономической борьбы пролетариата с хозяевами, причем, однако, не могли указать, каким образом эта экономическая борьба перейдет в политическую, какими способами будет пролетариат, один при всеобщем безмолвии, вести политическую борьбу. Массам говорилось, что политический строй России надо изменить и что для этого нужна прямая борьба; тут же прибавлялось, что для этой борьбы время еще не настало. И выходило так, что социал-демократы удерживают массы от немедленной политической борьбы.

Выход мог быть только один: употребить уже накопленную пролетариатом в его экономической борьбе революционную силу для того, чтобы толкнуть другие недовольные слои народа в открытое политическое движение, а затем этим самым движением воспользоваться для того, чтобы организовать силы пролетариата не как слепого придатка к движению непролетарских классов, а как самостоятельной силы, ведущей борьбу со старым порядком рядом с другими классами, но не сливающейся с ними. Такая политика была возможна потому, что у непролетарских классов имелось много поводов для недовольства своим положением; среди крестьян, интеллигенции, земельного дворянства, среди угнетенных наций происходило постоянное брожение, только не имевшее еще силы вылиться в сознательное политическое движение. Как ни было еще слабо движение пролетариата, но его передовые сдои могли уже постараться ускорить такой переход, беря на себя инициативу (почин) в организации общенародных политических протестов. Для этого нужно было только, чтобы социал-демократия расширила свою агитацию, обращала больше внимания на явления политической жизни, стоящие вне борьбы труда с капиталом, и организовала бы, хотя бы со стороны пролетарского авангарда, вмешательство в эти явления политической жизни. (...)

Глава V

11-Й СЪЕЗД ПАРТИИ. БОЛЬШЕВИКИ И МЕНЬШЕВИКИ

(...) Съезд, после продолжительных дебатов, принял программу партии, одобрив с небольшими изменениями

==549

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

проект, представленный редакцией «Искры». Борьбу против этого проекта в его теоретической части вели лишь делегаты «Союза русских социал-демократов», восставшие против принципа диктатуры пролетариата как необходимого момента при осуществлении рабочим классом социалистической революции. В практической программе вызывала сомнения ее аграрная часть, поскольку некоторые делегаты считали необходимым пойти дальше навстречу стремлениям крестьян к захвату помещичьих земель. Больше споров вызвали требования национального характера программы-минимум: представители «Бунда» отстаивали лозунг культурнонациональной автономии, но не встретили поддержки съезда. Пункт программы, признававший за каждой нацией право на самоопределение, был принят вопреки возражениям делегатов социал-демократии Польши и Литвы (Варский и Ганецкий), присланных на съезд для обсуждения вопроса о слиянии польской социал-демократии с русской. Польские социалдемократы, у себя на родине отстаивавшие неразрывную связь Польши с Россией, видели в признании абстрактного права на самоопределение национальностей уступку тому национал-социализму, с которым они вели столь ожесточенную войну. Поэтому они покинули съезд, прервав переговоры о слиянии.

По тактическим вопросам съезд принял ряд резолюций. Одна рассматривала вопрос об отношении к проявлениям чисто экономического рабочего движения, возникавшим в связи с агитациею организаций, борющихся против социалдемократии («зубатовщина»). Резолюция рекомендует: продолжая борьбу с зубатовскими методами развращения рабочего движения, ни в каком случае не выступать против тех стачек, которые вызваны «независимыми» организациями, насаждавшимися Зубатовым. Тем же духом осторожности проникнута резолюция по поводу изданного в это время закона о «фабричных старостах». Заклеймив полицейский и антипролетарский характер этого закона, резолюция ставит задачей партии использовать его для проведения в старосты везде, где можно, кандидатов партии.

Резолюция о партии социалистов-революционеров (П. Аксельрода), анализируя утопический характер теории и авантюристический характер политики этой партии, объявляет ее деятельность одинаково вредной и с социалистической, и с демократической точек зрения: терроризмом и пропагандой «внеклассового» социализма они препятствую! сплочению рабочего класса в самостоятельную партию; своими утопическими лозунгами они лишают себя возможности

Î-

К оглавлению

==550

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

организовать мелкобуржуазную демократию в революционную силу. Выводя из этого анализа требование решительной борьбы с партией с.-р., резолюция отвергает возможность каких-либо соглашений с ней в практической области и даже для местных организаций допускает такие соглашения лишь под особым контролем центрального комитета.

По вопросу об отношении к либералам на съезде обнаружились разногласия. Один проект резолюции был предложен Лениным и Плехановым, другой — Потресовым и поддержан Аксельродом, Мартовым, Засулич, Троцким. Первый, выставляя общий принцип готовности социал-демократии поддержать «всякое оппозиционное движение против царизма», объявляет контрреволюционной деятельность органа Струве «Освобождение» и призывает партию разоблачать перед народом эту контрреволюционность. Резолюция Потресова устанавливает условия, при соблюдении которых возможны политические соглашения социал-демократии с либеральной демократией, а именно: признание всеобщего и равного избирательного права, отказ от борьбы с революционным движением рабочего класса и отказ от поддержки каких-либо социально-реакционных требований. Съездом были приняты обе резолюции.

Главное внимание съезда заняли вопросы организации, вокруг которых с первых же дней открылась борьба, приведшая к расколу съезда. Часть делегатов, приехавших из России, ощущала необходимость несколько ослабить узы той централизации партийного аппарата, которая начала устанавливаться под влиянием реакции против прежнего федеративного строя партии. Потребность в таком ослаблении диктовалась частью стремлением легче ассимилировать оставшиеся в партии элементы, примыкавшие к побежденным направлениям социал-демократии: «экономистам» раз- · ных толков легче было ужиться в объединенной партии, при условии сравнительно широкой автономии областных и местных организаций; частью же местные практики стремились обеспечить возможность для местных организаций считаться с особыми условиями местного движения, столь разнообразными на протяжении России, и вносить известную гибкость в дело проведения общепартийных директив, чему могла бы лишь помешать чересчур строгая, прямолинейная и все нивелирующая централизация. (...)

Ослабленная этим выходом наиболее сильной и наилучше организованной своей части, партия во второй день оказалась в совершенно расстроенном состоянии благодаря расколу съезда на две почти равные половины. Меньшинство, 55Î

==551

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

сплотившееся на почве оппозиции крайнему централизму, заговорщичеству и диктаторским тенденциям Ленина, хотя и объявило, что будет бороться за торжество своих взглядов в рамках самой партии, но отказалось принимать какое-либо участие в работе центральных учреждений, пока ему не будет обеспечена достаточная свобода для пропаганды своих взглядов. Между тем победившая фракция именно такой свободы не хотела признать и, взяв в свои руки власть, принялась за «очистку» местных комитетов от нежелательных элементов, стремясь и в местных партийных центрах обеспечить за собой прочное большинство. Лозунгом этой организационной ломки явилась борьба с «оппортунистами в организационном вопросе». В свою очередь меньшевики, укрепившись в ряде южных комитетов (Донской, Харьковский, Киевский, союзы Донецкий и Крымский), сопротивлялись здесь давлению центрального комитета, в других же пунктах апеллировали от местных комитетов к «периферии», к массе рядовых партийных работников, среди которых идея ослабления бюрократического централизма с развитием партийной самодеятельности организованных масс встречала сочувствие. Вся эта борьба не могла не расстроить всю работу партийного аппарата. (...)

Глава VI

РУССКО-ЯПОНСКАЯ ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПОДЪЕМ

(...) Две тактические концепции, таким образом, были противопоставлены друг другу, и борьба двух фракций вышла из сферы чисто организационных вопросов. С одной стороны, попытка в отсталых общественно-политических условиях России усвоить рабочему движению, в меру возможного, европейские методы самостоятельного политического выступления в каждом конфликте внутри имущего общества, в котором поставлены вопросы общенационального значения, и постепенно вырабатывать из стихийно волнующихся пролетарских масс устойчивую политическую силу, способную к сознательному действию в момент революционного кризиса; с другой — концентрация всех партийных сил на боевом упражнении этих волнующихся масс, с тем чтобы в подходящий момент, используя политическую обстановку, бросить их в генеральное сражение.

Ϊ-

==552

МАУГОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

Одна тактика учитывала предстоящий постепенный развал царизма и поступательное движение оппозиционных имущих классов к власти как ряд этапов, способствующих классовому самоопределению пролетариата и формированию из него силы, способной довести начинающуюся революцию до крайних демократических пределов. Другая спекулировала, напротив, на неоформленность и относительную беспомощность непролетарских классов как на фактор, который должен позволить крайней революционной партии, опирающейся на возбужденные и в боевой школе организованные массы, одним ударом достигнуть своих политических целей. Все тактические разногласия между меньшевиками и большевиками, развернувшиеся в 1905—1907 годах, заключались в зародыше в этом первом споре о тактике. (...)

Глава VIII

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЯ В ТЕЧЕНИЕ «ДНЕЙ СВОБОДЫ»

(...) В конечном счете шаткость теоретической позиции обеих фракций в «дни свободы» определялась той мертвой точкой, к которой пришло в данный момент общенациональное движение, одержавшее 17 октября крупнейшую принципиальную победу при условиях, делавших невозможной реализацию этой победы в полной мере. Политическая слабость буржуазной оппозиции и медленность нарастания крестьянского движения и особенно политической его организованности ставили пролетариат в изолированное положение на той аванпостной позиции, на которой ему приходилось отстаивать от организующейся контрреволюции завоевания предыдущего движения. И в свою очередь шаткость теоретической позиции, при отсутствии нормально функционирующей массовой организации у партии, мешала ей являться по отношению к находившимся в авангарде массам в роли организатора тех движений и маневров, которые являлись необходимыми для подготовки будущих битв и для предотвращения их наступления в условиях, неблагоприятных для победы.

Партия поняла, что залог дальнейших успехов — в использовании развала полицейской государственности для широкой организации сил пролетариата. Работа в этом направлении велась громадная. Но ее благотворные результаты

55^

==553

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

парализовались политической беспомощностью социал-демократии перед теми стихийными порывами, в которых проявлялось метание пролетарских масс, их инстинктивное стремление продолжать во что бы то ни стало раз начавшееся движение, идя по линии наименьшего психологического сопротивления. Невозможность в данный момент брать с бою новые политические позиции была ясна массам; они бросались в сторону непосредственно-экономической борьбы, внося в нее те приемы, которые в период с января по октябрь успешно были применены в борьбе политической. С конца октября в Петербурге обозначается «захватное» движение для немедленной реализации восьмичасового рабочего дня. Перед социал-демократией оно ставило вплотную вопрос, в какой мере это движение соответствует политической задаче, формулированной при прекращении октябрьской забастовки,—задаче подготовки следующей крупной политической битвы. (...)

Глава XI

ВЫБОРЫ ВО II ДУМУ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ С.-Д. ФРАКЦИИ В НЕЙ. ЛОНДОНСКИЙ СЪЕЗД ·

Новая избирательная кампания застала социал-демократию более объединенной, чем в начале года, в вопросе об участии в выборах. Только в рядах польской социал-демократии господствовало еще «бойкотистское» настроение, но она не сочла возможным выступить против участия в выборах...

Учитывая происшедшее в стране, вслед за роспуском

I Думы и деятельностью министерства Столыпина, левение масс избирателей, большевики стремились к тому, чтобы в ходе выборов нанести возможно более чувствительный удар к.-д. партии, дабы в ее лице разбить «конституционные иллюзии» и «политику соглашательства». Ввиду этого они склонялись к возможно тесному избирательному сближению с трудовиками и народническими группами, решившими принять участие в выборах. Однако среди близких большевикам польских социал-демократов идея такого «левого блока» не пользовалась симпатией, и они избирательную тактику, главным острием направленную одинаково против реакционной и либеральной частей имущих классов, стремились

==554

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

базировать на отказе социал-демократии (в первой стадии выборов) от всяких соглашений.

«Меньшевики» и примыкавшие к ним элементы, исходя из того же принципа политической самостоятельности партии на выборах, считали необходимым во всяком случае решительную поддержку либерализма там, где объективно выбор предстоит между ним и реакцией, и постольку не отказываться от технических избирательных соглашений даже и на первой стадии выборов (в городской курии с буржуазными партиями там, где раздробление оппозиционных голосов, при отсутствии по избирательному закону 11 декабря перебаллотировок, грозит победой реакционеров). Произведенные в период «междудумья» Сенатом «разъяснения» избирательных прав демократических избирателей побуждали очень высоко ценить размеры этой «черносотенной опасности». Полемика с «большевиками» и сконцентрировалась именно на вопросе о размерах этой опасности и о допустимости — в видах ее устранения — избирательных соглашений об общих списках на первой стадии выборов. (...)

Печатается по: Мартов Л. История российской социал-демократии. Пг.; М., 1923. С. 31—34, 70—72, 77, 89— 90, 154—155, 189—190.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ В РОССИИ

I. ПАРТИИ В РОССИИ

Когда граждане получают возможность заниматься открыто политической деятельностью, т. е. принимать участие в ведении государственных дел, они образуют политические партии. Партия — это союз людей единомыслящих, ставящих себе одни и те же цели и сговорившихся соединить свои силы для согласной деятельности в государственной жизни. Общие цели, на которых столковалась та или иная партия, составляют ее программу, а те средства, которые партия пускает в ход, чтобы достичь этой цели, составляют ее тактику.

Политические партии, сказали мы, образуются гражданами для влияния на государственную жизнь. Но еще совсем

55"ξ

==555

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

недавно русское государство было устроено так, что гражданам правительство запрещало вмешиваться в государственные дела и жестоко карало за всякое вмешательство. В такое время партии не могли существовать иначе, как тайно, и их образовывали только те люди, которые не боялись поплатиться за свою деятельность тюрьмой, разорением, часто смертью. В то время существовали в России только немногие партии и все они были очень малочисленны, потому что немного находилось людей, готовых заниматься «политикой» под вечным страхом полицейского преследования. (...)

II. ПРАВЫЕ РЕАКЦИОННОКОНСЕРВАТИВНЫЕ ПАРТИИ

Политические партии в России, как и в других странах. образованы были прежде всего людьми, стремящимися к изменению существующего государственного и общественного порядка. Но вслед за ними стали образовывать партии и приверженцы этого старого порядка — консерваторы (т. е. люди, стоящие за сохранение всех основ нынешнего строя).

Консервативные (или правые *) партии стоят за сохранение господствующих порядков, но так как эти порядки разрушаются каждодневно самой жизнью то в. заботах об их укреплении, о том, чтобы сделать их непоколебимыми, кон серваторы сплошь и рядом добиваются восстановления уже давно исчезнувших учреждений, которые бы послужили могучим оплотом против всякой новизны. Консерваторы, таким образом, становятся реакционерами (людьми, добивающимися попятного движения истории). Так, например, иные дворяне-помещики, отстаивая свои привилегии (льготы в гражданских правах и повинностях) против всяких попыток утвердить гражданское равенство, пришли к тому, что стали добиваться прямого восстановления отмененного в 1861 г. крепостного права. Частью они и достигли этого учреждением земских начальников и другими мерами, которые делают личность каждого крестьянина зависимой от местных помещиков.

Такие реакционные партии, как «Русская монархическая

партия», «Союз русского народа», «Русское собрание»,—

Правыми партиями называют консерваторов потому, что в парламентах они обыкновенно занимают правую сторону (от председателя); влево же сидят партии сторонников прогресса (улучшения государственного и общественного строя).

Ϊ-

==556

точно так же, отстаивая старые порядки, не прочь вернуть кое-что из времен крепостного права и даже из еще более старых времен Московских царей. (...)

III. УМЕРЕННО-КОНСЕРВАТИВНЫЕ ПАРТИИ

(...) Между этой старинной и новою Россией расположились различные партии людей, желающих слегка подправить ненавистную всем старину, чтобы сделать ее менее отвратительной. Из этих партий «центра» (между правой и левой) более известны были «Торгово-промышленная партия»*) и «Союз 17-го октября». Обе партии более или менее признавали необходимость ограничить монархию и в этом отношении отличаются от «Союза русского народа» и тому подобных партий. Обе они желают, чтобы власть в государстве принадлежала монарху совместно с выборными людьми; обе они желают конституционного порядка, т. е. подчинения правительства известным основным законам; и к числу таких основных законов они относят законы о свободе слова, личности, союзов и т. д. От других партий, стоящих за конституционный порядок, они отличаются прежде всего тем, что, допуская участие в управлении выборных людей, они, однако, главную власть предоставляют самому монарху, сводя роль выборных к роли советника монарха. (...)

IV. ПАРТИИ ЛИБЕРАЛЬНОДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ

(...) Из либерально-демократических партий единственная влиятельная и распространенная по всей России — «Партия Народной Свободы» (или конституционалисты-демократы). Другие партии того же толка — «Партия Демократических Реформ», «Партия свободомыслящих» **, «Радикальная партия» — только кое-где имели влияние.

«Партия Народной Свободы» добивается конституционного порядка: равенства всех граждан перед законом, свободы совести и вероисповедания, свободы слова и печати,

Позднее «Торгово-промышленная партия» слилась с «Союзом 17-го

октября».

* За последние годы возникла еще партия «прогрессистов», в которую вошли главным образом крупные промышленники, не согласные с программой и деятельностью партии кадетов.

55Ϊ

==557

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

собраний и союзов, свободы подачи петиций (совместных заявлений по государственным вопросам), неприкосновенности личности и жилища, свободы передвижения. Партия требует, чтобы в управлении страной и законодательстве участвовало собрание представителей, выбранных всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием. Слово «участвовало» показывает, что, по мнению партии «Народной Свободы» (или, как ее еще называют, «кадетской» партии), народные представители не пользуются всей властью в государстве. И действительно, кадеты — партия монархическая *, т. е. они желают разделения власти между наследственным монархом и народными представителями.

V. РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПАРТИИ

До сих пор мы говорили о партиях, образованных, что называется, «хорошими господами», хотя и принимающих в свою среду и людей поплоше. Теперь нам осталось познакомиться с так называемыми крайними или революционными партиями, состав которых — разночинцы, рабочие, крестьяне, солдаты и прочий трудящий люд — сильно отличается от состава всех остальных партий. (...)

Как Соц.-Демократы, так и Социалисты-Революционеры добиваются в государственном управлении полного народовластия (демократической республики). Отдельным народностям, обитающим в России, должна быть, по их мнению, предоставлена полная свобода самоуправления, т. е. каждая из них вправе выработать по своему желанию свое отношение к России, может даже, если хочет, отделиться от нее. По мнению революционных партий, насильственное удержание какой-либо народности в русском государстве нужно не русскому народу, а только буржуазии и чиновникам.

Управление государством и законодательство должны, по их мнению, принадлежать целиком палате народных представителей, избранных всеобщим, равным, прямым и тайным голосованием, а все министры должны подчиняться этой палате. Никаких «верхних палат», никакого наследственного, не выбранного главы! Все чиновники должны

Только после революции этого года, когда восставшие рабочие и армия смели род Романовых, партия «Народной свободы» высказалась за республику, против которой всегда была до того времени.

==558

МАРТОВ ЮЛИЙ ОСИПОВИЧ

выбираться населением. Граждане должны пользоваться неограниченной свободой слова, печати, союзов, собраний, ста чек. Все эти права и неприкосновенность личности гражданина должны ограждаться подсудностью чиновников общим судам

и раздачей гражданам оружия. Постоянная армия должна быть распущена, ее должна заменить всенародная милиция.

В рабочем вопросе обе партии требуют скорейшего проведения 8 часового рабочего дня для всех рабочих, страхования рабочих от несчастных случаев, старости, безработицы — за счет капиталистов, выборной (от рабочих) фабричной инспекции, контроля рабочих союзов над внутренним распорядком фабрик, уголовной ответственности хозяев за нарушение фабричных законов.

В крестьянском вопросе между С.-Д. и С.-Р. глубокое разногласие. Обе партии добиваются экспроприации (отобрания) удельных, кабинетских, монастырских и помещичьих земель, притом без всякого выкупа. Но они не согласны в вопросе, что делать с этими землями. Партия С.-Р.-ов стоит за обращение их в пользование одних лишь трудящихся крестьян с тем, чтобы земля бралась общинами или

товариществами таких крестьян, причем между отдельными крестьянами земля должна делиться поровну (социализация ^f' и уравнительное пользование). Партия стремится, таким об разом, охранить крестьянство от того разделения на зажиточных и неимущих, которое происходит уже повсюду в деревне, как и в городе.

s Социал-демократия полагает, что эта цель не дости жима до тех пор, пока производство на земле будет вестись отдельными хозяевами, каждым за свой счет. (...)

VI. БОРЬБА ПАРТИЙ

; (...) Таким образом, борьба между партиями за влияние на государственные дела и на народ есть не что иное, как борьба между разными классами современного общества за свои интересы. Люди борются за свою программу — за то, как устроить государственный порядок, какое установить управление, какие издавать законы; в этой борьбе в конце концов выражается только та самая грубая и жестокая борьба, которую каждый может видеть не в парламенте, не на социалистических собраниях, не в газетах, а в обыденной жизни, где разные классы борются «за копейку», за власть одних над другими, за освобождение одних от гнета других. (...)

==559

00.htm - glava39

стеклов (нахамкис) юрий михайлович

(1873—1941) — историк, публицист. Родился в Одессе. С 1893 г.— в социалдемократическом движении. В 1894 г. арестован, бежал за границу из Якутской ссылки. Большевик. В 1905 г. вернулся в Россию, сотрудничал в большевистских изданиях «Социал-демократ», «Правда». В 1910 г. арестован, выслан за границу. Во время февральской революции 1917 г. избран членом Исполкома Петроградского совета. В этот период занимал позицию защиты революционной России в войне. После Октябрьской революции — редактор газеты «Известия» (1917—1925). Принимал участие в создании журналов «Новый мир», «Красная новь». Автор работ по истории русского революционного движения (Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность; М. А. Бакунин. Его жизнь и деятельность); исследователь истории марксизма. Стеклов был одним из первых историков общественной мысли, характеризовавших взгляды Чернышевского как родственные марксизму. Бакунина он причислял к творцам идеологии русской революционной социал-демократии. В политической публицистике Стеклов обращался к вопросам перспектив русской революции, ее историческим аналогам. Он ввел в оборот русской политической мысли Марксов анализ феномена бонапартизма, исследовал в этом контексте реформы, осуществлявшиеся русским самодержавием в период между русскими революциями 1905— 1907 и 1917 гг. Бонапартизм характеризуется им как социологическое явление, как политика формирования репрессивного полицейского государства, как современная государственная форма, близкая античной тирании. Оценивая социальную базу бонапартизма в России, Стеклов связывает ее (и в этом отличие от классической Марксовой формулировки) не с мелкими земельными собственниками, а с помещичьим дворянством и его

56Î

==561

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

политическими объединениями. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

БОНАПАРТИЗМ БЕЗ БОНАПАРТА

(...) Что такое представляет собой по существу бонапартизм? Если отвлечься от определенной исторической личности и специфической обстановки французских условий, то нетрудно увидеть, что бонапартизм характеризуется попыткой восстановить старинное полицейское государство в современном обществе, раздираемом ожесточенной борьбой партий. Когда напряжение классовой борьбы достигло высокой степени и угрожает обществу глубокими социальными потрясениями, когда страх правящих классов видит свое спасение единственно в торжестве военной диктатуры, а предрассудки широких народных масс взывают к существованию сильной власти, от которой они ждут удовлетворения своих насущных интересов, тогда создается почва для бонапартистских экспериментов. (...)

(...) Когда нормальное функционирование репрессивной государственной машины уже не в силах обеспечить целость и неприкосновенность классовых привилегий помещиков и фабрикантов, последние легко примиряются с необузданным господством полицейщины и солдатчины, с разнузданием всех диких страстей некультурной массы, с эксплуатацией самых нелепых религиозных и политических предрассудков народа, лишь бы спасти свое преобладающее положение и неправедные богатства. (...) В такие критические эпохи общественного настроения и политического перелома везде оправдывается старое правило бонапартизма: «Одно только воровство может еще спасти собственность, клятвопреступление — религию, прелюбодеяние — семью, беспорядок —

порядок». (...)

После всего вышесказанного понятно, почему бонапартизм можно признать не специально французским, а общим социологическим явлением. С известными оговорками можно сказать, что во многих отношениях бонапартизм представляет современную форму античной тирании. (...) И бонапартизм, и цезаризм предполагают крайнее обострение классовой борьбы, предполагают испуг собственников, готовых отказаться от права первородства политической свободы

Гб2

==562

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

ради чечевичной похлебки материального благополучия, предполагают нужду и недовольство широких народных масс, враждебно относящихся к высшим классам, но по своей политической наивности ожидающих своего спасения не от собственной самодеятельности, а от благожелательного попечения Цезаря-освободителя, предполагают наличность преториански воспитанной солдатчины, в особенности офицерского корпуса, оторванного от нации, противопоставляющего себя ей и стремящегося господствовать над ней, и, наконец, предполагают наличность централизованного государства и бюрократического аппарата, держащего в руках главные нити народной жизни. Бонапартизм и заключается в том, что он, обещая господствующим классам сохранение их привилегий и удовлетворение самых низменных материальных интересов, суля в то же время народным массам если не «курицу в горшке», то по крайней мере постоянную работу и кусок хлеба, обеспечивает обогащение первых, бесстыдно обманывает вторых и, железной рукой подавивши все вольности, устанавливает политическое господство шайки проходимцев, казнокрадов, содержанок и «публичных мужчин».

Естественно поэтому, что микробы бонапартизма рассеяны во всех современных буржуазных обществах, проявляя свое тлетворное влияние с большей или меньшей силой, смотря по условиям места и времени. (...) Но в не столь законченной форме бонапартизм присущ государственной жизни подавляющего большинства современных цивилизованных народов; точнее было бы сказать, что бонапартистский режим сконцентрировал и конденсировал все отрицательные стороны государственной жизни XIX века — упорную борьбу за реставрацию старой власти, сопротивление основным завоеваниям французской революции, систематическое нарушение прав человека и гражданина, борьбу с развитием культуры, бюрократическую централизацию, организацию шпионства и политической полиции, превращение армии в орудие внутренней политики, полицейский социализм и т. д., и т. д. (...)

Правительство Второй Империи кроме административных репрессий и военных экзекуций пыталось дать народу хотя бы удовлетворение его материальных интересов, оно пыталось доставить ему и хлеба, и зрелищ. Как бы ни относиться к социально-экономической деятельности наполеоновского правительства, но обширные общественные работы, переустройство крупных городов, гигантское развитие производительных сил, расцвет французской промышленности и торговли, допущение рабочих коалиций, 5б1

==563

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

фритредерские торговые договоры, последовательное расширение прав парламента и сравнительно либеральная политика последних лет — все это плюсы, которых мы тщетно стали бы искать в активе наших усмирителей. Правда, вся эта деятельность правительства Второй Империи исходила из того положения, что отучить общество от политических интересов, убить в нем стремление к политической самодеятельности и к самоуправлению можно только путем широкого удовлетворения его материальных потребностей, путем служения животно-растительной стороне общественной жизни. Эта старая истина испокон веков разделялась «государственными людьми» всех веков, стран и народов, но, подобно всем прописным истинам государственных мужей, она в известные эпохи превращается в свою противоположность, что по горькому опыту прекрасно известно всем правительствам. В известные моменты разбогатевшее общество признает себя совершеннолетним и начинает требовать активного и решающего участия в государственных делах. Эту истину пришлось испытать на своей шкуре правительству Наполеона III, да и не ему одному.

Но как никак, а удовлетворение материальных потребностей, и в том числе самых низменных, с целью отвлечения общественного внимания от политических вопросов составляет одну из основных идей бонапартизма, французского и международного. На практике бонапартисты обыкновенно испытывают непобедимое искушение подменить удовлетворение материальных интересов всей нации служением своекорыстным интересам отдельных классов или групп населения. Превращая национальное достояние в свою клиентеллу или вотчину, бонапартисты делятся с протежируемыми группами и классами продуктом своего беззастенчивого хозяйничанья и хищничества. Привилегии, изъятия, раздача концессий, грюндерство, взяточничество и казнокрадство составляют отличительную черту бонапартистской экономической политики, основные устои бонапартистского «государственного порядка». Особенно выигрывает от бонапартистского хозяйничанья финансовая плутократия, которая эксплуатирует все классы современного общества, и махровые цветы которой особенно пышно распускаются в тепличной атмосфере бонапартистских хищений. Вот почему биржа так усердно, не за страх, а за совесть поддерживает все виды бонапартизма. Так происходило во Франции, так происходит и в других местах.

Другие государственные идеи бонапартизма сводятся к искусственному поддержанию крестьянской темноты с помощью духовенства, этой «блестящей армии милосердия», ?

==564

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

по выражению Вейо, или «жандармерии в рясах», по выражению его противников; к преобладающему значению во внутренней политике явной и тайной полиции и армии, которую бонапартизм превращает в слугу и придаток этой полиции; к поддержанию национальных предрассудков и легенд, особенно цепко держащихся среди оторванной от исторического движения крестьянской массы и среди мелкой буржуазии; к раздроблению, к распылению, к атомизированию всех общественных сил и организаций, к превращению общества в людскую пыль, бессильно развеваемую ветром, дующим из полицейского участка; к централизации государства и к усилению бюрократии, охватывающей своими цепкими щупальцами все проявления народной жизни и мгновенно передающей волю центрального правительства во все самые захолустные углы страны; а особенно к усилению и размножению тайной полиции всех видов, проникающей повсюду, следящей за всеми проявлениями недовольства, раскрывающей, а при нужде и создающей противоправительственные заговоры, всюду вносящей разврат, опасение, взаимное недоверие и постепенно становящейся главным государственным учреждением, в интересах которого функционируют все государственные органы, приспосабливающиеся к ней и получающие от нее директивы. В основе бонапартистской политики лежит противопоставление некультурной части народа его культурной части, отсталых слоев — прогрессивным, порабощение вторых с помощью первых, игра на чувствительной струнке ложного демократизма, слепой и инстинктивной вражды низших классов к высшим, деревни к городу, лесть самым чудовищным предрассудкам темной массы, увековечивающим ее рабство, лицемерные посулы, даваемые с явным намерением никогда их не выполнять,— одним словом, всесторонняя демагогия. Но эта демагогия, это заискивание перед массой быстро сменяются жестокой репрессией, как только масса обнаруживает стремление к самостоятельности, как только она, хотя бы и инстинктивно и бессознательно, выказывает желание перестать быть безвольной игрушкой в руках бонапартистских агентов. Заигрывание с рабочими сменяется свирепым преследованием Интернационала (во Франции в конце 60-х годов), пряник и плеть попеременно мелькают в бронированном кулаке Бисмарка, а «весна» и «сердечное попечение» быстро уступают место неприкрашенной действительности. Стоит только упомянуть об этих основных специфических чертах бонапартизма, чтобы читатель сразу узнал знакомую ему картину.

Опасность исторических аналогий заключается в том, что, сопоставляя формально сходные явления, легко увлечься

56^

==565

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

чисто внешним сходством и проглядеть качественное различие сравниваемых феноменов. При всем глубоком формальном сходстве между французским и русским бонапартизмом между ними существует глубокое различие — не только в том смысле, что тому и другому приходилось действовать в различной исторической среде, не только в том смысле, что французский оригинал отличается большей культурностью, лоском, либерализмом и, скажем прямо, большей человечностью в сравнении с русской копией, но и в том отношении, что пьедесталом для того и другой служит совершенно отличная социальная подкладка. (...)

Декабрьский переворот удался и обеспечил Второй Империи сравнительную устойчивость и долговечность именно потому, что самый многочисленный класс французского общества, мелкое крестьянство, настроен был консервативно и даже реакционно. (...)

Совсем не таково положение у нас. С точки зрения социального положения крестьянства и стоящих перед ним исторических задач современный момент допускает, пожалуй, больше аналогии с эпохой Великой Французской Революции, чем с периодом Второй Республики; и только запоздалый характер русской революции, сравнительно высокое развитие производительных сил, связь со всемирным товарным и финансовым рынком, обострение классовых противоречий и крупная, в известные моменты центральная роль промышленного пролетариата дают основание брать для аналогии с переживаемым нами историческим моментом сравнительно поздние эпохи европейской истории. Как бы там ни было, но наше голодное, не освободившееся еще вполне от крепостных пут крестьянство пока что совсем не похоже на французских мелких земельных собственников, служивших прочным фундаментом для Второй Империи. В то время как последняя в значительной мере явилась результатом обратной тяги французского парцелльного крестьянства от революции к консерватизму, наша революция в такой же, если не в большей, степени, наоборот, питается и, вероятно, долго еще будет питаться стихийным, а с течением времени все более и более сознательным движением русского крестьянства. Французский крестьянин во время Второй Республики хотел закрепить за собой свой участок, освободить его от тяжелых налогов и обезопасить от поползновений неимущего пролетариата. Современное русское крестьянство, по крайней мере его средняя масса, добиваясь захвата помещичьих земель, стремится подорвать установившееся равновесие в землевладении и таким об-

Гбб

==566

СТЬКЛОВ ЮРИИ МИХАИЛОВИЧ

разом вызвать глубочайшее потрясение во всех областях социальной и политической жизни. Поэтому русский бонапартизм не имеет под собой прочной социальной основы; он лишен неподвижного фундамента, на котором он мог бы утвердить и надолго упрочить соответствующую его интересам политическую надстройку. В большей степени, чем французский бонапартизм, он живет не разумом, а неразумием крестьянства, не его просвещением, а его историческими предрассудками, не сознанием крестьянами своих интересов, а властью (к счастью, все более слабеющей) старой легенды. По мере того как социальная основа старого абсолютизма становится все более непрочной и текучей, по мере того как все более широкие слои крестьянства начинают приходить в движение и откликаться на призывы, идущие из городов и фабрик, все сильнее начинает выпячиваться бонапартическая сторона господствующего режима, все чаще и все явственнее последний начинает черпать свои приемы борьбы из бонапартистского арсенала. Бонапартизм нашей реакции начал обнаруживаться уже в 60-х годах XIX века, при первых признаках освободительного движения; с течением времени эта сторона его выступала все более ярко, а в самое последнее время, когда под ним заколебалась почва, когда из-под его ног начал уходить крестьянский фундамент его деятельность окрасилась почти сплошным бонапартистским цветом. И может быть, именно зыбкость его социальной основы главным образом и заставляет его терять голову и прибегать к таким отчаянным приемам борьбы, которые окончательно выдают его некультурность, компрометируют его навсегда и отрезают ему возможность компромисса с надвигающимися силами.

Бонапарт был претендентом. Это обстоятельство до известной степени ставило его в сравнительно неблагоприятное положение. Ему приходилось преодолевать силу исторической инерции и поднять руку на существующие государственные учреждения, которые при всей своей непопулярности обладали все-таки известной способностью сопротивления в силу самого факта своего существования.

(...)

В ином положении находится бонапартизм там, где власть издавна находится в его руках. Наседающим на него новым классам он может противопоставить всю силу исторической косности, всю техническую мощь современного государства. Вдобавок он пользуется богатейшим опытом всевозможных правительств, из которых одни пали в борьбе с революцией, другие умудрились заключить с ней

56^

==567

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

компромисс, а некоторые даже сумели, по крайней мере на время, совершенно отбить ее атаки. В настоящее время в руках государственных людей находятся не только усовершенствованные орудия истребления и гигантские материальные средства королей международной биржи, но, что еще важнее, могучие моральные орудия, сводка богатого исторического опыта, детально разработанная тактика контрреволюционной борьбы, одним словом, неписаное руководство практической политики, учащее искусно играть классовыми стремлениями, сшибать между собой лбом враждебные политические партии и парализовать в бесплодной взаимной борьбе различные оппозиционные силы. В этом отношении наши бонапартисты, как позднее выступившие на сцену, поставлены в более благоприятные условия, чем их сравнительно наивный прототип.

Но если Второй Империи удалось после разгона Национального Собрания и подавления частичных вооруженных восстаний продержаться целых восемнадцать лет, то найдется ли хоть один человек даже в реакционном лагере, который решится утверждать, что везде старому режиму суждено такое же долголетие? Не забудем, что Вторая Империя во Франции установилась после того, как вызванная экономическим кризисом и подготовленная политическим недовольством (борьба за расширение избирательного права) революция изжила себя, не давши удовлетворения мелкой буржуазии, разгромивши силы пролетариата, этого главного хранителя политических вольностей в современном обществе, и восстановивши против себя крестьянство посягательством на его материальное благополучие. Не следует забывать, что Вторая Империя восстановила всеобщее избирательное право, т. е. главное политическое требование, выставлявшееся пролетариатом и мелкой буржуазией до революции; что она, воспользовавшись прекращением экономического кризиса, содействовала расцвету промышленности и торговли, организовала обширные общественные работы. (...) В самые свирепые периоды политических гонений, когда от свободы союзов и печати оставалось одно приятное воспоминание, у французских граждан все-таки было в руках могучее оружие борьбы, великое знамя, под которым могли собираться и сплачиваться демократы и республиканцы,— всеобщее избирательное право, на которое бонапартизм не смел покушаться, несмотря на то что оно наносило ему чувствительные удары.

Установлению Второй Империи предшествовал и сопутствовал действительный упадок общественного настрое-

==568

СТЕКЛО» ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

ния. Буржуазия боялась революции и объясняла деловую заминку парламентской борьбой и развитием демократии. О стремлениях крестьянства мы уже говорили, а о подавленном и вместе с тем озлобленном настроении пролетариата после июньского побоища, произведенного умеренными республиканцами, распространяться не приходится. (...) Массы буржуазии и крестьянства враждебно относились к своим собственным представителям, не признавая их защитниками своих интересов, ненавидели свою собственную прессу, разоблачавшую диктаторские поползновения исполнительной власти. С самого же начала подавляющее большинство французской нации приветствовало декабрьского авантюриста и с восторженными криками подняло его на щит как надежную гарантию порядка, религии и собственности.

Один только класс Наполеону III не удалось развратить подачками и купить милостынями — это рабочий класс. С первых же дней своего господства Бонапарт обратил свое благосклонное внимание на пролетариат, понимая, что этот авангард всех трудящихся является главным ферментом социального и политического брожения в стране. Действительность показала, что пролетариат можно разбить, но его нельзя победить, что его можно заставить на время замолчать, но нельзя подкупить и заставить впрячься в триумфальную колесницу победителя. (...)

Только в этом пункте можно провести полную аналогию между судьбами французского и международного бонапартизма. Тому и другому одинаково не удалось развратить рабочий класс филантропическими попечениями и зубатовской политикой, не удалось заставить его примириться с политической реакцией. (...)

На этой неудаче полицейского социализма в рабочих массах, пожалуй, кончается сходство в обстановке французского и русского бонапартизма. До известной степени можно проводить также аналогию между настроением французской буржуазии того времени и известной частью высшей русской буржуазии. Но огромная масса российского третьего сословия в настоящее время не может послужить орудием укрепления реакции. Она не пережила еще медового месяца свободы, не столкнулась еще с непосредственным нападением пролетариата на самые основы буржуазного общества... (...)

В еще большей степени это применимо к широким массам крестьянства. Наперекор расчетам всяческих бонапартистов, слишком упрощенно понявших историю бонапартизма, масса рядового крестьянства до сих пор не оправдала возлагавшихся на нее надежд... Правда, за неоправдание

==569

СТЕКЛОВ ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ

доверия начальства крестьяне были наказаны лишением избирательного права, прежде отпущенного им в достаточно изрядной пропорции, но весьма сомнительно, чтобы этот новый бюрократический опыт мог сыграть роль бочки масла, вылитого в волнующееся крестьянское море.

Правда, наш бонапартизм имеет другую опору, которой в такой степени не имелось в распоряжении французского бонапартизма,— это помещичье дворянство. Являясь единственным классом, который до сих пор пользовался в России довольно широкими политическими правами, обладая как старой сословной организацией, так и новыми классовыми и сословно-классовыми организациями («Всероссийский Союз Землевладельцев», «Объединенный Совет Дворянских Обществ», отчасти «Союз Русского Народа» и другие черносотенные союзы), держа в своих руках центральное и местное управление и земские учреждения, располагая через вышедший из его рядов офицерский корпус вооруженными силами страны, класс крупных землевладельцев представляет огромную силу, с которой нельзя не считаться и которая кровавыми уроками уже доказала свою способность энергично сопротивляться прогрессивному развитию страны и использовать для этого всю силу исторической инерции. Можно сказать, что в такой же степени, в какой опору французского бонапартизма составляло мелкое крестьянство, опору русской реакции составляет класс крупных землевладельцев. Спору нет, это серьезный оплот, о который, быть может, разобьется еще не одна волна освободительного движения. Но вряд ли можно признать прочным тот порядок, который опирается только на привилегированное ничтожное меньшинство и в то же время имеет против себя подавляющее большинство нации. Бонапартизм без сознательной поддержки массы мелкого крестьянства висит в воздухе и держится в значительной мере силой сопротивления, механически развиваемой исторической косностью. (...)

Печатается по: Стеклов Ю. М. Рассыпанная Храмина: Социально-политические очерки. М., 1919. С. 71—76. 87—99.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Стеклов Ю. М. Н. Г. Чернышевский. Его жизнь и деятельность. СПб., 1909; Он же. Интернационал. 1864—1914. Ч. 1— 2. M., 1918; Он же. Карл Маркс. Его жизнь и деятельность. М., 1918; Он же. М. А. Бакунин. Его жизнь и деятельность (1814— 1871). Т. 1—4. M.. 1920—1927.

К оглавлению

==570

00.htm - glava40

чернов виктор михайлович

(1873—1952)—один из лидеров и теоретиков партии эсеров. Родился в г. Камышине Саратовской губернии. В 1891 г. окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета. Устанавливает связь с революционными кружками. Далее следуют арест, высылка, эмиграция. В 1905 г. в связи с первой революцией Чернов возвращается нелегально в Россию, где находится до 1908 г. В годы первой мировой войны — центрист. После февральской революции — член Петроградского совета, с апреля 1917 г.— член Бюро Президиума Исполнительного комитета, член ВЦИК Советов меньшевистско-эсеровского блока. С мая по август 1917г.—министр земледелия Временного правительства. С ноября 1917 г.— член «Союза защиты Учредительного собрания». В январе 1918 г.— председатель Учредительного собрания. В феврале на заседании ЦК партии эсеров внес предложение о развертывании террора против руководства советского государства и большевистской партии. С конца 1918 г.— эмигрант. 32 года провел в эмиграции.

В. М. Чернов — автор программы партии эсеров, которая провозглашала конечной целью достижение социализма, понимаемого как обобщение собственности и хозяйства, уничтожение классов и эксплуатации, осуществление планомерной организации всеобщего труда. Центральный пункт программы — «социализация земли», что означает ликвидацию частной собственности на землю и передачу ее без выкупа в ведение «демократически организованных бессословных сельских и городских общин». В основу пользования землей закладывался уравнительно-трудовой принцип. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

==571

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

ПЕРЕД БУРЕЙ. ВОСПОМИНАНИЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

(...) Кризис власти в связи с корниловским мятежом вновь поставил перед ЦК нашей партии вопрос об отношении к самой идее правительственной коалиции с цензовыми

элементами.

Одна группа в ЦК во главе с автором этих строк установила прежде всего, что кадетская партия как целое, несомненно, была на стороне Корнилова во время мятежа и потому никоим образом не может быть представлена в правительстве, защищающем демократическую революцию. Тяга к военной диктатуре у кадетской партии не случайна. Она — продукт общей эволюции этой партии и тесно связана с ее позицией в аграрном, рабочем, национальном и военном вопросах. Возвращение кадетов в правительство сделает его неустойчивым и поразит его бесплодием. Во всех основных вопросах государственной жизни — об аграрной реформе, о защите прав рабочего на стабилизированную реальную заработную плату и на контролирующее участие в управлении производственным процессом, о децентрализации и правах национальностей, о демократическом мире — министры-кадеты занимают позицию, противоположную министрам-социалистам. Ни те, ни другие недостаточно сильны, чтобы доставить торжество своей политике, но достаточно сильны, чтобы помешать противникам проводить их политику. В результате власть оказывается стерильной. Она не способна ни на один решительный шаг, ибо, сделав его, она вызывает правительственный кризис и демонстративный уход в отставку или той, или другой

стороны.

Лидеры правых и правоцентровых настроений в нашем ЦК, напротив, доказывали, что нельзя всю партию кадетов обвинять в соучастии с корниловцами; что в ней есть элементы, свободные от всякой связи с ними; что в кадетской среде есть чрезвычайно большое количество квалифицированных общественных деятелей с большим опытом практической земско-городской и государственной работы; что нельзя с легким сердцем ставить крест на них и этим отбрасывать от революции тех, в -чьих глазах работа оппозиционного «прогрессивного блока» Государственной думы и роль думских элементов в начале революции окружают известным ореолом имена людей, поскользнувшихся на корниловском

==572

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

движении. Кадетская партия все же самая левая из буржуазных группировок. Правда, она увлеклась чисто партийной враждой к сменившим ее в правительстве представителям рабочего и социалистического движения. Но есть опасность, что ультимативный отказ ей в допущении в состав правительства будет понят как отказ от сотрудничества со всей несоциалистической Россией. Другое дело, если бы, например, удалось привлечь в состав кабинета некоторых крупных прогрессивно настроенных деятелей торгово-промышленного мира или некоторых кадетски мыслящих людей не в качестве представителей партии, а персонально. Словом, представители этого крыла ЦК, идя на уступки, подчеркивали, что согласны настаивать не на образовании правительства по соглашению с кадетской партией, а лишь на сохранении коалиции также и с цензовыми элементами русской общественности.

Обсуждение кончилось компромиссом, в котором нашли свое отражение преобладавшие в ЦК правоцентровые настроения. В принципе было принято: 1) продолжать коалицию с цензовыми элементами, но при непременном условии твердой внешней политики в духе русской революции и ликвидации безответственности власти; 2) Временное правительство впредь до созыва Учредительного собрания ответственно перед некоторым временным органом (предпарламентом), который должен быть создан из представителей организованных сил страны, причем цензовым элементам в этом органе следует отвести лишь меньшинство мест; 3) созыв Учредительного собрания нельзя далее откладывать.

Первое из этих предложений было принято 10 голосами против 2, второе — 8 против 1 при 2 воздержавшихся и третье — единогласно. Единогласно же было решено придать третьему требованию ультимативный характер.

Главной причиной затяжки с Учредительным собранием было то, что партия кадетов ультимативно настаивала на соблюдении всех формальностей процедуры по организации выборов. В особенности требовала она, чтобы списки избирателей были составлены не какими-нибудь самочинными органами народной власти, возникшими на местах, но правильно избранными новыми демократическими органами самоуправления. Было бы трудно отвергать — да никто и не отвергал, — что именно такие органы были бы самыми подходящими для нормальной организации выборной процедуры в национальное законодательное собрание. Но беда была в том, что время-то переживалось самое ненормальное, 57"5

==573

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

а требуемая придирчивыми законниками безупречная процедура оказывалась слишком громоздкой и потому необходимо отстающей от лихорадочного темпа жизни страны.

Для придания власти большей устойчивости, отсутствие которой так болезненно сказалось во время корниловского мятежа, решено было — впредь до созыва Учредительного собрания — создать в конце сентября широкое полупредставительное учреждение, своеобразный предпарламент

или Демократическое совещание.

Демократическое совещание составом своим не оправдало надежд правоцентровой группы партии эсеров. Ход общих прений показал, что коалиционистские настроения сильно ослабели не только в Советах. Различные группировки Совещания подавали многочисленные проекты резолюций, общий дух которых был таков, что правоцентровая эсеровская резолюция вряд ли могла рассчитывать получить приоритет и лечь в основу решения Совещания. (...)

Демократическое совещание, хотя и слабым большинством, высказалось в принципе за коалицию. Но Демократическое совещание не решило тот основной вопрос, ради

которого было собрано.

Эсеровская делегация в Демократическом совещании постепенно, шаг за шагом делала уступки не только из начертанной программы и не только по вопросу о пропорциональном соотношении в предпарламенте цензовиков и революционной демократии, но даже из самого принципа ответственности власти перед будущим предпарламентом. В итоге всей этой компромиссной работы предпарламент остался лишь в качестве совещательного учреждения, чем-то вроде Земских соборов при самодержавии (по формуле «правительству — сила власти, земле — сила мнения»). Он даже не получил права запросов. Цензовики получили в нем представительство намного большее, чем то, какое им было потом дано выборами на основе всеобщего избирательного права. Правительство опубликовало как свою платформу, выработанную Демократическим совещанием, но после ретуши, которая делала ее шагом назад сравнительно с платформами, уже публиковавшимися ко всеобщему сведению от имени предыдущих составов Временного правительства. (...)

Такова была обстановка, в которой произошел почти единовременно со II Всероссийским съездом крестьянских Советов IV съезд партии социалистов-революционеров (26 ноября — 5 декабря 1917 года по ст. ст.).

Главным предметом съезда было обсуждение вопроса о текущем моменте и тактике партии, докладчиком по кото-

==574

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

рому был я, давший, между прочим, сдержанную по форме, но категорическую по существу критику ошибок революционной демократии вообще и центрального партийного руководства в частности. (...)

После прений были предложены три резолюции: докладчика (левоцентровая), Когана-Бернштейна (крайне левая) и Архангельского (умеренно правая). При голосовании, какую положить в основу обсуждения, за первую высказалось 99 голосов, за вторую — 52 и за третью — всего 8. После рассмотрения в комиссии поступивших поправок моя резолюция была принята 126 голосами против 7 при 13 воздержавшихся. В резолюции этой указывалось, что в Учредительном собрании партия социалистов-революционеров под контролем Центрального комитета должна противопоставить большевистскому методу раздачи невыполнимых обещаний тактику серьезного и глубокого законодательного творчества, чуждающегося оппортунистических компромиссов. В первую очередь при этом должны быть поставлены вопросы о мире, земле, контроле над производством и о переустройстве Российской республики на федеративных началах, и всю социальную политику следует согласовывать с предстоящей демобилизацией промышленности и армии; партия обязана приложить всю свою энергию к сосредоточению для охраны прав Учредительного собрания достаточных организованных сил, чтобы в случае надобности принять бой с преступным посягательством на верховную волю народа, откуда бы оно ни исходило и какими бы лозунгами ни прикрывалось; (...)

Одновременно с общепартийным съездом заседал Всероссийский съезд крестьянских Советов. (...) Когда на съезд прибыл сам председатель Совета народных комиссаров Ленин, поднялись крики, что съезд еще не решил вопроса, признает ли он Совет народных комиссаров законной властью или нет, а потому выслушать председателя его не может. Не будучи уверен в результате голосования, не желая идти на риск и в то же время сильно надеясь на воздействие ленинской речи, левый блок сделал уступку: Ленин взошел на кафедру и получил слово не как председатель Совнаркома, а как представитель большевистской фракции съезда. Всячески стараясь выставить Совет народных комиссаров истинно народным, демократическим правительством, Ленин неосторожно заявил, что, не в пример безответственному Временному правительству, Совнарком отчитывается перед Советами и, если съезд вроде происходящего вынесет ему вотум недоверия, он уйдет в отставку. Этим промахом я поспешил

57Î

==575

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

воспользоваться и в ответной речи пригласил крестьян принять вызов Ленина и показать ему, много ли доверия имеют они к захватнической власти: фракция социалистов-революционеров пользуется этим случаем, внося соответственную резолюцию против Совета народных комиссаров и за Учредительное собрание. Действительно, депутатом-солдатом тотчас же была внесена от имени эсеровской фракции такая резолюция, и она прошла большинством голосов — 360 против 321. Левая часть съезда пришла в крайнее возбуждение: ее вождя только что поймали на слове, и теперь, если держаться за власть, нужно было отступить от только что данного слова, а если сдержать слово, нужно было отступить от власти. Большевики, разумеется, предпочли первое.

В это самое время в рабоче-солдатском Всероссийском Центральном Исполнительном комитете резолюция, одобряющая действия Совета народных комиссаров, прошла всего лишь 150 голосами против 104 при 22 воздержавшихся. Но во ВЦИКе отсутствовали представители эсеро-меньшевистского блока, демонстративно удалившегося со II рабочесолдатского съезда и бойкотировавшего ВЦИК. Если бы не это. Совнарком мог бы получить вотум недоверия разом в обеих палатах советского государства. Теперь же можно было опираться на одну из двух против другой: на рабочесолдатскую против крестьянской. (...)

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

аргументировать. Она только формулирует, но не доказывает; она не может ни входить в доказательства верности выставленных положений, ни апеллировать к чувству читателей литературной лирикой. Благодаря этому программа по отношению к социально-политическому мировоззрению партии есть возможно краткий, а потому по необходимости сухой конспект. (...)

Теперь несколько слов относительно общего плана и расположения частей программы. В этом отношении программа нашей партии, естественно, сильно отличается от программ большинства социалистических партий Западной Европы. Поскольку многие из этих программ стоят по существу на почве традиционных догм марксизма, лишь привнося в них те или иные частичные поправки, постольку на них отразился и общий дух марксизма — сведение к одной схеме эволюции всех отраслей производства и всех отдельных стран. В этом отношении, как и во многих других, марксизм явился односторонней реакцией против гегельянства. (...) Вследствие этого наша программа распадается на характеристику, с одной стороны, общих тенденций развития, а с другой, на характеристику своеобразных условий эволюции России, в то время как социал-демократические программы ограничиваются лишь одною первою частью. Но и в первой части у нас раздельно характеризуются эволюция индустрии и сельского хозяйства.

Такова одна основная особенность в общей структуре нашей программы. Есть и другие. В нашей программе красной нитью проходит неразрывное слияние двух моментов: теоретической характеристики форм общественного строя и оценки их с точки зрения интересов развития личности и общественной солидарности. Это неразрывное слияние исследования и оценки, объективного и субъективного является особенностью той социологической школы, теоретические идеи которой вдохновляют большинство борцов нашей партии, чтущей наряду с именем Маркса и Энгельса имена Лаврова и Михайловского. Эти идеи дают нам возможность слить воедино этическое и историческое, субъективное и объективное обоснование социализма одновременно как предмета нашего предвидения и содержания нашего морально-социологического идеала.

Далее, в нашей программе отдельно характеризуются два великих исторических течения: генетического, стихийного хода событий и целесообразного, сознательного вмешательства организованных общественных сил. Конечно, и это различение лишь относительно; все классификации

==577

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

и перегородки существуют лишь в абстракции, действительность же объединяет мыслимые противоположности рядом посредствующих звеньев. Генетические и телеологические процессы, укладываясь в общих рамках причинного, закономерного течения событий, являются не абсолютно, а лишь относительно противоположными. Они отличаются степенью развития коллективной, организованной общественной воли и степенью ее существенного значения в ходе событий. Сознание и воля участвуют во всяком человеческом деянии, но не всякое великое историческое событие прежде своего воплощения в жизни уже жило как политическая цель в умах целой общественной группы, действовавшей согласно

данной цели. (...)

Наше дело — учесть оба фактора, стихийный и сознательно-целесообразный. Мы одинаково далеки и от одностороннего исторического интеллектуализма, игнорирующего стихийные процессы, и от столь же одностороннего исторического материализма, который, по крайней мере на словах, все хочет потопить в железной объективной логике стихийной эволюции. (...)

Переходя от этой социально-философской части программы к другой части, излагающей наши требования, я отмечу мимоходом методологическое расчленение ее на т. н. программу maximum и программу minimum. Вы знаете, что у нас это расчленение не совсем совпадает с социал-демократическим. Но об этом у нас будет особый разговор. Пока ограничусь формулировкой минимальной программы в аграрном вопросе. В прежнем проекте мы намеренно были очень скупы на детали и на конкретные подробности нашего требования социализации земли. На первых порах мы устанавливали его как принцип. Мы провозгласили в программе общественное владение землей и передачу распоряжения ею в руки демократических, т. е. бессословных, общин и других территориальных общественно-правовых союзов. (...)

В ЗАЩИТУ РАБОЧЕЙ ПРОГРАММЫ И САМОЙ ИДЕИ ПРОГРАММЫ MINIMUM

(...) Итак, для всех нас равно несомненно, что программа должна быть целостна и едина, что никакой двойственности в ней не должно быть места. Из этого следует, что сумма требований, которая в нашей программе соответствует тому, что обычно называется программой minimum, есть

==578

'ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

не что иное, как логическое звено единого настроения, как частное применение того же самого единого принципа, который проникает собой всю положительную часть нашей программы. Речь, иными словами, идет не о механическом сожительстве двух программ — максимальной и минимальной, — а лишь об ответах на два основных жизненных вопроса — на два различных вопроса, обусловливающих различие ответов, хотя они объединены единством общей идеи, единством основного программного принципа. И сущность вопроса о т. н. программе minimum состоит прежде всего в выяснении — в чем состоят эти два различных вопроса, в разрешении которых нам необходимо применить одну исходную точку зрения своей программы.

Эти два различных вопроса обусловливаются двумя типически-различными ситуациями, в которых может находиться социально-революционная партия. Эта партия может находиться в большинстве или меньшинстве, у власти или в оппозиции. От зарождения своего до выполнения всех своих задач партия может переживать самые разнообразные политические комбинации и положения, но каждое из них может быть подведено под тот или другой из двух этих типических случаев. Конечно, схемы и подразделения, ясные теоретически, в жизни могут связываться рядом незаметных переходов. Этот факт, однако, не уничтожает жизненного смысла данного различия. Как, с одной стороны, ни может быть негласно влиятельной большая оппозиционная партия и как ни слаба может быть власть неокрепшего и слабого большинства — все-таки ничто в мире не сгладит и не затушит момента победы, завоевания власти, овладения государственным рулем,— момента, являющегося резким водоразделом между двумя полосами партийной жизни. Если это верно вообще, то тем более верно это по отношению к партии социалистической. Ведь ее от других партий отличают не мелкие оттенки, не частные лишь разногласия, а противоположность основных целей. Поэтому и переход к ней власти будет означать собою крутой перелом в жизни, резкий поворот в исторических судьбах человечества.

Программа партии должна быть полной и единой. Это значит, что она должна дать ответ на то, как будет вести себя партия и до, и после этого перелома. Единство программы состоит в том, что и до, и после него партия останется верна себе, верна своему революционному знамени; в том, что дух партийной деятельности будет одинаков и там, и здесь. Общий и основной критерий ее деятельности всегда один и тот же: социалистический идеал. Но огромная разница

==579

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

в положении до и после охарактеризованного перелома обусловливает собою непосредственное различие в формах и мерилах деятельности двух этих эпох. (...)

Еще задолго до окончательной победы партия уже начинает становиться живою влияющею силою. Каждый прирост своей силы она стремится использовать; увеличенным давлением на другие, враждебные силы она заставляет их считаться с этим приростом своей силы. Междоусобия во вражеском лагере облегчают эту задачу. Ослабленные взаимной борьбой, отдельные буржуазные партии попеременно стремятся нанести друг другу удары, присоединяя свой натиск на соперников к натиску растущей армии труда. Умелою тактикой в такие моменты социалистическая партия может значительно изменить в свою пользу условия дальнейшей борьбы.

Текущее законодательство есть функция соотношения

борющихся социальных сил, борющихся общественных групп. Чем сплоченнее, сознательнее и активнее данный общественный слой, тем более у него шансов при прочих равных условиях заставить считаться со своими интересами. Рост армии труда имеет те же самые последствия. Правящие классы начинают реагировать на этот рост и на эту борьбу теми или иными мероприятиями — то защитительного, то предупредительного характера. Иногда уступая силе и настойчивости натиска рабочих, иногда же думая предупредить рост недовольства своим режимом, они идут навстречу тем или иным интересам трудящихся классов. Чем сильнее становятся последние, тем более вырастает эта социал-реформаторская работа современного государства. Но она носит неискренний и двойственный характер. Почти всегда, идя навстречу насущной нужде, правящие классы стараются свой способ ее удовлетворения облечь в такие формы, которые бы заключали в себе задерживающее начало, примиряя трудящихся с режимом господства их классовых врагов. Для этого есть два средства: во-первых, пропитывать полезные по существу реформы духом опеки, обставляя их учреждениями, осуществляющими патриархальное попечительство над народом буржуазных элементов; во-вторых, внесение разобщения в среду трудящихся слоев, весьма неравномерно поднимая их уровень благосостояния, создавая среди них привилегированные группы, удовлетворяя преимущественно перед другими наиболее узкие, непосредственные, профессионально-своеобразные и даже антагонизирующие интересы отдельных групп. Вся социал-реформаторская деятельность государства представляет собой мощный переплет двух этих

К оглавлению

==580

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

тенденций, одной — исторически-прогрессивной, хотя и вынужденной, хотя и «прогрессивной поневоле», и другой — исторически-реакционной. При этом социалистическая партия, своею борьбой вынудившая правящие классы к социалреформаторской деятельности, стоит перед двойной опасностью. Она должна благополучно миновать и Сциллу, и Харибду: Сциллу — огульного, мниморадикального отрицания всяких реформ из-за тех хитроумных маневров, посредством которых правящие классы стараются обратить в свою пользу даже свои невольные уступки враждебной стороне. Харибду — прекраснодушной оппортунистической переоценки этих реформ, являющейся результатом игнорирования их нередко реакционной изнанки и приводящей к плоским компромиссам и к политической системе «мирного сотрудничества классов».

Социалистическая партия может уже теперь смело и с законной гордостью сказать: все, что только до сих пор современным государством было сделано в пользу трудящихся классов, было сделано под моим прямым или косвенным влиянием. (...)

Итак, я считаю твердо установленным, что вопрос целесообразности той или другой меры или того или другого учреждения может решаться различно в зависимости от того, идет ли речь об эпохе после или до завоевания политической власти социалистической партией; иными словами, что для двух этих эпох непосредственные критерии оценки различны. Конкретно это особенно ярко проявляется в том чрезвычайно осторожном отношении к центральной государственной власти, которое характерно для нашей партии, отнюдь не склонной попадать в избитую колею «государственного социализма». Мы прекрасно понимаем, что как ни эволюционирует исторически государство, как ни изменялось оно, а тем не менее до сих пор в основе оно оставалось государством эксплуататоров, органом господства буржуазии и оплотом того частнотрудового строя, который для пролетария означает положение социальной зависимости, порабощения и бедствий. Как таковое оно резко отличается от трудового народного государства, которое поставит на общественно-правовой фундамент естественное человеческое право на существование, развитие и полноту жизни, которая является необходимым условием счастья. Государство первого типа всегда в корне остается прежде всего организацией насилия и репрессий, какой бы позолотою цивилизации она ни покрывалась; государство второго типа будет, напротив того, прежде всего закономерной

58Î

==581

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

организацией общественных сил для закрепленного нормами публичною права обеспечения основных потребностей личностей, составляющих общество. Соответственно этому в первом случае оно будет в руках господствующего — идейно или материально — буржуазного меньшинства, во втором же случае оно будет в руках представителей сознательной и солидарной трудящейся массы. Естественно, что отношение наше к тому и другому различно. Для функций, которые мы можем доверить одному, другое может оказаться совершенно не подходящим. И потому, кстати сказать, наше опасливое отношение к центральной государственной власти в буржуазном режиме ничего не имеет общего с анархической боязнью государства. В будущем обществе центральные государственные учреждения будут играть ту крупную роль, какая естественно принадлежит им как высшим координирующим органам народного самоуправления.

Однако при формулировке так называемых «минимальных» требований и при определении их содержания приходится считаться не только с тем, что ими непосредственно руководятся в текущей борьбе, происходящей в рамках государства, в котором у кормила правления стоят классовые враги рабочего народа. В связи с этим стоит другое обстоятельство: наличность частноправового хозяйственного строя, основанного на товарном обмене и ^конкуренции, а следовательно, строя, в котором огромную роль имеет капитал. Таким образом, «минимальные» требования есть такие требования, которые способны всячески подрывать силу капитала и увеличивать силу труда в рамках досоциалистического, частноправового хозяйственного строя. Но для того чтобы совершенно точно, не сбиваясь, понять это положение, чтобы не мешать его с каким-нибудь другим, на первый взгляд звучащим одинаково, необходимо прибегнуть к сравнительному методу и сопоставить нашу концепцию программы minimum с концепцией социал-демократической.

Для социал-демократов программа minimum есть программа требований, проводимых «в рамках буржуазного строя». Но для них эта программа получает иногда еще более близкое определение: «требования, не затрагивающие начал буржуазного строя». Эта на первый взгляд невинная перифраза на деле вовсе не так невинна и отражает в себе много такого, что для нас как социалистов-революционеров

является абсолютно неприемлемым.

По соц.-дем. концепции, наступление социализма обеспечивается внутренней логикой капиталистического строя. Чем более развивается капитализм, чем полнее его началами

==582

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

пропитывается все общество, чем более развертываются они до своих самых крайних логических последствий, тем быстрее идет диалектическое самоотрицание этого строя, тем ближе придвигается перелом в сторону социализма. Приближение социализма прямо пропорционально развитию до своих естественных крайних результатов капитализма. Отсюда двойственное отношение к капитализму как своеобразному «друговрагу» социализма и пролетариата. Необходимо его революционное уничтожение — когда он вполне закончит свою «историческую миссию» и сам себя исчерпает. Необходимо крайне бережное к нему отношение — пока этот момент еще не пробил. Чтобы исчерпать себя, он должен полнее развиться, и не препятствовать ему в этом, не замедлять, а скорее способствовать и ускорять это развитие — вот что будет в интересах рабочего класса. Отсюда и возникновение таких на первый взгляд странных и непонятных политических программ, которые на социалистическую партию готовы возложить, например, задачу содействовать активно «введению деревни в условия жизни, свойственные буржуазному обществу». Картинно я бы так охарактеризовал социал-демократическую концепцию: по ней пролетариат является естественным, единственным и законным наследником капитала; но всякий наследник заинтересован в непрерывном, беспрепятственном, возможно более крупном и быстром накоплении наследства; итак, ему невыгодно все, что ограничивает разрастание поля деятельности наследователя. Но наследник должен быть достоин своего наследства, должен суметь им распорядиться. На этих мотивах и построена социал-демократическая минимальная программа. (...)

Соц.-демократы выступают против капитала революционно лишь с момента естественного довершения капиталом его миссии; до этого момента они относятся к капиталу строго эволюпионно, пассивно оборонительно, частью даже с «сочувственным нейтралитетом», если не с прямой поддержкой (что делаешь, делай скорей). Мы же считаем возможным теперь же относиться к капиталу революционно. В нашей рабочей программе это сказывается на том, что свои требования в пользу рабочих мы выставляем безотносительно к тому, насколько они соответствуют интересам дальнейшего развития капитализма. Так, мы выставляем требование минимальной заработной платы, отвергаемое с.-д.-тами в качестве противоречащего основным интересам развивающейся индустрии; так, в ней же мы требование сокращения рабочего времени не ограничиваем границею 8-час. рабочего

5S3

==583

ЧЕРНОВ ВИКТОР МИХАЙЛОВИЧ

дня, а выставляем сокращение его до крайнего логического предела, т. е. в пределах прибавочного рабочего времени и т. д. Социал-демократы в своей программе вынуждены совместить, примирить два критерия: интересы развития капитала и интересы духовного и физического здоровья рабочих. Но так как интересы эти не являются абсолютно совпадающими, то вся программа выходит компромиссом между двумя этими началами. Наша программа, наоборот, в своей основе едина и целостна. Как революционные социалисты, мы преследуем только интересы рабочего населения, исходим только из его права на существование, требуем везде, во всех областях социальной жизни в максимальном объеме всего того, что еще до перехода власти к социалистической партии и до уничтожения частноправовой основы хозяйства может реализовать это право. Там, где эти наши требования и практические попытки в смысле их осуществления пойдут вразрез с интересами развития капитала или будут подрывать его основы, тем хуже для капитала. Но на его «выручку» и на его творческие силы всецело и исключительно своих надежд и чаяний мы не возлагаем; где обобществление труда и собственности не совершается или недостаточно совершается под эгидой капитализма, там оно должно быть совершено и будет совершено снизу, непосредственной творческой работой самой рабочей массы: мы не думаем, чтобы последнюю в элизиум социалистического строя можно было вогнать только крепкой капиталистической дубиной. Итак, мы не только имеем и не можем не иметь так наз. программу minimum — мы имеем еще своеобразную революционную концепцию ее; требовать отказа от программы minimum — значит требовать отказа и от этого идейно-теоретического своеобразия нашего, требовать нашего частичного идейного обезличения. (Аплодисменты.)

Печатается по: Чернов В. М. К обоснованию программы партии социалистов-революционеров: Речи В. М. Чернова (Тучкина) на I партийном съезде. Пг., 1918. С. 3—8, 67— 71,74—79.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Чернов В. М. Марксизм и аграрный вопрос. СПб., 1906; Он же. К теории классовой борьбы. М., 1906; Он же, К вопросу о социализации земли. М., 1908.

==584

00.htm - glava41

бердяев николай александрович

(1874—1948) —философ, публицист. Родился в Киеве. Учился в кадетском корпусе, затем в университете Святого Владимира в Киеве. За участие в социалистическом кружке, за пропаганду марксизма в 1898 г. был исключен из университета и выслан сначала в Вологодскую губернию, позднее в Житомир.

Приветствовал февральскую революцию. Принял и Октябрьскую («Ленин, большевики спасли Россию»). В советский период создал Вольную академию духовной культуры. В 1922 г. был выслан из Советской России. До 1924г. жил в Берлине, затем переехал в Париж, где прожил до конца своих дней.

Философские изыскания привели Н. А. Бердяева к построению экзистенциальной по сути концепции. Главная проблема его философии — бытие человека, смысл его существования. Что касается социально-политических воззрений, то Бердяев весьма скептически относился к власти и государству. Причем, по его мнению, русские люди сильнее, чем западные, чувствуют зло и грех всякой власти. Анархизм как теория и практика отрицания государства — создание русских. Вместе с тем, полагал Бердяев, русским свойственна антиномичность: с одной стороны, они стремятся к свободе и вольности, с другой — покорны государству. Революция как уничтожение всего отжившего, всего ложного необходима. Однако революционную утопию, апеллирующую к некоему совершенному обществу, Бердяев решительно отвергает. По его мнению, вообще невозможно построить подлинно справедливое общество, ибо «всякое государство. всякая организация власти подпадает господству князя мира сего».

И все-таки, считает Н. А. Бердяев, государство, основанное на праве и законе, — более высокая ценность, чем социализм и анархизм, которые —

5Й

==585

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

один в силу жажды равенства, другой — жажды свободы — доводят человека «до небытия». (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

ДУХОВНЫЙ КРИЗИС ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Статьи по общественной и религиозной психологии (1907—1909гг.)

ВВЕДЕНИЕ

(...) Для возрождения России существенно важно, чтобы каждый сознал себя человеческой личностью в абсолютном ее значении и членом нации в абсолютном ее предназначении, а не интеллигентом или представителем того или иного класса. Эта перемена в самочувствии и в сознательных идеях предполагает совсем иную философию, чем та, что до сих пор господствовала в интеллигентской среде. Господствующие у нас идеи «интеллигенции» и «класса» (также и «народа») опираются на феноменолизм и эмпиризм; идеи личности и нации философски предполагают признание их субстанциональности. Личность — субстанция и нация — субстанция. (...)

В основу нового для русского интеллигента мировоззрения должна быть положена не только идея субстанциональности личности и нации, т. е. вневременности и неистребимости органических корней личности и нации, но и идея свободы. Есть два мироощущения: в основе одного лежит чувство обиды, в основе другого — чувство вины, им соответствуют и разные философии. Интеллигенция наша до сих пор исповедовала философию обиды, т. е. философию рабскую; должна же исповедовать философию вины, т. е. философию свободы. Только свободный может чувствовать себя виновным, только сознавший вину обращается к глубочайшей своей свободе. Философия вины и есть философия сынов

==586

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Божьих, свободных существ. Философия обиды есть философия рабов, сынов природной необходимости. (...)

Путь к новой жизни — путь творческий и созидательный, а не разрушительный и отрицательный, не превращение прошлого с ушедшими от нас предками в tabula rasa. Радикализм творческого пути не может измеряться старыми критериями «правости» и «левости». Мы хотим стать окончательно вне правости и левости, соединяться и разъединяться по новым критериям. Крайние правые и крайние левые дышат злобой и ненавистью, жаждут разрыва, усиления пропасти, рассечения народной жизни. Сам этот принцип разделения и отталкивания, злобный и ненавистнический, забывающий о лице человеческом, становится уже нестерпимым. Этот принцип партийной, кружковой, классовой, сословной вражды и озлобленности одинаково свойствен и правым и левым, все они полагают свою гордость в ненависти к врагам и в силе отталкивания. Не люблю черного и красного цвета, потому что это цвета ложного разделения и ложной вражды. Россия обливается кровью от этого раздора и озлобления. Все забыли о России. Ищу принципа притяжения, призывающего к любви, одинаково чуждого нынешнего пафоса и правого и левого лагеря. Наш меч разделяет не правых и левых, не реакционных и революционных, не буржуазию и пролетариат, не общественные классы и группы, а волю, направленную к добру, любви и божественной жизни, и волю, направленную к злу, к ненависти и небытию. (...)

Русское национальное самосознание не может быть ни исключительно славянофильским, ни исключительно западническим. В нем должна раскрыться великая миссия России — быть посредницей между востоком и западом, осуществить славянофильскую мечту в единении с западной культурой и в претворении ее в свою плоть и кровь. Восточные и русские начала должны быть восполнены началами западными и культурными. Иначе Россию ждет разложение и гибель. Русский дух несет в себе семя яовой и великой жизни, но, предоставленный себе, взятый отвлеченно, оторванный от культуры вселенской, он фатально превращается в дух Самосжигания и самоистребления. Секта самосжигателей —

58^

==587

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

характернейшее порождение русского духа. Но тот же русский дух в лице Петра, Пушкина и других своих гениев обнаружил свой всечеловеческий характер, необычайный свой дар творческого претворения универсальных западных начал. Кто любит русскую идею и хочет реальной мощи для ее осуществления, тот должен быть не только славянофилом, но и западником, т. е. должен раскрыть в нашем национальном самосознании вселенские начала правды и свободы Христовой. (...)

I. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ. РЕВОЛЮЦИЯ. НАЦИОНАЛЬНОСТЬ. ЛИТЕРАТУРА. К ПСИХОЛОГИИ РЕВОЛЮЦИИ

(...) Положительно Россия политически бездарная страна, нет у нее дара хорошо устроить свою землю. Правящая бюрократия в России была по преимуществу немецкая, и держала она чужую ей страну в гнетущих тисках. Даже революционная эпоха не создала у нас политических талантов, настоящих вождей, за которыми стоило бы идти. Не имеем никакой выдумки, никакого творчества в политике, все по шаблону совершаем, а вот мировые вопросы ставим и решаем лучше других стран. Разгон двух Дум окончательно обнаружил бессилие нашей революции. Ни первая, ни вторая Дума не сумела так укрепиться в народном сознании, чтобы разгон их .стал психологически невозможным. Русский народ как бы не хочет для себя политической власти, не имеет вкуса к народовластию, ждет высшей правды на земле. (...)

Я не могу назвать себя верующим конституционалистом, как не верю в единоспасающую, идеальную конституцию, не жду от нее чудес, не вижу в конституционном строе ничего органического и реального, скорей вижу механическую скрепу, отражение распада народного организма, потерявшего религиозный центр. По своим верованиям я также не демократ*, так как религиозно отвергаю принцип народовластия, ищу гарантии прав личности не в народной воле, не в человеческой воле, а в воле Божьей. Не верю я также, подобно конституционалистам-демократам, в спасительность отвлеченно взятой политики, политических партий и политической борьбы, возводящей тактическую ложь

Всего менее это значит, что демократии я противопоставлю классовые и сословные привилегии.

==588

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

в принцип. Идеалу конституционной демократии я мог бы противопоставить только органический идеал свободной теократии. Но относительных прав политики, а следовательно, и конституционализма и демократизма нельзя отрицать, это было бы равносильно отрицанию истории, игнорированию мук развития. Пусть все это отражает раздробленность народной воли, пусть все это механично, а не органично, но раздробленность и механичность — факт, этот факт нужно изжить и преодолеть трудным, длинным, трагическим по неудовлетворительности ближайших результатов процессом. Переворот в сознании не делает еще переворота в жизни. Всегда нужно помнить иррациональность бытия, рождающую муку истории. Иррациональность эту не может сейчас побороть ни революция, ни конституция, ни теократический анархизм, не в силах преодолеть во имя своего разума. Эта мучительная иррациональность коренится в изначальном грехопадении мира, в непобежденности богоотступнического хаоса. Только до конца завершенный процесс спасения человечества и мира убьет, изничтожит это трагическое препятствие для окончательной гармонии.

В сфере мирской политики партия народной свободы — наименьшее все-таки зло для России. Партия эта в лице лучших своих представителей как будто бы понимает, что внутреннее воспитание общества есть самое важное дело, что механически никакого переворота нельзя создать, что народ — раб в душе, не может стать свободным от экспериментов политической алхимии. В партии этой нет чрезмерного человеческого самомнения, обращающего политику в религию, нет политической экзальтации, доводящей до изуверства и бесноватости. Это гуманитарная общественная среда, а в нейтральном гуманизме заключена несомненная правда. Но кадетский план развития России слишком рационален; в мирное и безболезненное возрождение страны мало верится. Конституционно-демократическая партия делает свое доброе человеческое дело, она свободна от бесноватости черных и красных, но подвергается опасности сотворить себе такого же кумира из «конституции», какой сотворили себе революционеры из «революции». «Конституция», самая даже идеальная, так же мало божественна, как и «революция», как и «государственность» — кумир правых так же мало утоляет жажду и ослабляет тоску. Фетиш конституционализма соблазняет кадетов, и нейтральный гуманизм не может спасти их от этого соблазна, так как окончательно вытесняется лишь для религиозного сознания относительность, временность и подчиненность

58"5

==589

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

и конституции, и революции, и государственности. Как ни вредно и ни опасно, как ни буржуазно (в духовном, а не социальном смысле слова) это поклонение конституции, превращение ее в единоспасающее, божественное существо, как ни ложно это отвлеченное законничество, еще хуже одержимость, бесноватость крайних левых. Конституционализм должен быть Россией пережит, и дай Бог, чтобы он был пережит с наименьшим идолопоклонством. (...)

Трагедия современной русской жизни в том коренится, что борьба прогресса и реакции превращается в борьбу двух самоутверждающихся человеческих воль. Обе стороны действуют во имя свое, не знают Имени высшего и потому звереют и дичают, потому раздуваются до безумия самолюбие и корысть. Подлинно освобождающее слово, побеждающее рознь и ненависть, не найдено еще в русской революции, и потому так печально и страшно ее течение, так неуловима грань, отделяющая насилия революции от насилий реакции, так внутренне зависит наше освобождение от нашей порабощенности. В нашей революции нет настоящей воодушевленности великими идеями, наша огромная революция несравненно менее одухотворена, чем великая французская революция, но политическая экзальтация и политический фанатизм у нас еще большие принимают размеры. Эта политическая экзальтация всегда сопровождается самомнением и легко переходит в бесноватость — психологическая истина, подтверждающаяся на каждом шагу. Бесноватость иеромонаха Илиодора и Пуришкевича и бесноватость «большевика» и «максималиста» — одного порядка, на ту же стихию опирается. Одержимость бесами выражается в однородном физиологическом крике и физиологическом искажении лица. Человек звереет, когда действует лишь во имя свое. когда утверждает и обожает лишь свою человеческую волю. таков закон бытия. Помещики и крестьяне, фабриканты и рабочие, правители и революционеры, черносотенцы и красносотенцы одинаково, по тому же закону дичают, теряют человеческий образ, лишаются разума и совести в своем классовом, сословном и ином самоутверждении. Народ умирае! в этом бесновании человеческих воль, в этом забвении высшего закона. (...)

(...) Настоящий, глубокий радикализм должен сочетаться с настоящим, глубоким консерватизмом. Не может существовать народ, которому нечего сохранять, который не получил никакого наследства, достойного любви. Отрицание настоящего консерватизма, благоговейного охранения своих вечных и абсолютных ценностей всегда нигилистично. В про^

К оглавлению

==590

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

цессе развития должно быть семя, должно быть то, что подлежит развитию, должен быть устойчивый субъект развития, должно быть накопление богатств. Только органический рост есть развитие, и революции могут быть лишь особенно напряженными моментами развития, кризисами, болезнью роста. В самой 'революции многое органически завоевывается навеки и не может быть уничтожено ни реакциями, ни будущими революциями. Мания разрушения всего, что имеет прошлое, и поклонения всему грядущему есть скверная болезнь или поверхностная мода, поддерживаемая базарными криками. Реакция со своими призраками прошлого постоянно держит революцию в тисках, налагает свою печать и дает свое отрицательное определение: революционеры поклоняются будущему, но живут прошлым.

В революции с ее беснованием слишком много механического, внешнего, не соответствующего внутреннему росту страны, органическому перерождению народной души. По своим религиозным верованиям и общественным идеалам я всего менее привержен идеалу отвлеченной государственности и могу себя назвать сторонником свободной теократии *. Но думаю, что государственность и насилие нельзя победить механически, насилием же, нужно внутренне сделаться достойными безвластия и Боговластия. Вне религиозного, теократического пути человечество никогда не освободится от потребности в государственности с ее принудительным характером. Потребность эта коренится в анархии и хаотичности мира, предоставленного самому себе и своим природным силам. Государство и является коррективом, внешним ослаблением хаоса, предотвращением окончательного распада, но внутренне оставляет нетронутой хаотическую стихию. Человечество подвергается внешнему государственному принуждению и насилию, потому что оно внутренне атомизировано и духовно порабощено, пленено злом, и освободиться может, только подрезав корень рабского раздора. До корней этих никогда не углубляются политические революции, и потому они поистине не радикальны, меняют платье, оставляя человека в прежней грязи и лжи. Можно объявить рабов свободными, обучить их свободным словам и жестам, но они реально станут свободными лишь тогда, когда внутренне перестанут быть рабами. Человек давно уже

Идея свободной теократии из живой и конкретной может превратиться в мертвую и отвлеченную, чем грешат многие из нас. Отвлеченное провозглашение абсолютной свободы на религиозной почве имеет мало значения, важен исторический путь к этой свободе.

==591

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

хочет казаться свободным, носить платье свободного человека, гражданина мира, но все еще не захотел достаточно сильно стать свободным, быть свободным, иметь свободную душу в очищенном от всякой грязи теле. Это не есть оправдание тех, что надевают на человека кандалы, они сами — первые рабы, плененные злом, поклонились идолу внешности, наружности, механичности. Да и не важно, кто и что вздумает себя этим оправдывать, важно существо дела, истинность. Пусть народ освободится от рабылх чувств, от насильнических инстинктов, от бесов злобы и корысти, тогда, тогда только станет свободным народом, тогда никакая государственная власть не в силах будет его поработить и угнетать. Всякое хулиганство, всякий нигилизм, всякое разложение благородных, сверхчеловеческих чувств есть укрепление насилия и деспотизма, есть как бы оправдание для беснующейся власти. Победите в себе анархию и тогда удостоитесь анархизма, преодолейте насильнический хаос и получите свободную гармонию. А так называемая революционная «агитация» не развивает сознания, а притупляет его, не освобождает от анархии духа, а порабощает его, будит не лучшие, à худшие инстинкты, обращается к корыстолюбию и самолюбию. Темным, диким еще людям проповедуют исключительное самоутверждение, засоряют их головы идеями неясными, часто злобными и всегда безответственными. Рабы остаются рабами и бунтуют по-рабски. Это истина элементарная, самоочевидная, но в нашу эпоху ее не видят и раздраженно отрицают. (...)

ИЗ ПСИХОЛОГИИ РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

(...) Горе русской государственности, что в ней господствовала бюрократия, своего рода «третий элемент», чуждый русскому народу, часто не русский даже по крови, равнодушный к народной вере и народной надежде. Горе русской революции, что в ней господствует «третий элемент», своего рода обратная бюрократия, слой не органический, не связанный с основами народного духа, враждебный народной вере. Неудачи русской революции, ее национальная непопулярность в значительной степени должны быть приписаны пропитывающему ее духу интеллигентского мещанства, кружковщины «третьего элемента», группового самоутверждения. Слишком преобладают в революции злоба к старой жизни

==592

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

над любовью к новой жизни, разрушение над созиданием, жажда возмездия над жаждой творчества, чисто отрицательные идеи над положительными. Эта злоба и жажда мести, эта анархия духа и исключительность отрицания питались и вырастали в психической атмосфере «третьего элемента» (в широком смысле слова), нервно развинченного, в больший" стве случаев несчастного, потерявшего цель и смысл жизни.

Этот нигилистический дух «третьего элемента», этот интеллигентский душевный уклад, роковым образом встретился с темными инстинктами крестьянских и рабочих масс и породил нечто вроде пугачевщины, не чисто народной пугачевщины, а с сильной примесью «интеллигентщины». А «интеллигенция», сливающая себя с народом, не имеет никакой другой идеи, кроме той, что служение народным интересам и инстинктам и есть служение правде и добру. От несчастной мысли, что существуют интересы и социальные особенности, поклонение которым и есть сама правда, прежде всего нужно излечиться. (...)

РОССИЯ И ЗАПАД

Размышление, вызванное статьей П. Б. Струве «Великая Россия»

(...) Государство ни в каком смысле не может быть утверждаемо, как некое существо: народ есть существо, и бытие этого существа вполне мыслимо без государственности, с упразднением этой функции, которая целиком зависит от исторических времен и сроков. Государство есть суверенный субъект лишь для юридического мышления, когда его мысленно берут как отвлеченное начало. В живой действительности, не только эмпирической, но и умопостигаемой, такого субъекта не существует, с живой, органической, религиозной точки зрения подобный субъект не имеет никаких прав на существование. Народ, нация, некая соборная личность, данная нам не эмпирически, а умопостигаемо, — вот субъект, но тоже не суверенный, так как все живое в мире несет в себе единое суверенное существо — Бога. Нация, а не государство делает революции, свергает правительства, и она же свергает революции, если они противны верховному закону ее бытия, если мешают

==593

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

его органическому совершенствованию. Народ свергает исторические формы государственности, когда они не согласны уже с его совестью и его разумом, и он же упразднит всякую государственность, когда созреет для новой жизни, для высшей, окончательной свободы. Государство можно ценить лишь исторически, как подчиненную и временную функцию живого организма нации, его нельзя ценить абсолютно. Абсолютизм до тех пор был возможен, пока он служил нации, защищал ее от распада. Государство есть принудительная форма властвования, обратная сторона злой воли народа и форма защиты от народа вражеского. Нация утверждает себя, подобно личности, защищает себя от смерти и поглощения другими, это святое самоутверждение, инстинкт жизни, данной свыше, и для этой защиты самого факта бытия своего как чего-то особого в мире необходима внешняя сила нации, пока народы не дошли еще до братства и мира. Лозунг Великой России, который хочет провозгласить Струве, должен быть лозунгом патриотическим и национальным, а не просто государственным. Страна становится великой, когда государственная власть — покорный слуга нации; когда же национальное и патриотическое чувство становится слугой государства, тогда разражается позор Цусимы и Мукдена. Мы должны стать не государственниками, не империалистами, а патриотами, должны обрести национальное чувство в высшем смысле этого слова.

Тезис Струве о преобладании внешней политики над внутренней заключает в себе несомненную истину, хотя не вполне удачно выраженную. Тезис этот значит, что Россия, как и всякая нация, должна прежде всего быть, утверждать и охранять себя как соборную личность, как индивидуальность, имеющую свое назначение в мире. Лишь в национальности осуществляется человек и осуществится человечество, вне национальности нет живых организмов, в космополитизме все превращается в мертвые абстракции. Во внешней политике нация является как единая, во внутренней политике она дробится. Парадоксальное и на первый взгляд отталкивающее утверждение Струве я бы выразил в такой конкретной форме: к абсолютизму, к государственному деспотизму я отношусь не только отрицательно, но и с брезгливостью и отвращением, свободу люблю бесконечно, но в тот момент, когда я твердо узнал бы, что только абсолютная государственность может спасти Россию как единую нацию, может охранить ее от поглощения и порабощения другими нациями, в тот момент я бы стал страстным сторонником абсолютизма, хотя понимал бы его окончательную ложь.

==594

Ц БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ__________

Это прежде всего непосредственное чувство, но тут есть и сознание невозможности вненационального утверждения своего бытия. В эпоху японской войны, во всех отношениях бессмысленной, безнравственной и ненародной, я все-таки сердечно желал победы русскому войску, так как не мог оторваться от сознания единства моего бытия и бытия национального. (...)

ФИЛОСОФСКАЯ ИСТИНА И. ИНТЕЛЛИГЕНТСКАЯ ПРАВДА

(...) Интересы распределения и уравнения в сознании и чувствах русской интеллигенции всегда доминировали над интересами производства и творчества. Это одинаково верно и относительно сферы материальной, и относительно сферы духовной: к философскому творчеству русская интеллигенция относилась так же, как и к экономическому производству. Интеллигенция всегда охотно принимала идеологию, в которой центральное место отводилось проблеме распределения и равенства, а все творчество было в загоне, тут ее доверие не имело границ. К идеологии же, которая в центре ставит творчество и ценности, она относилась подозрительно, с заранее составленным волевым решением отвергнуть и изобличить. (...)

С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине. А философия есть школа любви к истине, прежде всего к истине. Интеллигенция не могла бескорыстно отнестись к философии, потому что корыстно относилась к самой истине, требовала от истины, чтобы она стала орудием общественного переворота, народного благополучия, людского счастья. Она шла на соблазн великого инквизитора, который требовал отказа от истины во имя счастья людей. Основное моральное суждение интеллигенции укладывается в формулу: да сгинет истина, если от гибели ее народу будет лучше житься, если люди будут счастливее, долой истину, если она стоит на пути заветного клича «долой самодержавие». Оказалось, что ложно направленное человеколюбие убивает боголюбие, так как любовь к истине, как и к красоте, как и ко всякой абсолютной ценности, есть выражение любви к Божеству. Человеколюбие это было

59Ϊ

==595

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ложным, так как не было основано на настоящем уважении к человеку, к равному и родному по Единому Отцу; оно было, с одной стороны, состраданием и жалостью к человеку из «народа», а с другой стороны, превращалось в человекопоклонство и народопоклонство. Подлинная же любовь к людям есть любовь не против истины и Бога, а в истине и в Боге, не жалость, отрицающая достоинство человека, а признание родного Божьего образа в каждом человеке. Во имя ложного человеколюбия и народолюбия у нас выработался в отношении к философским исканиям и течениям метод заподозривания и сыска. По существу в область философии никто не входил, народникам запрещала входить ложная любовь к крестьянству, марксистам — ложная любовь к пролетариату. Но подобное отношение к крестьянству и пролетариату было недостатком уважения к абсолютному значению человека, так как это абсолютное значение основано на божеском, а не на человеческом, на истине, а не на интересе. (...)

Особенно печальным представляется мне упорное нежелание русской интеллигенции познакомиться с зачатками русской философии. А русская философия не исчерпывается таким блестящим явлением, как Вл. Соловьев. Зачатки новой философии, преодолевающие европейский рационализм на почве высшего сознания, можно найти уже у Хомякова. В стороне стоит довольно крупная фигура Чичерина, у которого многому можно было бы поучиться. Потом Козлов, кн. С. Трубецкой, Лопатин, Н. Лосский, наконец, малоизвестный В. Несмелов — самое глубокое явление, порожденное оторванной и далекой интеллигентскому сердцу почвой духовных академий. В русской философии есть, конечно, много оттенков, но есть и что-то общее, что-то своеобразное, образование какой-то новой философской традиции, отличной от господствующих традиций современной европейской философии. Русская философия в основной своей тенденции продолжает великие философские традиции прошлого, греческие и германские, в ней жив еще дух Платона и дух классического германского идеализма. Но германский идеализм остановился на стадии крайней отвлеченности и крайнего рационализма, завершенного Гегелем. Русские философы начиная с Хомякова дали острую критику отвлеченного идеализма и рационализма Гегеля и переходили не к эмпиризму, не к неокритицизму, а к конкретному идеализму, к онтологическому реализму, к мистическому восполнению разума европейской философии, потерявшего живое бытие. И в этом нельзя не видеть творческих задатков

Ϊ-

==596

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

нового пути для философии. Русская философия таит в себе религиозный интерес и примиряет знание и веру. Русская философия не давала до сих пор «мировоззрения» в том смысле, какой только и интересен для русской интеллигенции, в кружковом смысле. К социализму философия эта прямого отношения не имеет, хотя кн. С. Трубецкой и называет свое учение о соборности сознания метафизическим социализмом; политикой философия эта в прямом смысле слова не интересуется, хотя у лучших ее представителей и была скрыта религиозная жажда царства Божьего на земле. Но в русской философии есть черты, роднящие ее с русской интеллигенцией, — жажда целостного миросозерцания, органического слияния истины и добра, знания и веры. Вражду к отвлеченному рационализму можно найти даже у академически настроенных русских философов. И я думаю, что конкретный идеализм, связанный с реалистическим отношением к бытию, мог бы стать основой нашего национального философского творчества и мог бы создать национальную философскую традицию *, в которой мы так нуждаемся. Быстросменному увлечению модными европейскими учениями должна быть противопоставлена традиция, традиция же должна быть и универсальной, и национальной, тогда лишь она плодотворна для культуры. В философии Вл. Соловьева и родственных ему по духу русских философов живет универсальная традиция, общеевропейская и общечеловеческая, но некоторые тенденции этой философии могли бы создать и традицию национальную. Это привело бы не к игнорированию и не к искажению всех значительных явлений европейской мысли, игнорируемых и искажаемых нашей космополитически настроенной интеллигенцией, а к более глубокому и критическому проникновению в сущность этих явлений. Нам нужна не кружковая отсебятина, а серьезная философская культура, универсальная и вместе с тем национальная. Право же, Вл. Соловьев и кн. С. Трубецкой — лучшие европейцы, чем гг. Богданов и Луначарский; они были носителями мирового философского духа и вместе с тем национальными философами, так как заложили основы философии конкретного идеализма. Исторически выработанные предрассудки привели русскую интеллигенцию к тому настроению, при котором она не могла увидеть в русской

Истина не может быть национальной; истина всегда универсальна, но разные национальности могут быть призваны к раскрытые отдельных сторон истины. Свойства русского национального духа указуют на то, что мы призваны творить в области религиозной философии.

59^

==597

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

философии обоснования своего правдоискательства. Ведь интеллигенция наша дорожила свободой и исповедовала философию, в которой нет места для свободы, дорожила личностью и исповедовала философию, в которой нет места для личности, дорожила смыслом прогресса и исповедовала философию, в которой нет места для смысла прогресса, дорожила соборностью человечества и исповедовала философию, в которой нет места для соборности человечества, дорожила справедливостью и всякими высокими вещами и исповедовала философию, в которой нет места для справедливости и нет места для чего бы то ни было высокого. Это почти сплошная выработанная всей нашей историей аберрация сознания. Интеллигенция в лучшей своей части фанатически была готова на самопожертвование и не менее фанатически исповедовала материализм, отрицающий всякое самопожертвование; атеистическая философия, которой всегда увлекалась революционная интеллигенция, не могла санкционировать никакой святыни, между тем как интеллигенция самой этой философии придавала характер священный и дорожила своим материализмом и своим атеизмом фанатически, почти католически. Творческая философская мысль должна устранить эту аберрацию сознания и вывести его из тупика. Кто знает, какая философия станет у нас модной завтра, быть может, прагматическая философия Джемса и Бергсона, которых используют подобно Авенариусу и др., быть может, еще какая-нибудь новинка? Но от этого мы не подвинемся ни на шаг вперед в нашем философском развитии. (...)

(...) Русская интеллигенция была такой, какой ее создала русская история, в ее психическом укладе отразились грехи нашей болезненной истории, нашей исторической власти и вечной нашей реакции. Застаревшее самовластие исказило душу интеллигенции, поработило ее не только внешне, но и внутренне, так как отрицательно определило все оценки интеллигентской души. Но недостойно свободных существ во всем всегда винить внешние силы и их виной себя оправдывать. Виновата и сама интеллигенция: атеистичность ее сознания есть вина ее воли. Она сама избрала путь человекопоклонства и этим исказила свою душу, умертвила в себе инстинкт истины. Только сознание виновности нашей умопостигаемой воли может привести нас к новой жизни. Мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда освободимся от внутреннего рабства, т. е. возложим на себя ответственность и перестанем во всем винить внешние силы. Тогда народится новая душа интеллигенции.

==598

00.htm - glava42

боровой алексей алексеевич

(1876—1935). В 1898г. окончил юридический факультет Московского университета, с 1901 г.— приват-доцент в нем. Читал лекции по административному праву и политической экономии. Выступал с защитой анархо-индивидуалистического, а затем анархо-синдикалистского мировоззрений. В 1911 г. эмигрировал в Париж, читал лекции в Свободной школе социальных наук и в эмигрантском рабочем университете. В 1913 г. вернулся в Россию, занялся журналистской деятельностью. В начале 1918 г. был военным комиссаром при Главном военном санитарном управлении. В 1918—1923гг. преподавал в учебных заведениях Москвы. В 1921—1927гг.—экономист-консультант Московской товарной биржи. Боровой оставался приверженцем классической версии анархизма, видевшей политические идеалы анархии в борьбе против демократии, парламентаризма, политических партий. В 1918 г. он выступил инициатором создания «Московского союза идейной пропаганды анархизма». С 1929 г.— в ссылке в г. Вятке. В основе всех лозунгов анархизма, по мнению Борового, — идея свободы человека, свободы от гнета учреждений, от власти законов. Каков бы ни был общественный порядок, анархист будет стремиться к созданию более совершенного общественного устройства. Боровой, один из первых русских анархистов, задумался о границах террора. Не отрицая положительной с точки зрения анархизма стороны террора, воспринятой им как форма анархической революционной борьбы (ее антикапиталистический, антииндивидуалистический, неполитический характер). Боровой отказался от идеи индивидуального террора. Он защищал тактику коллективного террора, рассматривая его как проявление революционной и психологической активности масс — главной силы революции. В этом отличие позиции Борового от традицион-

ωό

К оглавлению

==600

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

ного анархизма, предполагавшего дейстия сверху, через «активное революционное меньшинство». (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

АНАРХИЗМ

Глава V АНАРХИЗМ И ПОЛИТИКА

(...) В чем же заключается эта политическая борьба против государства? Сведенная к ее истинным размерам, это борьба против демократии: парламентаризма и политических партий.

Демократия есть самодержавие народа, народовластие, признание того, что суверенитет — единый, неотчуждаемый, неделимый — принадлежит народу.

Идея «народовластия» и сейчас еще общепризнанный идеал радикальной политической мысли.

Но, не говоря уже о более раннем опыте, весь опыт XIX-го века обнаружил тщету народных упований на «демократию». Народовластие есть фикция. (...)

В реальной государственной жизни действует не народ как таковой, но определенный верховный орган, более или менее удачно представляющий хаос индивидуальных воль, слагающих народ. Государство в лице верховного законодательного органа вытесняет «правящий народ». Суверенитетом облечен не он, но «орган», отражающий волю сильнейших, фактически волю господствующего общественного класса.

«Самодержавие народа» — одна из самых ранних политических конструкций. Ее знает античный мир, ее знало средневековье. Но в полной, разработанной, категорической форме она продукт просветительного потока XVIII-го века и связывается по преимуществу с именем Руссо. Ему принадлежит наиболее глубокая политическая формулировка того общественного процесса, который заключался в переходе от самодержавия монарха к самодержавию народа. Этот переход был связан непосредственно с появлением на исторической арене новой силы — буржуазии. (...)

Демократия сулила: полное равенство, отрицание всех привилегий и преимуществ, привлечение всех к управлению страной. Это оказалось несбыточной мечтой. С одной

60Ϊ

==601

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

стороны, уже по причинам формального свойства оказалось невозможным сделать народ действительным сувереном. То, что было мыслимо в небольшой общине, технически оказалось не под силу обширному народу. И кучка выборных, далеких подлинной воле народа, стала фактическим сувереном. С другой — суверенная буржуазия сделала все, чтобы обеспечить «свое» самодержавие и защищать его от посягательств беспокойных индивидуальностей, недовольных тем порядком, который был упрочен буржуазным законодательством. Принцип народовластия был обрезан, извращен. Для выражения правильной народной воли понадобились цензы: имущественный, оседлости, возраста и пола. В принципе народовластия, этой фикции, господствующий класс нашел свою лучшую защиту. Он стал ее идейным и практическим щитом против всех «народных» нападений. (...)

Однако при переходе к большим демократиям современности стало очевидным, что народовластие в его чистой форме невозможно. И новая демократия на место единогласия поставила начало большинства.

Последнее было объявлено единственно возможным способом решения общенародных вопросов; меньшинство должно было смириться, за большинством была признана постоянная привилегия правды. (...)

«Большинство» может быть не право, и исторические случаи «неправоты» большинства столь часты, многочисленны и столь самоочевидны, что на них едва ли стоит останавливаться.

Но и помимо соображений «правоты», которая может чрезвычайно субъективно толковаться, принципиальное согласие на постоянное подчинение большинству является величайшим нравственным унижением для подчиняющегося, отказом не только от свободы действий, но часто и от свободы суждений, свободы верований. При управлении большинством меньшинство становится рабом, который только в бунте выражает свою волю. Право большинства есть право сильного. Основанное на порабощении чужой воли, отрицании чужой свободы, оно должно быть отвергнуто анархическим сознанием. (...)

С того момента, когда победоносная буржуазия впервые утвердила в парламенте свой оплот против феодальных властителей, парламент остался в сознании народов неизменным полладиумом политических свобод и политического равноправия. (...)

Парламент создан буржуазией. Он сыграл уже крупную историческую роль; в свое время служил он могучим средст-

(Ю2

==602

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

вом борьбы буржуазии против феодальной реакции. Законодательства, которыми мы обязаны различным национальным парламентам, носят на себе яркую, несомненную печать творчества той социальной группы, которая вызвала к жизни и сам парламент. (...)

Парламентская воля есть искажение народной воли.

Какие бы мы избирательные законы ни сочиняли, какие бы мы ни придумывали коррективы вроде пропорциональных выборов в погоне за чистой народной волей, все наши усилия напрасны.

Благодаря чрезвычайному многообразию индивидуальных воль, представляющих народ, благодаря неуловимым иногда оттенкам, из которых каждый имеет неоспоримое право быть представленным в любой парламентской комбинации и в любом избирательном законе, мы имеем лишь жалкую пародию на то, что мы с такой уверенностью и гордостью называем волей народа. (...)

На месте единого и неделимого народа мы видим борющиеся группы, сталкивающиеся интересы, которые беспощадно расправляются друг с другом и только в целях самозащиты или в состоянии крайней необходимости вступают в компромиссы и заключают соглашения. (...)

Парламент является, таким образом, прежде всего учреждением социальным, а не политическим и представляет интересы не государства, а интересы отдельных общественных групп или, в конечном счете, наиболее сильной из них. (...)

Но если бы мы вообразили, что каким-нибудь непостижимым волшебством фикция обратилась в наиреальнейшую действительность и парламент чудесным образом получил бы возможность отражать «общенародную волю», то и тогда было бы величайшим заблуждением полагать, что парламент стал бы прибежищем слабых и угнетенных, оплотом против правительственного деспотизма. Такие упования обнаружили бы только решительное непонимание самой природы современного государственного механизма, потому что' парламент далеко не есть слуга народа, оберегающий его вольности против тиранических поползновений правительства, а есть сам — правительство, сам — орган государственной власти.

Мало того, эволюция государственной власти в странах раннего конституционного развития, как Англия и Америка, там, где закладывались первые камни современного парламентаризма, нас совершенно убеждает в том, что с каждым днем все более и более парламент уступает свое прежнее фактическое преобладание правительству. (...)

==603

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙАЛЕКСЕЕВИЧ'

Неудивительно, что конституционное правительство наших дней является безответственным деспотом, неограниченным владыкой, перед которым стирается в прах «народная воля», представляемая парламентом, и который разливает благодеяния вдохновляющему классу, беззастенчиво угнетая в то же время другие группы, вредные или опасные с точки зрения его классовой философии. В руках современного конституционного правительства сконцентрированы такие могучие средства воздействия на всю народную жизнь, что прежние абсолютные монархи «Божией милостью» кажутся жалкими пигмеями рядом с этими новыми «капиталистической милостью» великанами*. (...)

Всюду, где воцарился парламентский режим и где механизм политических партий имеет определенную хронологическую давность, другими словами, всюду, где политическое зодчество находится в руках профессиональных политиков, мы видим картины систематического подкупа населения, открытого и грубого преследования своих личных интересов, давления администрации, видим «политиканов» и «марионеток». (...)

Осуждая парламентаризм, анархизм осуждает и тот механизм, который лежит в основе его — механизм политических партий.

Партия в условиях современного правового государства есть орган политического представительства интересов определенной общественной группы или общественного класса **.

Таким образом, партия становится аппаратом приспособления к государственно-правовому строю. Она есть группировка людей, примыкающих к общему политическому мировоззрению, объединенных однородной программой и подчиненных однородной дисциплине. Задача ее — выявлять и представлять волю определенного общественного

Обычное возражение против классовой теории государства, заключающееся в том, что государство способно в отдельных случаях подняться над интересами господствующей группы и действовать даже вопреки им, нисколько не колеблет доказательности общих защищаемых здесь положений. Господствующая классовая группа никогда не действует с фанатической слепой силой. Она ведет «политику». Ее политика столько же определяется «эгоизмом» и жестокостью, сколько коммерческой расчетливостью и сентиментами.

* Разумеется, политические партии могут существовать и существовали вне парламентского представительства. Тем не менее в условиях современной государственности участие в парламентской жизни является для партии не только существенным, но иногда неустранимым признаком.

5)4

==604

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

класса как в собственных партийных организациях, так и в соответствующих государственных и муниципальных учреждениях.

Сама же партийная организация в процессе дальнейшего развития приобретает следующие характерные особенности.

A) Члены партии, вступая в парламенте (центр современной партийной жизни) в сотрудничество с представителями иных враждебных партийных организаций, утрачивают чистоту классового идеала. В начала, представляемые классом, врываются чуждые им государственно-парламентские ноты, вырабатывается эклектическая, с урезками и оговорками,, практическая программа действий (отличная от теоретической, сберегаемой для парадов), которая при слабости партии становится настолько эластичной, что постепенно утрачивает специфический классовый привкус и может быть подогнана к общему уровню программ, выработанных большинством парламента.

B) Представительство интересов становится сложной дипломатической миссией, требующей не столько ясного сознания классовых интересов, сколько умения проникать мысли противника, улавливания шансов разнородных программ и искусного использования промахов противника. Подобная миссия не может быть поручена любому, для нее требуется известный образовательный уровень, умственная дрессировка, интеллигентность. Представительство становится профессией; образуются партийные комитеты, канцелярии, сформированные наполовину на бюрократических, наполовину на филантропических началах, с неизбежной иерархией и столь же неизбежным паразитизмом. Представительство в парламенте становится соблазнительной карьерой.

Партийные организации наполняются людьми, чуждыми своим классовым происхождением, своим «бытом», даже своей подлинной «психологией» (для партийного человека довольно внешнего сочувствия — принятия программы) тому классу, интересы которого они представляют. Так, у партийного человека между его экономическим положением и его идеологией может не быть никакой связи. Миллионеры и нищие могут быть членами одной партии. Столь же разнородны и клиенты последней.

Разросшаяся партийная организация превращается совершенно в самостоятельную среду, которая хоть и прислушивается к хору классовых голосов, но в большинстве случаев имеет свое предопределенное мнение, выработанное передовыми мыслителями, дискуссиями и турнирами партийных

==605

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

людей, партийной прессой. Мнение это становится обязательным правилом для людей класса. Постепенно представительство вырабатывается в тяжелый самодовлеющий аппарат, оторванный от экономической основы и тем не менее претендующий управлять классом.

Так рождается партийная гегемония.

С) Обособление партийного механизма и своеобразное его рекрутирование порождают еще одно любопытное явление.

В партийной организации, заполненной «интеллигентскими профессионалами», царит культ разума (партийного), вера в его неограниченную силу и пренебрежительное отношение, если не совершенное игнорирование реальных запросов жизни. Партийная работа всегда носит характер отвлеченности, схематизма. Партийные рационалисты обладают секретом и монополией социологического прогноза. От дня образования партии до достижения «конечных целей» им известно все наперед. Этим поверхностным универсализмом подготавливается партийный авантюризм, те в сущности безответственные выступления, которые являются самой страшной язвой партийной жизни. Партийные мудрецы на основании произвольных построений и столь же произвольных истолкований их провоцируют класс на выступления, быть можеч чуждые реальным условиям, в которых они живут.

Ни одна партия не может дать такого богатого материала для иллюстрации намеченных положений, как политическая партия пролетариата.

Это объясняется, конечно, прежде всего потому, что вследствие отсутствия соответствующей подготовки именно рабочий класс породил те влиятельные социалистические штабы, которые взяли в свои руки всю инициативу классовой пролетарской политики. (...)

Глава VI

АНАРХИЗМ И ЕГО СРЕДСТВА

(...) Анархистический террор — не политический, но антибуржуазный и антигосударственный. Он направлен на самые основы существующего строя. В зависимости от задания он может принять форму или индивидуального акта или массового террора — фабричного и аграрного. (...)

В настоящее время даже наиболее террористически настроенные анархисты уже признают, что социальную рево-

==606

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

люцию нельзя ни вызвать, ни решить «несколькими пудами динамита», а потому анархизм высказывается решительно за акт коллективного террора.

Он рекомендует даже предпочесть «попытку коллективного акта осуществлению личного акта».

Задача же коллективного террора — последовательное устрашение собственника до отказа от всех его привилегий. «Цель фабричного и аграрного террора — довести фабриканта и землевладельца именно до того, чтобы они молились только о спасении шкур своих».

Необходимо, наконец, отметить еще одну особенность анархистского террора.

Этот террор не только «антибуржуазный» в отличие от «политического» социал-революционеров, но он также «неорганизованный». (...)

Резюмируя все вышесказанное, анархический террор можно характеризовать по преимуществу следующими моментами: а) анархический террор — антикапиталистичен и антигосударствен, в) анархический террор признает индивидуальное право каждого на казнь ненавистного ему лица, с) анархизм не настаивает на планомерном, организованном ведении террора, d) анархизм высказывается категорически против партийной санкции террора. (...)

До последнего времени, как мы уже говорили выше, террористическая тактика была чуть ли не единственной формой практических выступлений анархизма, если не считаться с анархическим «просвещением», то есть словесной и печатной пропагандой, не имевшей, впрочем, в массах особенно глубокого успеха. (...)

(...) Традиционный анархизм, предполагавший действовать сверху, через «активное революционное меньшинство», игнорирует действенную и психологическую силу масс, полагая возможным или, по крайней мере, желательным «увлечь ее за собой». Здесь неизбежное противоречие с той убежденной верой в творческую силу масс, которая характерна именно для современного анархизма. Но это противоречие, как и многие иные, есть плод того безудержного «утопизма», который проникает все построения анархизма и его тактику.

Утопизм несет в себе великую моральную ценность. Он будит человеческую совесть, будит дух протеста, утверждает веру в творческие силы человека и его грядущее освобождение.

Но «утопизм» для борца, как анархизм, не может быть перманентным. Борец должен идти на борьбу с открытыми

60?

==607

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

глазами, зрело избирая надлежащие средства, не пугаясь черной работы в борьбе. Утопизм же застилает глаза дымкой чудесного; он подсказывает борцу высокие чувства, высокие мысли, но часто оставляет его без оружия.

Возвращение к жизни; творческое разрешение в каждом реальном случае кажущейся антиномии между «идеалом» и «компромиссом» — таковы должны быть устремления анархизма. Тогда самый идеал его выиграет в ясности, средства и действия — в мощи.

Основная стихия анархизма — отрицание, но отрицание не нигилистическое, а творческое; отрицание, ничего общего не имеющее с тем бессмысленным разгромом ценностей и упразднением культуры — во имя инстинкта разрушения или чувства слепой неудержимой мести, которые свойственны народу-варвару, народу-ребенку. (...)

Вера в рождение анархической свободы из свободы погромной бессмысленна. И анархисту она принадлежать не может. «Погромный дух» — уродливая антитеза анархизма, злобная, отвратительная карикатура на него, придуманная мстительным бесом раба, развращенного полицией, взяткой, алкоголем и совершенной безответственностью. (...)

И разве мы не знаем, как преломляются анархические средства — анархический революционаризм (action directe), анархическая экспроприация, в призме варварского сознания?

«Революционаризм» свелся к групповым или даже индивидуальным террористическим актам, не связанным общностью цели, подменившим идейное анархическое содержание неанархической жаждой мести против отдельных лиц, желанием свести личные счеты.

Экспроприация утратила социальное содержание — экспроприация орудий и средств производства в целях их обобществления, а стала актом личной мести, личного обогащения или бессмысленного разгрома.

Такой «анархизм», доступный сознанию варвара, имеет, естественно, тем больший успех, чем в более темных массах он культивируется почитателями архаического подпольного бунтарства. (...)

Современное политическое общество, современная демократия строится по абстрактному понятию «гражданина», современное экономическое, классовое общество отправляется от факта эмпирического производителя. Класс — по верному определению Лагарделя — есть орган экономического общества, партия — орган политического общества.

Класс родится в реальной жизненной борьбе. Вне борьбы образование класса немыслимо. Борьба есть изначальный

==608

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

эмпирический факт, от которого отправляется классовое сознание и которым обусловливается классовая тактика.

Партия есть искусственно созданный орган приспособления к демократическому обществу. Если для принадлежности к классу требуется участие в его эмпирической борьбе, для принадлежности к партии требуется принятие определенной программы — социологического прогноза, в основе своей, несомненно, добытого из наблюдений над «движением», «классом», «средой» и пр., но дополненного, усовершенствованного в процессе развития самой партии. Рост политического значения партии есть в то же время неуклонный отход ее от той изначальной точки, когда партия воспроизводила точно классовую волю. И в жизни партии всегда наступает момент, когда она обнаруживает претензию поставить свою волю над волей класса.

Итак, основными элементами, слагающими характеристику классовой организации, являются: а) Жизненность, непосредственное выражение действительной воли самого борющегося класса.

в) Подлинность этого выражения, так как идеология, вырабатываемая в классовой организации под непосредственным впечатлением повседневного классового опыта, адекватна идеологии самого класса.

c) Последовательность, ибо здесь каждый поступательный шаг диктуется предшествующим положением класса, а не является пробой теоретизирующего ума.

d) Революционность, ибо класс, отрицающий по самому существу своему компромиссы, находит в своей организации послушный инструмент для осуществления своей революционной воли.

e) Ответственность, ибо класс непосредственно наблюдает за деятельностью своего исполнительного органа и видоизменяет его в зависимости от правильности принятого им курса.

f) Творческий дух, проникающий классовую организацию, ибо каждый шаг класса есть действительно нечто новое, вносящее изменения в установившиеся соотношения.

Основными элементами, слагающими характеристику партийной организации, являются: а) Отвлеченность, ибо партийная организация по мере роста ее зрелости все далее отходит от «движения», стремясь подчинить его своим универсальным схемам.

в) Фальсификаторство, ибо, отрываясь от «движения», она исправляет, дополняет, извращает подлинную классовую волю.

==609

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

c) Непоследовательность, ибо партийная политика, не имея эмпирической основы, строится на «изобретениях», счастливых «выдумках» или компромиссах противоборствующих мнений.

d) Компромиссностъ, ибо задача партии найти равнодействующую между антагонистическими требованиями различных классов.

e) Безответственность, ибо ответственность партийных вождей, в конечном счете, есть ответ не перед классом, а перед партией и сводится к критике их в партийной печати, к турнирам на конгрессах, где красноречие или искусно подобранное «большинство» могут легко спасти «недодумавшего» или «передумавшего» товарища.

f) Доктринерство, ибо партийная организация более или менее искусно приспособляет или развивает то, что создано непосредственно самим классом — деятельность не творческая, а паразитическая.

В частности, для пролетарского движения должны быть сделаны следующие оговорки: A) Марксизм и выросшие из него социалистические партии в своих построениях исходили из наблюдений над первоначальной капиталистической фабрикой с деспециализированным рабочим, низведенным до роли живого «орудия производства». Фабрика была своеобразным микрокосмом. в котором воля непосредственного производителя была подчинена хозяйской воле, где от рабочего требовалось только слепое подчинение. Современное предприятие благодаря повышенным техническим условиям производства предъявляет к рабочему требование интеллигентности. Чернорабочий должен был уступить место квалифицированному и экстраквалифицированному рабочему. От рабочего требуют сознательности, инициативы, активности, гибкости и быстроты в решении предлагаемых ему технических проблем. Современный рабочий находится под двойным влиянием: технического прогресса и роста классового самосознания. В зависимости от этих коренных изменений в самом трудовом центре — производителе должен идти и уже идет коренной пересмотр и взаимоотношений между классом и партией. Политическая партия, корректировавшая в известном смысле первые робкие шаги малосознательных рабочих, становится лишней и тяжелой опекой с ростом учреждений созревшего класса.

B) Защитники партийной организации пролетариата, возражая против упреков партии в ее гегемонических и бюрократических стремлениях, указывают, что классовые организации также знают иерархию.

К оглавлению

==610

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

В любопытной полемике Туринского проф. Роберто Михельса с Лагарделем Михельс указывал, что всякая «демократическая организация фатально обречена стать монархической, т. е. разбиться на вождей и ведомых, на управителей и управляемых... Этому закону аристократического отбора подлежат одинаково и все социалистические и революционные организации». Конечно, продолжает Михельс, в синдикализме, например, опасности такого отбора меньше, чем в партийной организации, благодаря пролетарскому происхождению членов. Но... отбор совершается и здесь, вырабатывая постепенно «идеологию» и «психологию» вождя. И здесь неизбежен процесс «депролетаризации». «Всякая боевая организация, — кончает Михельс, — несет в себе зародыш монархического начала, и зародыш этот развивается по мере развития функций и органов самой организации».

Михельс прав. Общие психологические законы любой человеческой организации остаются незыблемы.

Но... есть разница в «психологии» вождя, вышедшего из рядов класса, которому он служит, и психологией вождя, не бывшего никогда членом той общественной группы, которую он представляет.

Первый проникнут насквозь тем специфическим «бытом», в котором он родился и в котором жил творческой жизнью, ибо только творец становится вождем в человеческой группе. Второй в лучшем случае стремится понять психологию и обстановку класса, который всеми подробностями своего «быта» остается ему чуждым, непонятным, нередко именно в своих «бытовых» условиях даже и враждебным. «Психология» такого вождя — продукт или умственных спекуляций, приводящих к «сочувствию», «приживальчеству» и пр., или плод холодного расчета, искания карьеры.

Есть также разница в самом положении вождя. В классовой организации «вождь» есть воистину первый среди равных. В ней нет и не может быть людей провиденциальных — пророков и апостолов. Вождь, ведущий политику вразрез с интересами организации, немедленно устраняется. В партийной организации вождь есть действительный шеф, начальник с бонапартистскими замашками, глубоко презирающий «классовую» шумиху и резко отделяющий «свои» планы от наивных и «ненаучных» намерений самого пролетариата. Подобному вождю не страшны классовые бури. Партийный жезл утишит волны.

С) Было бы неправильным отрицать всякое значение за социалистической партией в парламенте. В отдельных случаях политическая партия пролетариата может содействовать

==611

БОРОВОЙ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

его намерениям и облегчать его путь. Но для этого необходимо, чтобы социалистическая партия отказалась от гегемонических претензий и согласилась на более скромную, но более плодотворную роль — быть точной, последовательной истолковательницей подлинных требований класса.

Лагардель хорошо выразил эту мысль: «...роль партии состоит в объявлении народной воли с трибуны... Она должна удовлетворяться ролью докладчика рабочих требований».

Класс может жить без партийной организации. Партия, образовавшаяся из «сочувствующих» и жаждущих «прийти на помощь», должна руководиться тем, что представляется целесообразным классу, а не тем, что могло бы служить ее собственному честолюбию.

Печатается по: Боровой А. Анархизм. М, 1918. С. 81 —85, 87, 89—93, 106— 111, 130—133.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Боровой А. Революционное миросозерцание. М., 1907; Он же. История личной свободы во Франции. М., 1910; Он же. Общественные идеалы современного человечества: либерализм, социализм, анархизм... М., 1917; Он же. Революционное творчество и парламент (революционный синдикализм). М., 1918, Он же. Миф о Бакунине. М., 1925.

==612

00.htm - glava43

франк семен Людвигович

(1877—1950) —философ. Учился на юридическом факультете Московского университета. Завершил образование в университетах Гейдельберга и Мюнхена, где изучал философию и социологию. С 1912 г.— приват-доцент Петербургского университета, был профессором Саратовского (1917—1921) и Московского университетов (1922). В 1922 г. выслан из Советской России. Жил в Германии, во Франции, Великобритании. Эволюционировал от «легального марксизма» к идеализму, а затем к религиозному миропониманию в духе философии всеединства В. С. Соловьева. Определяющим в философском мировоззрении Франка является стремление рационально выразить сверхрациональную сущность реальности, подвести под метафизику всеединства логико-гносеологический фундамент. Он исходит из сопряженности, соразмерности человеческого и божественного начал общественной жизни. Ее духовные основания — солидарность, любовь, служение. Оптимистическое восприятие мира как гармонии всеединства сочетается в творчестве Франка с осознанием несовершенства и неустроенности реальной жизни индивида как гражданина и как исторического индивида. В непонимании этой двойственности Франк видел главную слабость идейно-политических течений, популярных в России в начале XX века: либерализма и консерватизма, что и стало основной причиной духовного и политического кризиса, потрясшего Россию в период революций. Недостатками либерализма Франк считал отсутствие веры в незыблемые ценности права и государства, пассивность перед разрушительной идеологией социалистического радикализма. Границы консерватизма заданы его неспособностью осознать новые реальности общественной жизни России, его «охранительными» тенденциями. Франк называл

вГз

==613

ФРАНК СЕМЕН Л10ДВИГОВИЧ

свою социально-политическую доктрину «либеральным консерватизмом», ее главной задачей считал преодоление несостоятельности либерализма и консерватизма. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

DE PROFUNDIS

Если бы кто-нибудь предсказал еще несколько лет тому назад ту бездну падения, в которую мы теперь провалились и в которой беспомощно барахтаемся, ни один человек не поверил бы ему. (...) Даже в Смутное время разложение страны не было, кажется, столь всеобщим, потеря национально-государственной воли столь безнадежной, как в наши дни; и на ум приходят, в качестве единственно подходящих примеров, грозные, полные библейского ужаса мировые события внезапного разрушения великих древних царств. И ужас этого зрелища усугубляется еще тем, что это есть не убийство, а самоубийство великого народа, что тлетворный дух разложения, которым зачумлена целая страна, был добровольно в диком, слепом восторге самоуничтожения привит и.всосан народным организмом. (...)

(...) Мы уже хорошо понимаем, что вихрь, закрутивший нас с марта прошлого года, был не подъемом творческих политических сил, а принес лишь гибель, залепил нам глаза поднявшейся с низин жизни мутью и пылью и завершился разрушительной свистопляской всех духов смерти, зла и разложения. (...)

Господствующее простое объяснение случившегося, до которого теперь дошел средний «кающийся» русский интеллигент, состоит в ссылке на «неподготовленность народа». Согласно этому объяснению, «народ», в силу своей невежественности и государственной невоспитанности, в которых повинен в последнем счете тот же «старый режим». оказался не в состоянии усвоить и осуществить прекрасные. задуманные революционной интеллигенцией реформы и своим грубым, неумелым поведением погубил «страну и революцию». Продуманное до конца, это объяснение содер^

==614

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

жит, конечно, жесточайшую, уничтожающую критику всей политической практики наших революционных и радикальных партий. Что же это за политики, которые в своих программах и в своем образе действий считаются с каким-то выдуманным идеальным народом, а не с народом реально существующим! (...) И все же, вне всякого ложного сентиментализма в отношении «народа», можно сказать, что народ в смысле низших классов или вообще толщи населения никогда не может быть непосредственным виновником политических неудач и гибельного исхода политического движения по той простой причине, что ни при каком общественном порядке, ни при каких общественных условиях народ в этом смысле не является инициатором и творцом политической жизни. Народ есть всегда, даже в самом демократическом государстве, исполнитель, орудие в руках какого-либо направляющего и вдохновляющего меньшинства. Это есть простая, незыблемая и универсальная социологическая истина: действенной может быть не аморфная масса, а лишь организация; всякая же организация основана на подчинении большинства руководящему меньшинству. Конечно, от культурного, умственного и нравственного состояния широких народных масс зависит, какая политическая организация, какие политические идеи и способы действий окажутся наиболее влиятельными и могущественными. Но получающийся отсюда общий политический итог всегда, следовательно, определен взаимодействием между содержанием и уровнем общественного сознания масс и направлением идей руководящего меньшинства. Применяя эту отвлеченную социологическую аксиому к текущей русской действительности, мы должны сказать, что в народных массах в силу исторических причин накопился, конечно, значительный запас анархических, противогосударственных и социально-разрушительных страстей и инстинктов, но что в начале революции, как и всегда, в тех же массах были живы и большие силы патриотического, консервативного, духовно здорового, национально объединяющего направления. Весь ход так называемой революции состоял в постепенном отмирании, распылении, ухождении в какую-то политически бездейственную глубь народной души сил этого последнего порядка. Процесс этого постепенного вытеснения добра злом, света — тьмой в народной душе совершался под планомерным и упорным воздействием руководящей революционной интеллигенции. При всем избытке взрывчатого материала, накопившегося в народе, понадобилась полугодовая упорная, до исступления энергичная работа разнуздывания

61?

==615

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

анархических инстинктов, чтобы народ окончательно потерял совесть и здравый государственный смысл и целиком отдался во власть чистокровных, ничем уже не стесняющихся демагогов. (...)

III

Более глубокое определение источника зла, погубившего Россию, приходится отметить в лице нарастающего сознания гибельности социалистической идеи, захватившей широкие круги русской интеллигенции и просочившейся могучими струями в народные массы. (...)

(...) Разрушительность социализма в последнем счете обусловлена его материализмом — отрицанием в нем единственных подлинно зиждительных и объединяющих сил общественности — именно органических внутренне-духовных сил общественного бытия. Интернационализм — отрицание и осмеяние организующей духовной силы национальности и национальной государственности, отрицание самой идеи права, как начала сверхклассовой и сверхиндивидуальной справедливости и объективности в общественных отношениях, непонимание зависимости материального и морального прогресса от внутренней духовной годности человека, от его культурной воспитанности в личной и общественной жизни, механический и атомистический взгляд на общество как на арену чисто внешнего столкновения разъединяющих, эгоистических сил — таковы главные из отрицательных и разлагающих мотивов этого материализма. (...)

(...) Почему оказались столь слабыми все несоциалистические, так называемые «буржуазные» партии в России, т. е. все политические силы, направленные на укрепление и сохранение государственного единства, общественного порядка и морально-правовой дисциплины? Оставляя в стороне все многообразие чисто временных, с более глубокой исторической точки зрения случайных и несущественных партийнополитических группировок, можно сказать, что в России издавна существовали две крупные партии: партия либерально-прогрессивная и партия консервативная. Обе, как известно, в самый тревожный момент крушения русской государственности оказались совершенно бессильными.

Бессилие либеральной партии, объединяющей, бесспорно, большинство наиболее культурных, просвещенных и та^

==616

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

лантливых русских людей, объясняют теперь часто ее государственной неопытностью. Не входя в подробное обсуждение этого объяснения, мы должны признать его явно недостаточным: история знает, в моменты резких политических поворотов, немало случаев успешной государственной деятельности элементов, не имевших до того государственной опытности. Кромвель и его сподвижники вряд ли были до революции более опытны в области государственной жизни, чем наши либералы.

Основная и конечная причина слабости нашей либеральной партии заключается в чисто духовном моменте: в отсутствии у нее самостоятельного и положительного общественного миросозерцания и в ее неспособности, в силу этого, возжечь тот политический пафос, который образует притягательную силу каждой крупной политической партии. Наши либералы и прогрессисты в своем преобладающем большинстве суть отчасти культурные и государственно просвещенные социалисты, т. е. выполняют в России — стране, почти лишенной соответствующих элементов в народных массах,— функцию умеренных западноевропейских социалистов, отчасти же — полусоциалисты, т. е. люди, усматривающие идеал в половине отрицательной программы социализма, но несогласные на полное его осуществление. В обоих случаях защита начал государственности, права и общественной культуры оказывается недостаточно глубоко обоснованной и имеет значение скорее тактического приема, чем ясного принципа. Не будет философским доктринерством сказать, что слабость русского либерализма есть слабость всякого позитивизма и агностицизма перед лицом материализма, или — что то же — слабость осторожного, чуткого к жизненной сложности нигилизма перед нигилизмом прямолинейным, совершенно слепым и потому бесшабашным. Организующую силу имеют лишь великие положительные идеи, — идеи, содержащие самостоятельное прозрение и зажигающие веру в свою самодовлеющую и первичную ценность. В русском же либерализме вера в ценность духовных начал нации, государства, права и свободы остается философски не уясненной и религиозно не вдохновленной. Давно ли вообще идеи родины, государства, порядка открылись русскому либеральному общественному сознанию как положительные идеи? Для большинства — едва ли ранее начала этой войны, которая своей грозностью открыла глаза даже полуслепым и, вопреки всем привычным верованиям, принудила их просто непосредственно ощутить опасность пренебрежения к этим идеям. Но от такого ^

==617

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

непосредственного, грубо эмпирического ощущения ценности этих начал еще далеко до разумного понимания их значения и еще дальше — до живого духовного усмотрения их первичного, основополагающего смысла в общественной жизни. Вот почему в борьбе с разрушающим нигилизмом социалистических партий русский либерализм мог мечтать только логическими аргументами, ссылками на здравый смысл и политический опыт переубедить своего противника, в котором он продолжал видеть скорее неразумного союзника, но не мог зажечь огонь религиозного негодования против его разрушительных дел и собрать и укрепить живую общественную рать для действенного его искоренения. То, что теперь называют «государственной неопытностью» русской либеральной интеллигенции, состоит в действительности не в отсутствии соответствующих технических знаний, умений и навыков, — которые она в значительной мере уже приобрела в местном самоуправлении и парламентской деятельности,— а в отсутствии живого нравственного опыта в отношении ряда основных положительных начал государственной жизни. Вплоть до самого последнего времени наш либерализм был проникнут чисто отрицательными мотивами и чуждался положительной государственной деятельности: его господствующим настроением было будирование, во имя отвлеченных нравственных начал, против власти и существовавшего порядка управления, вне живого сознания трагической трудности и ответственности всякой власти. (...) Подобно социалистам. либералы считали всех управляемых добрыми и только правителей — злыми; подобно социалистам, они не сознавали или недостаточно сознавали зависимость всякой власти от духовного и культурного уровня общества и, следовательно. ответственности общества за свою власть; подобно социалистам, они слишком веровали в легкую осуществимость механических, внешних реформ чисто отрицательного характера. в целительность простого освобождения народа от внешнего гнета власти, слишком мало понимали необходимость и трудность органического перевоспитания общества к новои жизни. Их политический реализм обессиливался их совершенно нереалистическим моральным сентиментализмом, отсутствием чутья к самым глубоким и потому наиболее важным духовным корням реальности, к внутренним силам добра и зла в общественной жизни, к власти подземных органических начал религиозности и древних культурно-исторических

жизненных чувств и навыков. (...)

Что и консервативные силы русского общества оказались беспомощными в момент революции, это, в известном

о-

==618

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

смысле, в порядке вещей и вытекает из самого существа революции. Однако нигде, может быть, консервативные слои, в течение десятилетий или веков стоявшие у власти, не обнаруживали такой степени бессилия, не теряли влияния так внезапно, бесповоротно и легко, как у нас. И когда продумываешь эту важнейшую проблему исключительного бессилия русского консерватизма, то за многообразием ближайших исторических и бытовых его условий и форм проявления чувствуешь некоторую первичную духовную его причину. Русский консерватизм опирался на ряд давних привычек чувства и веры, на традиционный уклад жизни — словом, на силы исторической инерции, но он уже давно потерял живые духовные и нравственные корни своего бытия и не чувствовал потребности укрепить их в стране или, по крайней мере, не понимал всей ответственности и сложности этой задачи, всей необходимой органичности такого прорастания корней в живые глубины народной души. Россия имела немало нравственно и умственно глубоких, духовно одаренных консервативных мыслителей и деятелей, — стоит вспомнить только наших славянофилов. Но они оставались ненужными и бессильными одиночками, ибо господствующий консерватизм не хотел использовать их, чуждался их именно как носителей живых будящих общественное сознание идей. Русский консерватизм, который официально опирался и отвлеченно мечтал опираться на определенную религиозную веру и национально-политическую идеологию, обессилил и обесплодил себя своим фактическим неверием в живую силу духовного творчества и недоверием к ней. Самый замечательный и трагический факт современной русской политической жизни, указующий на очень глубокую и общую черту нашей национальной души, состоит во внутреннем сродстве нравственного облика типичного русского консерватора и революционера: одинаковое непонимание органических духовных основ общежития, одинаковая любовь к механическим мерам внешнего насилия и крутой расправы, то же сочетание ненависти к живым людям с романтической идеализацией отвлеченных политических форм и партий. Как благородномечтательный идеализм русского прогрессивного общественного мнения выпестовал изуверское насильничество революционизма и оказался бессильным перед ним, так и духовно еще более глубокий и цельный благородный идеализм истинного консерватизма породил лишь изуверское насильничество «черной сотни». Черносотенный деспотизм высших классов и черносотенный анархизм низших классов есть одна и та же сила зла, последовательно выявившаяся в двух

6Î5

==619

ФРАНК СЕМЕН ЛЮДВИГОВИЧ

разных, но глубоко родственных формах и обессилившая в России и истинный духовный консерватизм, и неразрывно с ним связанный истинный либерализм. Единый дух зла и насилия, безверия и материализма в этих двух своих проявлениях вырвал корни народной души из единственной питательной почвы, обеспечивающей живой рост народной силы и жизни, — из слоя подземной творческой духовности — и тем иссушил дух и тело народа, ослабил его внутреннее единство и сделал бессильным перед первой налетевшей на него бурей. И если в настоящий момент вопрос о будущей форме правления в России, поскольку ей суждено воскреснуть, сам по себе имеет не больше значения, чем вопрос о покрое платья, в которое нарядится умирающий на случай своего выздоровления, то — при всей психологической естественности жесточайшей реакции после всего совершившегося — нельзя достаточно подчеркнуть, что смена политически красного черносотенства восстановлением того же черносотенства политически черного оттенка была бы не выздоровлением умирающего, а лишь иною формой прежней смертельной болезни. Правда, народное сознание теперь уже никогда не забудет, что русский консерватизм, что бы ни говорить, некогда создал великое государство, а русский революционизм его быстро загубил. Но оно не забудет и того, что яд этого революционизма был выработан в недрах того же консерватизма через его нравственное разложение и что не только у этого разложившегося консерватизма не оказалось никакого достаточного противоядия, но что, наоборот, все его соки ушли на усиление этого же яда.

Что Россия не возродилась, как все о том мечтали, после революции, а, наоборот, погибла в процессе революции — в связи с сознанием, что начало этой гибели относится все же к эпохе «старого режима»,— этот факт необходимо должен изменить наше господствующее понимание условий и источников народного счастия и несчастия, процветания и крушения государства. Теперь уже неизбежно сознание, что не политические формы жизни, как таковые, определяют добро и зло в народной жизни, а проникающий их живой нравственный Дух народа. (...)

Печатается по: Из глубины. Сб. статей о русской революции. Париж, 1967. С. 311, 313—315, 317—324.

К оглавлению

==620

00.htm - glava44

авксентьев николай дмитриевич

(1878—1943)—один из

лидеров партии эсеров. Дворянин по происхождению. Учился в Германии, в 1910 г. защитил докторскую диссертацию о философии Ф. Ницше. Примыкал к правому крылу партии, защищал легальность и отказ от террора. В период первой мировой войны выдвинул идею о защите России, формировал добровольческие отряды из русских эмигрантов. Участвовал в оборонческих изданиях «За рубежом», «Новости», один из редакторов выходившего в Париже журнала «Призыв». После февральской революции 1917 г. вернулся в Россию, был председателем Исполнительного комитета крестьянских депутатов, министром внутренних дел в июльском правительстве А. Ф. Керенского, накануне Октябрьской революции назначен председателем Временного совета республики (Предпарламента). В 1918 г. после разгона Учредительного собрания перебрался за Урал, был членом «Уфимской директории». В 1919 г. протестовал против принятого IX Советом партии эсеров решения отказаться от вооруженной борьбы с большевиками, заменив ее политической борьбой. Считал эту политику «центра» во главе с В. М. Черновым преступной, самого Чернова — роковым для партии человеком. Один из основателей «Современных записок». С 30-х гг. возглавлял в Париже эмигрантскую масонскую ложу «Северная звезда». В своих политических убеждениях исходил из того, что задачи классовые должны быть подчинены задачам национальным. Национальные интересы воплощены в правовом социальном демократическом государстве, которое должно препятствовать возникновению, и упрочению сепаратных (классовых, групповых) интересов. Большевизм Авксентьев характеризовал как разрушение творческих сил социализма, уничтожение отечества. Единственное условие возрождения России — выдвиже^

==622

АВКСЕНТЬЕВ НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ

ние общенациональных задач на первый план революционного переустройства общества. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

НАЦИОНАЛЬНАЯ ВЛАСТЬ

Задачи классовые должны быть подчинены задачам общенациональным. Так еще в августе прошлого [1917 г.— Сост.] года формулировала свое отношение к государственному строительству левая часть Государственного совещания' в Москве, представлявшая революционную демократию.

Казалось бы, этот лозунг тем легче можно и должно было осуществить, что общенациональные задачи не только не противоречили правильно понятым задачам классовым, а, наоборот, сливались с ними, всецело покрывали их.

В обстановке мировой войны, в тот момент, когда самому существованию государства грозила гибель, когда самостоятельность и цельность России под ударами могучего противника подвергались опасности быть уничтоженными, истинная классовая задача каждого живого класса состояла прежде всего в национальной борьбе, в защите родины, государства. Вне сохранения этих ценностей, этого условия всякого развития самые классовые завоевания покоились бы на песке, были бы временными эфемерными групповыми захватами, которые только вернее и бесповоротнее рыли бы могилу здоровому развитию класса.

К сожалению, и вожди классов не в достаточной мере отдавали себе в этом отчет, не всегда сочетали свои действия с формулой, провозглашенной в Москве. А, еще больше, сами классы не сумели подняться на должную высоту понимания и за случайным и непосредственным не видели необходимого и постоянного. Полагаю, что это можно в той или иной мере сказать о всех классах. Но необходимо признать, что великая историческая ответственность ложится на представителей труда, на нас, представлявших революционную демократию, по тому простому правилу, что спросится много с того, кому много дано. А за революционный год, поистине, многое было дано революционной демократии.

В основе, конечно, лежат не ошибки или нерешительность отдельных партий и руководителей, а стихийная сила развивающихся по собственной логике событий. Но так или иначе — по вине или по беде — групповые аппетиты

==623

АВКСЕНТЬЕВ НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ

возобладали над широкими классовыми задачами, над общенациональным долгом. Появился какой-то сепаратизм государственных и групповых устремлений, и нисходящая линия повела от нации к нациям, группам и даже индивидам. В результате случилось то, что должно было случиться, когда потерян высший критерий. Распад и принижение истинных задач каждого класса привел к распаду и принижению и самого условия здорового развития их: к распаду и унижению государства. Внутри мы докатились до большевизма с его лозунгом «грабь награбленное», с его диким «социализмом» всеобщего разорения и обнищания, разрушения самих творческих основ социализма, с уничтожением производительных сил страны и удушением общественности, с господством преторианских отрядов, в славу истины и справедливости, проносящимся смерчем по стране, а вовне — к самоуничтожению армии во имя личного самосохранения и непосредственных захватов, к беззащитности государства и не встречающему почти никакого сопротивления господству иноземного завоевателя там, где этого ему захочется.

Последние выводы из стихийного процесса революции сделаны, и дальше идти по этому пути некуда. Для русского народа, веками строившего русскую государственность, наступает последний смертный час. Теперь или никогда — никогда для данного по крайней мере поколения, взявшего на свои плечи ответственность за судьбы родины, — пришла пора показать, булат или стекло русский народ: будет ли он раздроблен тяжким млатом, обрушившимся на него, или окрепнет в новой воле, закалится в горниле испытаний и борьбе и выйдет с новой твердостью на широкую дорогу

исторического развития.

Единственное условие возрождения России — постановка общенациональных задач не только во главу революции, но в основу всех действий, всех классов, проникновение ими всей ткани политической и общественной жизни и мысли. Общенациональные задачи—создание национального энтузиазма во имя национальной обороны. Ибо вне энтузиастического делания этого великого

дела Россия не спасется.

Необходимо создать единый национальный фронт. Первый период русской революции — до большевистского переворота — нация, плохо или хорошо, имела свой фронт на рубежах земли, в окопах. Но его не было в стране. На месте национального фронта в тылу — основ ного условия и фронта окопного — была постоянная борьба. неумолкавшие антагонизмы и игра эгоистически групповых

о-

==624

АВКСЕНТЬЕВ НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ

интересов. Именно это и составляло слабость России, вело ее под уклон. В эту брешь просачивалась большевистская демагогия. Здесь она нашла архимедову точку, опершись на которую, она сумела разбить и уничтожить и национальную энергию, и армию, и самое достоинство России. Логически развивая — после своей победы — идею о невозможности общенационального фронта, большевики уничтожили национальную армию и заменили ее своей «советской», «красной», превратив фактически армию народа, по удачному выражению одного из публицистов, в «жандармию» большевистской власти. Теперь — искренно или притворно — они пытаются этой жандармии поставить национальные задачи обороны. Но задача и орган, который должен ее выполнить, стоят всущественном противоречии. Национальное дело может творить только нация. Поэтому, ничего, кроме неудачи, из попытки этой выйти не может, если она даже будет сделана искренно, — ничего, кроме новых потерь и новых разочарований. И жаль тех, которые в этом «отрезвлении» большевиков видят возможность спасения, жаль их усилий и их искреннего патриотизма.

Итак, единая национальная задача — оборона страны, воссоздание государственности. Условие выполнения ее — единый национальный фронт. Это единство национального фронта должно быть закреплено, оформлено, организовано путем создания национальной же власти.

Какой должна быть эта власть по своему составу и строению — по существу вопрос уже второстепенный. Она может быть однородной или коалиционной. Важно и необходимо лишь одно: чтобы она была во всех своих действиях и платформе непререкаемо и несомненно национальной, чтобы как таковую воспринимала ее страна и по ее призыву сомкнула бы свои ряды.

Конечно, всего естественнее мыслить ее коалиционной, ибо тогда она и формально явится как бы отражением коалиции сил в стране.

Но, скажут Некоторые, разве коалиция уже не дискредитировала себя? За истекшие месяцы революции мы имели опыт с коалицией. Не благодаря ли отчасти ее бессилию дошли мы до нашего разбитого корыта?

Несомненно, повторения опыта с коалицией прежнего характера быть не может и не должно. Но коалиционная власть революции оказалась дискредитированной не потому, что идея, положенная в ее основу, была неверна, а потому, что условия, в которых эта идея осуществлялась, были таковы, что уничтожили и самую идею.

бГ5

==625

АВКСЕНТЬЕВ НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ

В самом деле коалиционная власть должна была знаменовать единство платформы всех живых общественных сил. А на самом деле вместо единого правительства получалась группа различных людей, пришедших из различных партий. И каждый член партии, входивший в коалицию, оказывался прежде всего партийным человеком с своей программой, пришедший в правительство как будто осуществлять ее, а не общеправительственные задачи. Но этого мало. Если коалиционному правительству и удавалось иногда обретать настоящее внутреннее единство или если бы это ему удалось, то это ни к чему не приводило и не привело бы при существовании тех настроений и устремлений, которые были в стране. Коалиционное правительство распадалось, оказывалось бессильным по той же причине, по которой распадался, оказывался бессильным и наш окопный фронт: единству его не на что было опереться в стране, ибо там этого единства не существовало. Партия и группы посылали в коалиционное правительство своих представителей для единой и совместной работы, для проведения общей платформы, как бы подтверждая этим, что такая общая платформа возможна и необходима. А в то же время в стране продолжали борьбу друг с другом, противясь соглашениям и общим действиям. И коалиционное правительство со своей общей платформой повисало в воздухе, не имея твердой опоры в стране, не встречая настоящей поддержки ни с той, ни с другой стороны и критикуемое всеми.

Но не даром прошел год революции, не даром имели мы большевистский опыт «классовой» власти, не даром Россия разложилась внутри и унижена и порабощена извне. Такие уроки не проходят бесследно. Сознание необходимости единого национального фронта теперь внедряется и входит в умы не на митингах и в статьях, а в суровой жизни, с каждым часом, каждым новым фактом этой жизни. Национальная задача повелительно ставится перед каждым, и национальная власть, опирающаяся на общенародный подъем, на стремление к возрождению единой, новой России, встретит иную обстановку, иную почву, иное отношение.

Двуединый лозунг должен быть провозглашен этой властью: национальная оборона и возрождение и укрепление народовластия. Через возрождение народовластия к национальной обороне и через организацию этой обороны к народовластию. Возрождение России возможно лишь этим двуединым путем. И оно будет, ибо летаргия народа — не смерть, а от летаргии мы видим первые признаки пробуждения.

о-

==626

00.htm - glava45

адоратский владимир викторович

(1878—1945) — теоретик и историк марксизма-ленинизма. Окончил юридический факультет Казанского университета. С 1904 г. начал работать в организациях Российской социал-демократической партии. Большевик. В 1905 г. арестован, выслан в Астраханскую губернию. После ссылки жил главным образом за границей. С 1918 г. вел просветительскую работу. С 1928г.—член дирекции Института Ленина, в 1931 —1939 гг.— директор Института Маркса — Энгельса — Ленина; одновременно руководил Институтом философии АН СССР. Академик АН СССР (с 1932 г.). Свою научную деятельность посвятил вопросам теории и истории марксизма, изданию сочинений К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина. Теоретические интересы Адоратского сосредоточивались на проблемах государства, власти. Он различал юридическое и политическое понимание феноменов государственности и государственной власти. Считал, что право и государство — абстрактные категории юриспруденции и политики, а реальность, соответствующая этим понятиям, есть «власть, вооруженная сила». Вслед за А. А. Богдановым придавал большое значение институционализации в государственных формах идеи организации, изначально присутствующей в сознании и психологии масс. Он подчеркивал, что государство (идея и реальность) есть организация власти, хотя значительная часть организационных задач жизни общества лежит вне границ сознательного властного руководства. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==628

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

О ГОСУДАРСТВЕ

(К вопросу о методе исследования)

Глава первая

НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОСТЬ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ВОПРОСА О ГОСУДАРСТВЕ

(...) Причина всех ошибок признанных авторитетов в государственной науке, причина их беспомощности в суждениях о явлениях политической жизни, которые, казалось бы, более всего входят в круг именно их компетенции и о которых у них должны бы иметься наиболее правильные и ясные понятия, причина этого — незнакомство признанных авторитетов государственной науки с действительной жизнью обществ, совершенно неправильное представление о сущности общественного процесса. Действительность заслонена от них идеей — абстракцией (...) И эту-то бледную абстракцию, это слабое, неполное, мало похожее на подлинную действительность отражение действительности, ее идеологическое отражение специалисты государственной теории принимают за самую жизнь, за подлинную действительность. На самом же деле неоспоримым фактом является то, что жизнь гораздо сложнее бледной юридической абстракции, во власти которой неизменно находятся почти все специалисты-государствоведы. (...)

Вывести науку о государстве из этого тупика можно лишь одним путем. Вместо пережевывания абстракций, принятых за действительность, изучать жизнь действительных обществ во всей ее полноте и на этом основании стараться понять политическую жизнь — жизнь государства, т. е. отношения господства, организации власти в ее фактической сущности и идеи о власти, какие имеют обращение в самой этой организации и в остальном обществе. (...)

62"5

==629

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

(...) Правовые идеи — это идеология*, а не теория общества.

А эти идеи именно являются единственным предметом

занятий юриста**. Тем же идеологическим характером отличается и понятие государства. (...)

Правовые идеи всегда заняты взаимными отношениями людей. Если правовые нормы говорят нам о тысячах неодушевленных предметов, то только в той мере, в какой эти предметы играют роль в людских отношениях.

Кроме того, правовая идея отличается еще тем, что она всегда занята не тем, что есть, а тем, что должно быть. Роль, которую играют правовые идеи, заключается в том, что они служат руководством для людей, проводящих их в жизнь, руководством, как надо формировать известные социальные

отношения. (...)

Итак, право как идеология — это идеи о должном в области общественных отношений. Но не надо думать, что право охватывает всю общественную жизнь в целом, что оно заглядывает во все уголки человеческих отношений. Нет, оно ограничивается лишь отношениями, благодаря различным обстоятельствам в разное время возбуждающими к себе интерес права, отношениями, возбуждающими столкновение и борьбу. Пункты, которых право касается, выдвинуты особенностями общественных отношений. В частности, государственное право знает далеко не все политические отношения, и нам придется еще увидеть, что как раз наиболее важное

в политике иррелевантно для юриста.

Кроме того, правовая идея, порожденная жизнью и, следовательно, отразившая жизнь, никогда не дает отражения, верного действительности этой жизни. Идея права —

Под идеологией мы разумеем систему идей, утерявших сознание своего земного происхождения. Идеолог занимается своими идеями как самостоятельными сущностями. По его представлению, эти идеи развиваются независимо, подчиняются только их собственной особой

закономерности. (...)

* Во избежание какого бы то ни было недоразумения в вопросе о том, что мы, собственно, критикуем в праве и в юристе, следует отметить, что мы отрицаем не право вообще, а право как научное познание действительности, .не юриста как идеолога, а юриста как теоретика общества (...). Пока существует явление, породившее идеологическое представление о современном государстве, — явление эксплуатации непосредственных производителей собственниками средств производства, до тех пор будут существовать идеологи и юристы как необходимые персонажи практической жизни.

оЗО

К оглавлению

==630

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

практическая идея — совершенно не обладает теоретическими свойствами верности и точности. У юристов вы встретите и человека, но лишь в виде субъекта прав, и действия человека, но как юридические действия, и волю, но как лишь юридическое волеизъявление, т. е. не всякую волю, но только такую, которая релевантна для юриста. Все это абстрактно, схематично и является лишь бледным отражением живой действительности. Мир юриста — это особый мир, где все застыло, тогда как в действительности все движется и меняется. Юрист знает состояния, в действительности же существуют процессы.

Вот эти два качества правовой идеологии, ее неполнота по отношению к предмету, составляющему ее содержание, — к общественным отношениям людей и ее неадекватность действительности этих отношений, и заставляют нас настаивать на той мысли, что идеи юриста не имеют ничего общего с идеями ученого, теоретика. Ведь от теоретических идей мы требуем как раз тех двух качеств, каких не хватает праву. (...)

Юрист, занятый вопросами государственного права и утверждающий, что юридическое понятие государства и есть единственное действительно научное и т. д., занимается явлениями из области политической жизни (не явлениями, собственно, а идеями, но для юриста этого противоречия не существует, т. к. вне идей никаких явлений общественной жизни он не признает).

Но вот имеется целый ряд фактов, чрезвычайно важных для политической жизни. Эти факты относятся к политике, к государству, к властвованию, а для юриста они иррелевантны, т. к. право о них не знает, о них молчит. Оценивало ли русское государственное право весь вес и всю роль «съезда объединенного дворянства». Фактически в руках этого учреждения был суверенитет. Но право о нем ничего не знало. Для юриста потому это учреждение было иррелевантно. Как же можно говорить о научности юридического познания государства, когда такой важный факт политической жизни не находит себе в нем отражения? Ни в ком не возбуждает сомнений то положение, что сущность государства — это власть. А юрист ничего не знает об этой действительной власти.

Ясно, что государственная жизнь, политическая жизнь, имеет свое особенное и независимое течение, далеко не вполне умещающееся в голове юриста, и что поэтому об исчерпывающей полноте юридического понятия государства, а следовательно, и о научности его говорить не

63"1

==631

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

приходится. Благодаря недостаткам права — того материала, которым занимается юрист,— он роковым образом осужден на повторение, развитие и сохранение всех ошибок

и аббераций. (...)

Суверенитетом наделяется государство, конструированное как личность. Но изображает ли это правильно действительную власть? Есть ли это подлинная действительность? Нисколько. Это лишь образ, способный действительность не

изобразить, а лишь затемнить.

К нему и нельзя подходить с теоретической меркой, ибо это практический принцип как и другие, того же порядка, как, например, принцип народного суверенитета, они имеют огромное значение для построения государственного плана и в качестве лозунга политической борьбы за то или иное изменение существующего, и в качестве действующего принципа для исполнителей государственной организации.

Но тут принцип не научная теория, а орудие действия. Очень важно, чтобы государственный строй был осуществляем людьми, руководящимися принципом народного суверенитета. Но эта идея совершенно неадекватно выражает действительные отношения общественной жизни. (...)

Неприкрытый реакционный смысл принципа суверенитета государства настолько ясен, что возбуждает недовольство среди либеральных юристов-государствоведов, им эта открытая реакционность неприятна, не оттого, что она реакционна, а оттого, что она открыта. (...)

Право и государство вовсе не представляют из себя самостоятельных сущностей. Понятия о них, существующие в головах юристов и практических деятелей, — это идеи, являющиеся лишь звеньями в цепи своеобразного процесса

общественной жизни.

Самое же явление, которое скрывается под этой идеей, под этой видимостью, есть власть, вооруженная сила.

Сущность государства есть, следовательно, насилие, вооруженное завоевание. Так говорит Гумплович, уяснивший себе, что для того, чтобы понять, что такое государство, надо выйти из привычного круга идей и, главное, из этой самой идеи государства и найти в действительной общественной жизни явление, которое можно было бы считать субстратом этой идеи. И вот явление это, по его мнению, вооруженная сила.

Но на этом остановиться тоже нельзя, т. к. сила есть

лишь средство, не она, следовательно, является решающей. Не вооруженное насилие является причиной политического господства, не оно является и целью его. Причина, которая

о-

==632

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

вызывает к жизни политическую организацию общества, есть распадение его на классы, вызванное ростом производительных сил. Действие, ради которого главным образом и существует политическая организация, — это содействие и поддержка эксплуатации в том виде, в каком она устанавливается господствующим в обществе способом производства и соответствующим классовым строением общества. Представления о праве и государстве — это только идеи, абстракции, которые отражают сложные и запутанные явления общественной жизни. (...)

(...) Дело в том, что государство—это организация людей и с этой своей стороны есть явление из области психической жизни. Без идей организация, которую надо понимать как согласованные совместные действия людей, находящихся в определенных отношениях друг к другу, не может существовать. Отсюда необходимость и важное значение организационных идей, отсюда вся важная роль человека, занятого их развитием.

Но организация эта своеобразна, и ее отличительные черты обусловливают особенность ее идейного имущества. Эта организация своим сознательным руководством охватывает не всю жизнь общества, она не исчерпывает собой всей общественной жизни. Это организация только власти, а не производства. Важнейшая же и решающая часть общественной жизни — задача материального общественного производства — остается вне пределов действия этой организации, вне сознательного руководства.

Но хотя в действительности политическая организация далеко не исчерпывает собой всей общественной жизни, она все же в своем сознании претендует на исчерпывающее значение.

Хотя организация эта подчинена слепой необходимости, которая какими-то стихийными процессами ломает старые, отживающие организации власти и вырывает из рук прежних властителей бразды правления, но ей, этой организации власти, кажется, что она сознательно руководит общественным процессом.

Хотя эта организация является вторичным явлением, вызванным причинами изменений в производстве — именно ростом производительных сил, но она склонна считать себя главной и основной причиной всего общественного развития.

Хотя власть редко имеет самостоятельное значение и есть лишь орудие классового господства, а государство

63"5

==633

АДОРАТСКИЙ ВЛАДИМИР ВИКТОРОВИЧ

вообще существует ради экономических интересов, но она вечно обнаруживает стремление выказывать и считать себя

самоцелью.

Словом, идея об этой организации обособляется, суб-

станциируется и представляет действительные отношения в обратном виде, не так как они существуют на самом деле.

И понимание сущности общественного единства как политического единства упрочивается тем более, что иному пониманию общества благодаря разорванности его и противоречиям в нем, благодаря сложности и запутанности отношений в нем до известного момента нет места. (...)

Печатается по: Адоратский В. О государстве (К вопросу о методе исследования). М, 1923. С. 7—13, 18—19, 28—29, 32—33, 38—39, 50—52, 87, 89, 90.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Адоратский В. Об идеологии//Под знаменем марксизма. 1922. № 11—12; Он же. Научный коммунизм К. Маркса. М., 1925; Он же. О ленинских выпусках по вопросу о государстве// Большевик. 1930. № 10.

==634

00.htm - glava46

алексеев николай николаевич

(1879—1964) —философ, историк и теоретик права, один из идеологов евразийства. В 1906 г. окончил Московский университет. В 1908—1910гг. стажировался в Гейдельберге, Берлине, Париже. В 1912—1917гг.— профессор права в Москве, в 1922—1931 гг.—в Праге и Берлине, в 1931—1948гг. преподавал в Страсбурге, Белграде, а с 1948г.—в Женеве. Алексеев сыграл значительную роль в разработке государственно-правового учения евразийства — идейно-политического течения в русском зарубежье 20—30-х гг., выдвинувшего свою философско-историческую и социально-политическую версию русской идеи: своеобразие культурной и общественной судьбы России определяется особенностями ее существования как органического синтеза элементов Запада и Востока. Алексеев видел основную задачу евразийской политики в «практической организации жизни и мира» посредством государства. Евразийский государственный строй определяется им как идеократия. Ее задачи: организация жизни особого мира «Россия — Евразия» и эмансипация трудящихся. Средство к их осуществлению — построение государственно-частной системы хозяйствования. Частные компоненты хозяйствования служат росту благосостояния, поэтому предприниматели есть не класс, а профессия, имеющая функциональное значение для евразийского общества. Целью социальной политики должно быть не искоренение социальных различий, а оптимальное управление теми процессами, которые порождают дифференциацию социума. Управление человеческим обществом — задача надклассового государства. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==635

АЛЕКСЕЕВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

ТЕОРИЯ ГОСУДАРСТВА: ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВОВЕДЕНИЕ, ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ

Отдел третий ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИДЕАЛ

Глава I

ПРОБЛЕМА УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ ГОСУДАРСТВА

(...) Теоретическое государствоведение, конечно, не призвано к тому, чтобы построить какой-нибудь конкретный план совершенного государственного строя, но никакая другая область знания не может решить общего вопроса о том, в каком смысле можно говорить о государственном идеале и к нему стремиться. Вопрос этот не разрешается практической политикой, но ею предполагается. Многие заблуждения политики происходят оттого, что она не относится к названному вопросу критически, что она ставит перед собою такие цели, которые не совместимы с ценностной природой государства и из нее ни в коем смысле не вытекают. Чтобы определить эту ценностную природу государства и соразмерные ей, направленные на государственное усовершенствование цели, для этого должна быть поставлена особая критическая проблема, разрешение которой доставит общие принципы для построения возможного в пределах практической политики конкретного государственного идеала.

Недостаточной постановкой такой критической проблемы объясняется коренящаяся в глубокой древности и широко распространенная доныне вера в то, что в пределах земных государственных форм может быть достигнуто конечное царство земного блаженства, последний идеал земной общественной жизни. Идейные корни этой «утопии земного рая», мыслимой в образе земного государства, лежат в древних языческих представлениях о государстве, как о самом совершенном человеческом обществе. Воззрения эти, одинаково

о-

==636

АЛЕКСЕЕВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

свойственные Востоку и Западу, владели человечеством в течение целых тысячелетий и определяли политические судьбы целых народов и культур. Причем в истории можно различать два аспекта этих воззрений — консервативный и революционный. Первый абсолютизирует и идеализирует существующие государственные учреждения, считая их непосредственным отражением совершенного Божественного порядка. Классическим образцом такого рода идей можно считать учение Конфуция, которое на долгое время стало официальной философией срединной империи. Для Конфуция, так же как и для Гегеля, существующее государство есть выражение самой абсолютной идеи, воплощение на земле царства абсолютного добра. В той или иной степени подобный взгляд на государство был свойственен всем языческим представлениям о монархии, как о Божественном установлении, отражающем в себе черты владычества верховного начала в мире. В своеобразной формулировке мы находим его в античной классической политике, у Платона и Аристотеля, для которых власть государства была проявлением общего космического порядка власти и подчинения. (...) Воззрения эти переходят и в христианскую политику, для которой власть государства зачастую была также проявлением общего космического порядка власти и подчинения. «Мир тела,—говорил Августин,—есть упорядоченное расположение частей... Мир государства — упорядоченное относительно управления и повиновения согласие граждан». (...) Это учение об универсальном порядке, изображающее весь мир как некое универсальное

государство, послужило основой всей средневековой политики. (...)

Параллельно с этой абсолютизацией существующих государственных форм развивается и революционный миф о преображенном и достигшем полного совершенства государстве будущего. В истоках своих он часто связан с другим, противоположным по смыслу мифом — с мифом о когда-то потерянном земном рае, о каких-то старых формах общественной жизни, которым свойственно было ныне утраченное блаженство. (...) В позднейшей европейской философии учения естественного права превращают воззрения на государство, как на проявление Божественного порядка, из консервативных в революционные. С существующего государства снимаются черты абсолютного совершенства, но зато они переносятся на государство будущего. Отныне политическая мысль западного человечества безраздельно увлеклась одной идеей — идеей построения посредством разума

63"?'

==637

АЛЕКСЕЕВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

такого будущего государства, которое отвечало бы всем требованиям Божественной и естественной справедливости. (...) С развитием светского просвещения в 17 и 18 веках... на место идеи Божественного града выступил идеал чисто земного благополучия и счастья. Но с прежней силой западное человечество верило в то, что состояние это достижимо путем организации совершенных политических форм. Кульминационного пункта своего такая вера достигла в период французской революции. Вдохновлявшие эту революцию философские и политические учения построены были на безусловном убеждении, что, разрешив политический вопрос, свергнув монархию и водворив республику, призванную осуществить идеалы земной свободы, равенства и братства, человечество достигнет ступеней некоторого высшего, конечного блаженства. Это был своеобразный политический миф, который произвел великие потрясения на земле и привел к установлению новейших демократических государств. Господство его померкло в тот момент, когда политический идеал революции из мечты превратился в действительность. Тогда обнаружилось, что демократическая республика, неся человечеству некоторые несомненные ценности, как, например, укрепление идеи права личности, далека от совершенства уже по одному тому, что не разрешает экономической Проблемы, не дает человеку хлеба. Вместе с тем рушилась и питающая эту революцию идея экономического либерализма, согласно которой наибольшая экономическая свобода индивидуума, полное обнаружение личного эгоизма, приводит в конце концов общество к наибольшему благополучию. (...) Так политический миф стал сменяться мифом социальным, социалистическим. Социализм был объявлен той системой, которая способна привести человека к окончательному блаженству. Утопия земного рая отныне обрела социалистические очертания.

Государство, как и все, принадлежащее к человеческому миру, является феноменом смешанным, промежуточным, серединным: философское умозрение не может не открыть в нем некоторых абсолютных черт, научный же опыт заставляет смотреть на него, как на учреждение природное, земное, чисто относительное. Государство живет и действует идеей авторитета, причем вдохновляющим началом является религиозный и этический идеал. (...)

Стоит только уничтожить земное государство, на месте его возникает такая бездна произвола и насилия, такие ужасы «войны всех против всех», по сравнению с которыми весь аппарат государственного принуждения с его пресловутыми

==638

АЛЕКСЕЕВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

штыками и тюрьмами покажется просто раем. И э^° ^не ^естьголые теоретические рассуждения, об этом свидет'?·'¹¹'⁰™^¹" повседневный исторический опыт. Опыт этот не Ρ³³ ^лпережит в течение человеческой истории, в oco¹'⁰™⁰⁰™ в эпохи революций. Результаты его не раз были фо^У"™?⁰ ваны политиками. (...)

С точки зрения [христианских] воззрений, госУ^Р⁰™⁰есть учреждение, могущее возникнуть только в т^ ^MИP^e который испорчен в своем существе, в котором Зл° ^ПP^ИOрело характер субстанциональный. В пределах д^Д⁰⁰¹¹⁰¹'⁰мира государство необходимо, но необходимость ^^а ^чист0природная, а не эйдетическая или логическая. (...)

Так падает попытка абсолютизации существуй¹¹⁰¹"¹ ^г0 сударственных форм и положительных государстве^¹¹¹^ У⁰ тановлений, возведенных на степень учреждений Бо^⁰¹^" ного порядка. Но тем самым должна пасть и вера в ^^озмож ность государственной утопии будущего — в возм^¹¹⁰⁰^ превращения несовершенных исторических государ^^8011111^ установлений в состояние полного совершенства, ^^{сколък0}вообще невозможно в нашем относительном мир^ ^достигнуть состояния абсолютного физического или ду^⁰⁸"⁰¹^⁰блаженства, настолько призрачной и невыполнимой ^^{вляется}мечта о преобразовании государства в какой-то зем^⁰¹¹ Р³¹¹ Существующие государственные формы бесспорны ^^^У¹ быть улучшены, и должно всеми силами стремит!^ ^к ^ихулучшению, однако процесс этот никогда не достигав ^коне4 ной стадии полного совершенства. Утопия земного ^^ая ^естьодин из вреднейших мифов, который владел челове^⁶⁰™⁰¹¹¹¹и от которого оно должно, наконец, освободиться, г· ^счастью, западное человечество, по-видимому, постепенны "Р¹"⁰" дит к развенчанию этого мифа, как это прекрасно ^^10казалв своей книге «Об общественном идеале» П. И. Новг^Р ^цев На место политической алхимии, верящей в быстрое ХЧ^аР^ щение царства необходимости в царство свободы, в^ -^пют трезвые требования практической политики, cTpeiv^^⁰ ^як постепенному улучшению отдельных сторон госуд^Р⁰™

ной жизни путем напряженной и трудной обыденной ^^а ^оть1· Политика из своего мифического периода переходит" ^пo"^ви" димому, в реалистический и научный.

Печатается по: Алексеев Н. ^'судаогосударства: теоретическое с устствоведение, государствен^ ^дд дд. ройство, государственный wf· риж, 1931. С. 156—177, 179.

==639

00.htm - glava47

сталин (джугашвили) Иосиф виссарионович

(1879—1953). Родился

в г. Гори Тифлисской губернии. В 1893 г. окончил духовное училище в Гори и поступил в тифлисскую духовную православную семинарию. С 1898 г.— член тифлисской организации российской социалдемократической рабочей партии. В 1912 г. заочно кооптирован в члены ЦК и в Русское бюро ЦК РСДРП. Неоднократно подвергался арестам и ссылкам. После февральской революции вернулся из ссылки в Петербург, введен в Бюро ЦК РСДРП (б) и в редакцию «Правды». Был одним из руководителей Октябрьской революции. На II Всероссийском съезде Советов избран членом ВЦИК и утвержден наркомом по делам национальностей (1917—1922гг.). Одновременно с 1919г.—нарком государственного контроля, с 1920г.—нарком Рабоче-Крестьянской инспекции. С апреля 1922 г.— Генеральный секретарь ЦК партии большевиков, а с 1925 г.—член президиума Исполкома Коминтерна. С 1941 г.—председатель Совнаркома (в 1946—1953гг.—Совет министров). В годы Великой Отечественной войны — председатель Государственного Комитета Обороны (ГКО) и Верховный главнокомандующий вооруженными силами СССР. В теоретических работах Сталин большое внимание уделял разработке национального вопроса, популяризации ленинизма. При этом он существенно искажал важные положения марксистского и ленинского учения, подчинял их прагматическим целям своей политики. С именем Сталина связан отказ от гуманных принципов созидания нового общества, утверждения так называемого сталинизма — режима с присущими ему тоталитаристскими, антидемократическими тенденциями, репрессиями и т. п. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==641

СТАЛИН ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ

ОБ ОСНОВАХ ЛЕНИНИЗМА

Лекции, читанные в Свердловском университете

(...) Ленинизм есть марксизм эпохи империализма и пролетарской революции. Точнее: ленинизм есть теория и тактика пролетарской революции вообще, теория и тактика диктатуры пролетариата в особенности. Маркс и Энгельс подвизались в период предреволюционный (мы имеем в виду пролетарскую революцию), когда не было еще развитого империализма, в период подготовки пролетариев к революции, в тот период, когда пролетарская революция не являлась еще прямой практической неизбежностью. Ленин же, ученик Маркса и Энгельса, подвизался в период развитого империализма, в период развертывающейся пролетарской революции, когда пролетарская революция уже победила в одной стране, разбила буржуазную демократию и открыла эру пролетарской демократии, эру Советов.

Вот почему ленинизм является дальнейшим развитием

марксизма.

Отмечают, обычно, исключительно боейой и исключительно революционный дух ленинизма. Это совершенно правильно. Но эта особенность ленинизма объясняется двумя причинами: во-первых, тем, что ленинизм вышел из недр пролетарской революции, отпечаток которой он не может не носить на себе; во-вторых, тем, что он вырос и окреп в схватках с оппортунизмом II Интернационала, борьба с которым являлась и является необходимым предварительным условием успешной борьбы с капитализмом. Не следует забывать, что между Марксом и Энгельсом, с одной стороны, и Лениным — с другой, лежит целая полоса безраздельного господства оппортунизма II Интернационала, беспощадная борьба с которым не могла не составить одной из важнейших задач

ленинизма.

IV ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА

Из этой темы я беру три основных вопроса: а) диктатура пролетариата, как орудие пролетарской

революции;

==642

СТАЛИН ИОСИФ ВИССАРИОНОВИЧ

б) диктатура пролетариата, как господство пролетариата над буржуазией; в) Советская власть, как форма диктатуры пролетариата.

1) Диктатура пролетариата, как орудие пролетарской революции. Вопрос о пролетарской диктатуре есть прежде всего вопрос об основном содержании пролетарской революции. Пролетарская революция, ее движение, ее размах, ее достижения облекаются в плоть и кровь лишь через диктатуру пролетариата. Диктатура пролетариата есть орудие пролетарской революции, ее орган, ее важнейший опорный пункт, вызванный к жизни для того, чтобы, во-первых, подавить сопротивление свергнутых эксплуататоров и закрепить эти достижения, во-вторых, довести до конца пролетарскую революцию, довести революцию до полной победы социализма. (...)

(...) Для этого необходимо выполнить по крайней мере три главные задачи, встающие перед диктатурой пролетариата «на другой день» после победы: а) сломить сопротивление свергнутых и экспроприированных революцией помещиков и капиталистов, ликвидировать все и всякие их попытки к восстановлению власти капитала; б) организовать строительство в духе сплочения всех трудящихся вокруг пролетариата и повести эту работу в направлении, подготовляющем ликвидацию, уничтожение классов; в) вооружить революцию, организовать армию революции для борьбы с внешними врагами, для борьбы с империализмом. (...)

2) Диктатура пролетариата, как господство пролетариата над буржуазией. Уже из сказанного видно, что диктатура пролетариата не есть простая смена лиц в правительстве, смена «кабинета» и пр., с оставлением в неприкосновенности старых экономических и политических порядков. (...) Диктатура пролетариата есть не смена правительства, а новое государство, с новыми органами власти в центре и на местах, государство пролетариата, возникшее на развалинах старого государства, государства буржуазии. (...)

3) Советская власть, как государственная форма диктатуры пролетариата. Победа диктатуры пролетариата означает подавление буржуазии, слом буржуазной государственной машины, замену буржуазной демократии демократией пролетарской. (...)

Этой новой формой организации пролетариата являются Советы.

==643

СТАЛИН ИОСИЮаВИСОАРИОНОВИЧ

В чем состоит сила Советов в сравнении со старыми

формами организации?

В том, что Советы являются наиболее всеобъемлющими

массовыми организациями пролетариата, ибо они и только они охватывают всех без исключения рабочих.

В том, что Советы являются единственными массовыми организациями, которые объединяют всех угнетенных и эксплуатируемых, рабочих и крестьян, солдат и матросов, и где политическое руководство борьбой масс со стороны авангарда масс, со стороны пролетариата, может быть осуществлено ввиду этого наиболее легко и наиболее полно.

В том, что Советы являются наиболее мощными органами революционной борьбы масс, политических выступлений масс, восстания масс, органами, способными сломить всесилие финансового капитала и его политических придатков.

В том, что Советы являются непосредственными организациями самих масс, то есть наиболее демократическими и, значит, наиболее авторитетными организациями масс, максимально облегчающими им участие в устройстве нового государства и в управлении последним и максимально развязывающими революционную энергию, инициативу, творческие способности масс в борьбе за разрушение старого уклада, в борьбе за новый, пролетарский уклад.

Советская власть есть объединение и оформление местных Советов в одну общую государственную организацию, в государственную организацию пролетариата, как авангарда угнетенных и эксплуатируемых масс и как господствующего класса,— объединение в Республику Советов. (...)

Вот почему Советская власть является новой формой государственной организации, принципиально отличной от старой, буржуазно-демократической и парламентской формы, новым типом государства, приноровленным не к задачам эксплуатации и угнетения трудящихся масс, а к задачам полного их освобождения от всякого гнета и эксплуатации, к задачам диктатуры пролетариата.

Ленин прав, говоря, что с появлением Советской власти «эпоха буржуазно-демократического парламентаризма кончилась, началась новая глава всемирной истории: эпоха пролетарской диктатуры».

В чем состоят характерные черты Советской власти? В том, что Советская власть является наиболее массовой и наиболее демократической государственной организацией из всех возможных государственных организаций в условиях существования классов... (...)

о-

==644

Р ? ! ЯСТАЛИН ИОСЮ^ВИССАРИОНОВИЧ

В том, что Советская власть является наиболее интернационалистской из всех государственных организаций классового общества, ибо она, разрушая всякий национальный гнет и опираясь на сотрудничество трудящихся масс различных национальностей, облегчает тем

самым объединение этих масс в едином государственном союзе.

В том, что Советская власть, по самой своей структуре, облегчает дело руководства угнетенными и эксплуатируемыми массами со стороны авангарда этих масс, со стороны пролетариата, как наиболее сплоченного и наиболее сознательного ядра Советов. (...)

В том, что Советская власть, объединяя законодательную и исполнительную власти в единой организации государства и заменяя территориальные выборные округа производственными единицами, заводами и фабриками, — непосредственно связывает рабочие и вообще трудящиеся массы

с аппаратами государственного управления, учит их управлению страной.

В том, что только Советская власть способна избавить армию от подчинения буржуазному командованию и превратить ее из орудия угнетения народа, каким она является при буржуазных порядках, в орудие освобождения народа от ига буржуазии, своей и чужой. (...)

В том, что только советская форма государства, привлекающая массовые организации трудящихся и эксплуатируемых к постоянному и безусловному участию в государственном управлении, способна подготовить то отмирание государственности, которое является одним из основных элементов будущего безгосударственного, коммунистического общества.

Республика Советов является, таким образом, той искомой и найденной, наконец, политической формой, в рамках которой должно быть совершено экономическое освобождение пролетариата, полная победа социализма.

Парижская Коммуна была зародышем этой формы.

Советская власть является ее развитием и завершением.

(...)

Печатается по: Сталин И. В. Вопросы ленинизма. Издание 11-е. М., 1953. С. 26—27, 29—31, 33—36.

==645

00.htm - glava48

троцкий (бронштейн) лев давидович

(1879—1940) — революционер, политический деятель, публицист. С 1897г.—в социал- демократическом движении. Участвовал в создании Южнорусского рабочего союза. На II съезде РСДРП примкнул к меньшевикам, отошел от них в 1904 г. Участник революции 1905—1907 гг. в России, председатель Петербургского Совета. После февральской революции 1917 г. вернулся из эмиграции в Петроград. Официально присоединился к большевикам в августе 1917 г., по предложению большевистской фракции избран председателем Петроградского Совета. Один из руководителей и организаторов Октябрьского вооруженного восстания. В первом советском правительстве — нарком иностранных дел. В 1918—1924 гг.— наркомвоенмор и председатель Реввоенсовета. Выступал за развитие государственной централизации, за огосударствление профсоюзов. В марте 1923 г. начал критику бюрократизации партии. В 1925 г. выступил против проводимого Сталиным курса на построение социализма в одной, отдельно взятой стране. В 1926 г. исключен из политбюро, выведен из состава ЦК. В январе 1928 г. выслан в Алма-Ату, в 1929 г.— за пределы СССР. В 1932 г. лишен советского гражданства. В 1937 г. ему было предоставлено политическое убежище в Мексике. С июля 1929 г. издавал «Бюллетень оппозиции», подвергая критике бюрократический абсолютизм сталинизма в СССР. Организовал (1938) IV Интернационал. (Тексты подобраны 3. М. Зотовой.)

==647

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ. ДВИЖУЩИЕ СИЛЫ РЕВОЛЮЦИИ

6. ПРОЛЕТАРСКИЙ РЕЖИМ

Достигнуть власти пролетариат может, только опираясь на национальный подъем, на общенародное воодушевление. Пролетариат вступит в правительство как революционный представитель нации, как признанный народный вождь в борьбе с абсолютизмом и крепостным варварством. Но, став у власти, пролетариат откроет новую эпоху — эпоху революционного законодательства, положительной политики, — и здесь сохранение за ним роли признанного выразителя нации вовсе не обеспечено. Первые мероприятия пролетариата — очистка авгиевых конюшен старого режима и изгнание их обитателей — встретят деятельную поддержку всей нации, что бы ни говорили либеральные кастраты о прочности монархических предрассудков народных масс.

Политическая расчистка будет дополняться демократической реорганизацией всех общественных и государственных отношений. Рабочему правительству придется — под влиянием непосредственных толчков и запросов — вмешиваться решительно во все отношения и явления...

Первым делом оно должно будет вышвырнуть вон всех запятнавших себя народною кровью из армии и администрации, распустить или раскассировать наиболее запятнавшие себя преступлением против народа полки. Эту работу необходимо будет выполнить в первые же дни, то есть задолго до того, как возможно будет провести систему выборного и ответственного чиновничества и приступить к организации народной милиции. Но ведь на этом дело не остановится. Перед рабочей демократией немедленно предстанут: вопрос о норме рабочего времени, аграрный вопрос и проблема безработицы.

Несомненно одно. Каждый новый день будет углублять

политику пролетариата у власти и все более и более определять ее классовый характер. И вместе с тем будет нарушаться революционная связь между пролетариатом и нацией, классовое расчленение крестьянства выступит в политической форме, антагонизм между составными частями будет расти в той мере, в какой политика рабочего правительства будет самоопределяться и из общедемократической становиться

классовой.

о-

==648

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

Если отсутствие сложившихся буржуазно-индивидуалистических традиций и антипролетарских предрассудков у крестьянства и интеллигенции и поможет пролетариату стать у власти, то, с другой стороны, нужно принять во внимание, что это отсутствие предрассудков опирается не на политическое сознание, а на политическое варварство, на социальную неоформленность, примитивность, бесхарактерность. А все это такие свойства и черты, которые никоим образом не могут создать надежного базиса для последовательной активной политики пролетариата.

Уничтожение сословного крепостничества встретит поддержку всего крестьянства, как тяглового сословия. Пооходно-прогрессивный налог встретит поддержку огромного большинства крестьянства; но законодательные меры в защиту земледельческого пролетариата не только не встретят такого активного сочувствия большинства, но и натолкнутся на активное сопротивление меньшинства.

Пролетариат окажется вынужденным вносить классовую борьбу в деревню и, таким образом, нарушать ту общность интересов, которая, несомненно, имеется у всего крестьянства, но в сравнительно узких пределах. Пролетариату придется в ближайшие же моменты своего господства искать опоры в противопоставлении деревенской бедноты деревенским богачам, сельскохозяйственного пролетариата — земледельческой буржуазии. Но если неоднородность крестьянства представит затруднения и сузит [пределы] пролетарской политики, то недостаточная классовая дифференциация крестьянства будет создавать препятствия внесению в крестьянство развитой классовой борьбы, на которую мог бы опереться городской пролетариат. Примитивность крестьянства повернется к пролетариату своей враждебной стороной.

Но охлаждение крестьянства, его политическая пассивность, а тем более активное противодействие его верхних

слоев не смогут остаться без влияния на часть интеллигенции и на городское мещанство.

Таким образом, чем определеннее и решительнее будет становиться политика пролетариата у власти, тем уже будет под ним базис, тем зыбче будет почва под его ногами. Все это крайне вероятно, даже неизбежно.

Две главные части пролетарской политики встретят противодействия со стороны союзников: это коллективизм и интернационализм...

Мелкобуржуазный характер и политическая примитивность крестьянства, деревенская ограниченность кругозора,

==649

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

оторванность от мировых политических связей представят страшное затруднение для упрочения революционной политики пролетариата у власти.

Представлять себе дело так, что социал-демократия

входит во Временное правительство, руководит им в период революционно-демократических реформ, отстаивая их наиболее радикальный характер и опираясь при этом на организованный пролетариат, и затем, когда демократическая программа выполнена, социал-демократия выходит из выстроенного ею здания, уступая место буржуазным партиям, а сама переходит в оппозицию и, таким образом, открывает эпоху парламентарной политики, — представлять себе дело так значило бы компрометировать саму идею рабочего правительства. И не потому, что это «принципиально» недопустимо — такая абстрактная постановка вопроса лишена содержания,— а потому, что это совершенно нереально, это — утопизм худшего сорта, это какой-то революционно-филистерский утопизм. И вот почему.

Разделение нашей программы на минимальную и максимальную имеет громадное и глубоко принципиальное значение при том условии, что власть находится в руках буржуазии. Именно этот факт — принадлежность рласти буржуазии — изгоняет из нашей минимальной программы все требования, которые непримиримы с частной собственностью на средства производства. Эти последние требования составляют содержание социалистической революции, и их предпосылкой является диктатура пролетариата. (...)

Все это совершенно ясно показывает, что социал-демократия не может вступить в революционное правительство, дав предварительно пролетариату обязательство ничего не уступать из минимальной программы и обещав буржуазии не переступать за пределы минимальной программы. Такое двустороннее обязательство было бы совершенно невыполнимым. Вступая в правительство не как бессильные заложники, а как руководящая сила, представители пролетариата тем самым разрушают грань между минимальной и максимальной программой, то есть ставят коллективизм в порядок дня. На каком пункте пролетариат будет остановлен в этом направлении, это зависит от соотношения сил, но никак не от первоначальных намерений

партии пролетариата.

Вот почему не может быть и речи о какой-то особенной форме пролетарской диктатуры в буржуазной революции, именно о демократической диктатуре пролетариата (или про-

ftSO

К оглавлению

==650

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

летариата и крестьянства). Рабочий класс не сможет обеспечить демократический характер своей диктатуры, не переступая за границы своей демократической программы. Всякие иллюзии на этот счет были бы совершенно пагубны. Они скомпрометировали бы социал-демократию с самого начала.

Раз партия пролетариата возьмет власть, она будет бороться за нее до конца. Если одним средством этой борьбы за сохранение и упрочение власти будет агитация и организация, особенно в деревне, то другим средством будет коллективистская политика. Коллективизм станет не только неизбежным выводом из положения партии у власти, но

и средством сохранить это положение, опираясь на пролетариат. (...)

Печатается по: Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 99—102, 104.

УРОКИ ОКТЯБРЯ

«ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА И КРЕСТЬЯНСТВА». ФЕВРАЛЬ И ОКТЯБРЬ

(...) ...Ленин иногда говорил, что Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в первую эпоху Февральской революции осуществляли собой до известной степени революционно-демократическую диктатуру пролетариата и крестьянства. И это верно постольку, поскольку эти Советы вообще осуществляли власть. Но, как неоднократно разъяснял Ленин, Советы февральского периода осуществляли лишь полувласть. Они поддерживали власть буржуазии, оказывая на нее полуоппозиционное «давление». Именно это их межеумочное положение и позволяло им не выходить из рамок демократической коалиции рабочих, крестьян и солдат. По формам властвования эта коалиция — поскольку она опиралась не на урегулированные государственные отношения, а на вооруженную силу и непосредственное революционное усмотрение — тяготела к диктатуре, не дорастая, однако, до нее на несколько голов. Именно в этой демократической неоформленности полувластной коалиции рабочих, крестьян и солдат заключалась неустойчивость

65"!

==651

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

соглашательских Советов. Они должны были либо сойти на нет, либо взять в свои руки власть по-настоящему. А взять власть они могли не в качестве демократической коалиции рабочих и крестьян, представленных разными партиями, а в качестве диктатуры пролетариата, руководимого единой партией и ведущего за собой крестьянские массы, начиная с их полупролетарских слоев. Другими словами, демократическая рабоче-крестьянская коалиция могла наметиться лишь как незрелая, не поднявшаяся до подлинной власти форма, как тенденция, но не как факт. Дальнейшее движение в сторону власти должно было неизбежно взорвать демократическую оболочку, поставить большинство крестьянства перед необходимостью следовать за рабочими, дать пролетариату возможность осуществлять классовую диктатуру и тем самым поставить в порядок дня, наряду с полной и беспощадно-радикальной демократизацией общественных отношений, чисто социалистическое вторжение рабочего государства в права капиталистической собственности. Кто продолжал в этих условиях держаться за формулу «демократической диктатуры», тот на деле отказывался от власти

и вел революцию в тупик.

Основной спорный вопрос, вокруг которого группировались все остальные, был таков: бороться за власть или нет? брать ее или не брать? Уже одно это показывает, что мы имели перед собой не эпизодические расхождения взглядов, а две тенденции исключительного принципиального значения. Одна из этих тенденций, основная, была пролетарской и выводила на дорогу мировой революции; другая была «демократической», то есть мелкобуржуазной, и вела в последнем счете к подчинению пролетарской политики потребностям реформирующегося буржуазного общества. Тенденции эти сталкивались враждебно на всех сколько-нибудь

существенных вопросах всего 1917 г.

Именно революционная эпоха, то есть такое время, когда накопленный капитал партии пускается в непосредственный оборот, должна была неизбежно вскрыть и обнаружить на деле такого рода разногласия. В большей или меньшей степени, с теми или другими отклонениями эти две тенденции <5удут еще не раз проявляться в революционный период во всех странах. Если под большевизмом, выделяя самое в нем существенное, понимать такое воспитание, такой закал, такую организацию пролетарского авангарда, при которых он становится способен вооруженною рукой захватить власть; если социал-демократизм понимать в смысле реформистски-оппозиционной деятельности в рамках буржу^

==652

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

азного общества и приспособления к его легальности, то есть фактического воспитания масс в духе признания незыблемости буржуазного государства, — то совершенно ясно, что даже и внутри Коммунистической партии, которая ведь не выходит сразу готовой из печи истории, борьба между социал-демократическими тенденциями и большевизмом должна ярче, открытое, незамаскированнее всего обнаружиться в непосредственно-революционный период, когда вопрос о власти становится ребром. (...)

ЕЩЕ РАЗ О СОВЕТАХ И ПАРТИИ В ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Советы рабочих депутатов выросли у нас, и в 1905-м, ив 1917 г., из самого движения, как естественная организационная форма его на известном уровне борьбы. Но для европейских молодых партий, которые в большей или меньшей степени приняли Советы как «доктрину», как «принцип», всегда возникает опасность фетишистского отношения к Советам как к некоторому самодовлеющему фактору революции. Между тем, несмотря на огромные преимущества Советов как организации борьбы за власть, вполне возможны случаи, когда восстание развернется на основе других форм организации (фабзавкомы, профсоюзы), и только в процессе восстания — или даже после победы его — возникнут Советы уже как органы власти.

В высшей степени поучительна под этим углом зрения та борьба, которую Ленин открыл после июльских дней против фетишизма организационной формы Советов. Поскольку эсеро-меньшевистские Советы стали в июле организациями, открыто гнавшими солдат в наступление и подавлявшими большевиков, постольку революционное движение рабочих масс могло и должно было искать для себя других путей и каналов. Ленин намечал фабзавкомы как организацию борьбы за власть (см. об этом, например, воспоминания тов. Орджоникидзе). Весьма вероятно, что движение пошло бы именно по этой линии, если бы не корниловское выступление, которое вынудило соглашательские Советы к самообороне и дало большевикам возможность снова вдохнуть в Советы революционную жизнь, связав их тесно с массами через левое, то есть большевистское, крыло.

Вопрос этот, как показал недавний опыт Германии, имеет огромное международное значение. Именно в Герма-

==653

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

нии Советы несколько раз строились, как органы восстания — без восстания, как органы власти — без власти. Это привело к тому, что в 1923 г. движение широких пролетарских и полупролетарских масс стало группироваться вокруг фабзавкомов, которые в основном выполняли все те функции, какие у нас ложились на Советы в период, предшествовавший непосредственной борьбе за власть. Между тем в августе — сентябре выдвинуто было некоторыми товарищами предложение: приступить в Германии немедленно к созданию Советов. После длительных и горячих прений предложение это было отвергнуто, и вполне правильно. При наличии того факта, что фабзавкомы уже становились на деле узлами сосредоточения революционных масс. Советы оказались бы в подготовительный период параллельной формой без содержания. Они лишь отвлекли бы мысль от материальных задач восстания (армия, полиция, вооруженные сотни, железные дороги и пр.) в сторону самодовлеющей организационной формы. А с другой стороны, создание Советов как Советов — до восстания и вне непосредственных задач восстания — означало бы голое провозглашение: «Иду на вас!» Правительство, вынужденное «терпеть» фабзавкомы, поскольку они стали средоточием больших масс, ударило бы по первому же Совету, как официальному органу «покушения» на захват власти. Коммунисты оказались бы вынужденными выступить на защиту Советов, как чисто организационного предприятия. Решающая борьба развернулась бы не ради захвата или защиты материальных позиций и не в тот момент, выбранный нами, когда восстание вытекало бы из условий движения масс, — нет, борьба вспыхнула бы из-за организационной формы, из-за советского «знамени», в момент, выбранный врагом и им нам навязанный. Между тем совершенно очевидно, что вся подготовительная к восстанию работа могла с полным успехом соподчиниться организационной форме фабрично-заводских комитетов, уже успевших стать массовыми организациями, продолжавших расти и крепнуть и оставлявших партии свободу маневрирования в отношении срока восстания. Разумеется, на известном этапе Советы должны были бы возникнуть. Сомнительно, чтобы они, при указанных выше условиях, возникли как непосредственные органы восстания, под огнем, так как это грозило бы в самый острый момент создать два революционных центра. Не следует, говорит английская пословица, пересаживаться с лошади на лошадь, когда переезжаешь через быстрый поток. Возможно, что Советы стали бы строиться повсеместно после победы в ре^

==654

ТРОЦКИЙ ЛЕВ ДАВИДОВИЧ

шающих пунктах страны. Во всяком случае, победоносное восстание необходимо привело бы к созданию Советов как органов власти.

Не надо забывать, что у нас Советы выросли еще на «демократическом» этапе революции, были на этом этапе как бы легализованы, нами затем унаследованы и использованы. Это не повторится в пролетарских революциях Запада. Советы там будут в большинстве случаев создаваться по призыву коммунистов, следовательно, как прямые органы пролетарского восстания. Разумеется, не исключена возможность того, что расшатка буржуазного государственного аппарата зайдет достаточно далеко, прежде чем пролетариат сможет захватить власть, — и это создаст условия для создания Советов как открытых органов подготовки восстания. Но вряд ли это будет общим правилом. Весьма вероятны случаи, когда Советы удастся создать лишь в самые последние дни, как непосредственные органы восстающей массы. Наконец, вполне вероятны такие условия, когда Советы возникнут уже после перелома восстания и даже на исходе его как органы новой власти. Нужно иметь перед глазами все эти варианты, чтобы не впасть в организационный фетишизм и не превратить Советы из того, чем они должны быть — гибкой, жизненной формой борьбы, — в организационный «принцип», извне врезывающийся в движение и нарушающий его правильное развитие. (...)

Печатается по: Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М-, 1990. С. 252—254, 280—283.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Троцкий Л. Д. Годы великого перелома: Люди старой и новой эпох. М., 1919; Он же. Война и революция: Крушение Второго Интернационала и подготовка Третьего. Пг., 1922; Он же. Вопросы гражданской войны. М., 1924; Он же. Новый курс. М., 1924; Он же. О Ленине: Материалы для биографии. М., 1924; Он же. Соч. Т. 1—ХХ1.М.—Л, 1926—1927; Он же. Моя жизнь: Опыт автобиографии. В 2 т. М., 1990; Он же. К истории русской революции. М., 1990.

==655

00.htm - glava49

гордин абба Львович

(1880—1968)— один из лидеров анархизма в послеоктябрьской России, заявивший о себе как создатель нового направления — анархо-индивидуализма. Детали биографии неизвестны. Источники свидетельствуют, что братья Владимир и Абба Гордины выдвинули лозунг пананархизма — идею всеобщей и немедленной анархии, способной стать мировоззренческой и политической установкой любого человека независимо от социального положения, национальных, возрастных, духовных, культурных различий. Осенью 1920 г. А. Гордин заявил о создании новой разновидности пананархизма — анархо-универсализма, соединившего в себе положение различных направлений анархизма с признанием идеи мировой коммунистической революции. Зимой 1920 г, арестован, в середине 20-х годов эмигрировал. Анархизм характеризовался Гординым как политическая концепция и течение, отрицающие теорию и практику парламентаризма и буржуазного демократизма. Но отрицая власть, закон, т. е. конкретные исторические формы регулирования совместной жизни людей, анархизм не отрицает коллективистские формы общежития. Гордин определяет главную задачу анархистской политики как уничтожение власти. Анархо-универсализм утверждает политическими средствами «мировое хозяйство: мировое производство, мировое распределение». Национальное государственное хозяйство должно перейти в универсальное. Анархисты-универсалисты провозглашают космоэкономизм (универсализацию орудий производства и предметов потребления) и космополитизм (универсализацию территорий, национальных земель, родин, отечеств). При переходе от этатизма к универсализму место парламентаризма займет система плебисцитов и референдумов. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

й^

==656

ГОРДИН АББА ЛЬВОВИЧ

АНАРХИЗМ-УНИВЕРСАЛИЗМ

К обоснованию программы

III. ФЕДЕРАЛИЗМ, ДЕЦЕНТРАЛИЗМ И АНАРХИЗМ

(...) Анархизм доводит расчленение общества до его последнего предела, до атома общежития, до личности, до индивида., Анархизм провозглашает свободу, т. е. самодеятельность, самостоятельность индивида в его соединении с себе равными.

Федерализм же оперирует всегда с совокупностью людей, коллективом, вернее, целой областью, краем, страной.

Федерализм — это некоторая свобода краев, областей, территориальных единиц или народностей, союзов, несуверенных штатов.

Федерализм есть послабление жестокости власти, варварства государства, локализация его.

Анархизм же есть уничтожение власти.

Федерализм признает власть на местах, отрицая лишь метрополию, центральную власть.

Анархизм отрицает власть вообще как в центре, так и на местах.

Государство либеральное может примириться с федерализмом, с анархизмом же никогда, ибо анархизм есть смерть государственной власти, отрицание господства человека над человеком; федерализм отрицает лишь право преобладания государственного центра над провинцией, над периферией, над отдаленным краем.

Как требование автономии не есть анархическое требование, так и федерация не есть что-то анархическое, а либерально-демократическое, народническое.

Автономия есть самостоятельность в области администрации, самостоятельная исполнительная власть. Федерация шире автономии, она предоставляет самостоятельность в области законодательства.

Как видно, от федерации до анархии большое расстояние.

Федерация есть самостоятельная областная власть. ^

==657

ГОРДИН АББА ЛЬВОВИЧ

Анархия есть безвластие, т. е. уничтожение отношений зависимости не только юридической, но и фактической.

Федерализм есть последовательный децентрализм, декоцентризм, как выражаются некоторые государствоведы, есть либерально-демократическое требование, требование, которое лежит в пределах государственно-властнического

строя.

Анархизм же находится по ту сторону государственного начала, он зиждется на уничтожении принципа начальства, власти, как «далекой», центральной, так и «близкой» областной, децентрализованной. (...)

При анархизме не может быть речи ни о каком федерализме.

Анархизм насквозь унитарен, у него весь мир — одна

область, один край, одна свобода, одно вольное сожительство. (...)

IV. ЧАСТНОЕ ХОЗЯЙСТВО, ОБЩИННОЕ, НАЦИОНАЛЬНО-ГОСУДАРСТВЕННОЕ, УНИВЕРСАЛЬНОЕ ХОЗЯЙСТВО

Частное хозяйство переходит при социализме в национально-государственное хозяйство. Коммунизм подводит экономическую базу под политический национализм, создавая не только политическое, но и экономическое

единство.

Безгосударственный коммунизм, вольно-общинный

стоит ниже государства, он дробит хозяйство на мелкие общины-коммуны, тем понижая его производительность, и, губя производство, затрудняя распределение, причиняет вечные лишние хлопоты по обмену, являющемуся по существу, торговлей, принимающей вид товаро- или продуктообмена, представляющей собой самую паразитическую функцию, самую лишнюю деятельность.

Анархизм-универсализм подымается на одну ступень выше, чем экономический социализм, т. е. государственный коммунизм, отменяет не только частную, но и общиннокоммунистическую, артельную и государственно-коммунистическую собственность на орудия производства.

Анархизм-универсализм утверждает мировое хозяйство: мировое производство, мировое распределение. (...)

Государственный коммунизм прогрессивнее общинного, но и он не убивает в корне зло капиталистического мира, ^»8

==658

ГОРДИН АББА ЛЬВОВИЧ

а лишь поднимает его, переносит его в более высокую сферу, он оставляет свободную торговлю между народами, между государствами, он оставляет конкуренцию, постоянное соперничание между национальными хозяйствами, он национализирует торговлю, он расширяет Сухаревку до общенационального масштаба, но он не уничтожает ее. (...)

(...) Национальное государственное хозяйство должно перейти в универсальное. Мы, анархисты-универсалисты, провозглашаем космоэкономизм. Мы требуем универсализации орудий производства и предметов потребления.

Лишь при универсальном хозяйстве будет уничтожен обмен, являющийся следствием несамодостаточности национально-государственного или общинно-коммунистического хозяйства, следствием невозможности удовлетворения всех его потребностей, что служит постоянным неисчерпаемым источником раздоров.

Лишь при универсализации будет восстановлено замкнутое хозяйство, масштаб же его будет мировой. Мировое хозяйство будет анархическим хозяйством, хозяйством без хозяев.

V. ОБЩИННОЕ ПРАВЛЕНИЕ, ГОСУДАРСТВО, НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ, МИРОВОЕ САМОПРАВЛЕНИЕ

Политика и экономика находятся во взаимоотношении. Космоэкономизм немыслим без космополитизма. История нас учит, что политическая организация в отношении объема опережает экономическую, когда последняя была частновладельческой, мелкой, «торговым делом», ограничивалась одной самостоятельной «фирмой», и тогда уже политическая организация охватывала целые края, имея вид организованного государства.

Мы, анархисты-универсалисты, требуем, чтобы хозяйственная организация стала мировой, тем более политическая. (...)

(...) Международный оборот, международные отношения в политике есть то, что в экономике называется обменом, дипломат есть тот же посредник.

Этот оборот нам доказывает, что чувствуется потребность в слиянии, единении, что международные отношения должны стать планомерными и организованными, что государственное устройство неудовлетворительно не только

65"5

==659

ГОРДИН. АБВАЯВВОВИЧ

касательно внутреннего распорядка управления и правления, но и относительно объема самой организации общежития. Государственные формы слишком тесны, государственные границы слишком узки, чувствуется постоянная неудовлетворенная потребность в приращениях, в присоединениях как территории, так и населений, богатств и рынков. И современное капиталистическое буржуазное хозяйство не могло уложиться в прокрустово ложе политического единства, именуемого государством, оно всегда рвалось наружу, стремилось вовне, оно всегда старалось перейти через границу, через политический рубеж, желая ворваться в чужие края, в чужие

страны. (...)

Мы провозглашаем универсализацию территорий, национальных земель, родин, отечеств, клочков земли,'захваченных войнами, убийствами, кровопролитиями.

Частная собственность есть кража, а национальная собственность на землю, на орудия производства есть грабеж

мира, Человечества.

Мы провозглашаем космополитизм, все национальные перегородки, отделяющие человека от человека, должны быть стерты. Человечество в виде союза объединенных личностей, «ИНТЕРИНДИВИДУ АЛ» населяет, владеет миром, Универсумом.

Тогда и только тогда, когда будет' создано мировое политическое единство, когда на авансцену истории выступит человечество в виде единой реальной сплоченной силы, буде! положен конец всякому империализму, всяким войнам, всяким кровопролитиям.

И мир воцарится на земле.

Как анархизм-универсализм провозглашает мировое хозяйство без капиталистов, без хозяев, так он утверждает мировую политику без политиков, без специальных правителей, без государственных мужей, без наследственных или выборных деспотов, тиранов и без жуликов дипломатов, он отвергает всю эту свору, сосущую кровь угнетенных.

Институты правления из государственно-национальных станут универсальными и будут преобразованы в институты самоправления. Референдум, плебисцит, анкеты, резолюции станут постоянными пособиями самоправления.

Для того, чтобы общежитие могло достигнуть всемирного универсального объема, оно должно пересоздать свою внутреннюю организацию, оно должно вымести из себя все антагонистические элементы, удалить все центробежные силы, имеющие вид политических и экономических противоречий, таящихся в нем, в противном случае оно развалит-

К оглавлению

==660

ГОРДИН А6БА ЛЬВОВИЧ

ся, рассыплется, ибо энергия отталкивания одолеет энергию сцепления. Универсальное общежитие должно уничтожить основное деление — оставшееся в сохранности при социалистическом-коммунистическом государстве, которое даже наоборот, при осуществлении государственного коммунизмасоциализма получает свою особую выпуклость, особую рельефность, — на организаторов и организуемых, на принимающих прямое и непосредственное участие в правительственной деятельности и на обреченных, осужденных

на косвенное участие, на вечную пассивность, на постоянное послушание. (...)

Конкретное государство по существу национально, ограниченно в пространстве и в населении, анархия же, наоборот, по существу всемирна и ей абсолютно безразличны всякие границы и пределы, она не укладывается в рамки одного государственного организма, в пределы обитания одного народа, она для всех людей, для всего мира, она мыслится, как объединение человечества, как общежитие, охватывающее весь мир.

VI. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СОВЕТ ТРУДЯЩИХСЯ. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СОВЕТ ДЕЛЕГАТОВ. УНИВЕРСАЛЬНЫЙ СОВЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

(...) В период перехода от этатизма к универсализму мы признаем двухсистемную регулировку общежития, оставляя отделенность управления от правления, так сказать исполнительную функцию от регламентарной. Функцию правления выполняет совет трудящихся, функцию управления выполняет совет рабочих делегатов, а не депутатов. Депутатство, являющееся осколком буржуазного демократизма, зиждущегося на представительном начале, мы совершенно отвергаем.

Институты правления должны быть не представительными, репрезентативными, в которых трудящиеся участвуют лишь косвенно, а самодеятельными, директивными, в которых трудящиеся участвуют прямо, а не косвенно.

Место парламентаризма займет плебисцитаризм, референдумизм.

Правление трудящихся будет трехчленным, всеобщим, за исключением умалишенных и детей младшего возраста, равным, все принимают одинаковое участие и прямым, участие не косвенное через депутатов, а непосредственное, сам высказываясь по всем общим вопросам благоустроения общежития, 66Î

==661

ГОРДИН АББА ЛЬВОВИЧ

регулирования общежительных отношений и взаимоотношений; тогда собственно не будет правление, а самоправление.

Всеобщее, равное, прямое и пропорциональное (принимая во внимание большинство и меньшинство) правление может быть осуществлено посредством анкетной системы и референдумизма, создавая особые органы для публикации резолюций, решений и прочих волеизъявлений, вынесенных трудящимися по предприятиям. (...)

Универсальный Совет трудящихся — это все трудовое Человечество, правящее своим мировым общежитием не парламентарно, а референдументарно. Человечество, собранное воедино не физически, не пространственно, а психологически, социологически, сообщается, обмениваясь своими мнениями письменно через свою специальную политическую прессу, рассылая и публикуя свои резолюции. Всем этим технически руководит комиссия плебисцитариев, выполняющая функцию, так сказать, статистического политического

бюро. (...)

Универсальный Совет делегатов, который стоит во главе всей экономической и политической и прочей деятельности универсального общежития, он координирует и направляет функции общежития, но компетенция его чисто исполнительного характера, он руководствуется во всей своей деятельности решениями всех трудящихся всего мира, высказанных ими в резолюциях, руководствуется исключительно решениями Универсального Совета трудящихся. (...)

И после периода натиска и бури, когда жизнь войдет в колею, Универсальный Совет трудящихся, упразднив Универсальный Совет делегатов, станет Универсальным Советом человечества.

Печатается по: Гордин А. Л. Анархизм-универсализм: К обоснованию программы, м., 1920. С. 5—21, 24, 26—30,32, 34, 36—37.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Гордины, бр. Долой анархизм. Пг., 1917; Они же. Беседы с анархистом-философом. Пг., 1918; Он» же. Манифест пананархистов. М-, 1918; Они же. План человечества. М., 1918; Они же. Интериндивидуализм. М-, 1921.

==662

00.htm - glava50

Ильин иван александрович

(1882—1954)—выдающийся русский философ. Родился в Москве, учился в Московском университете. После окончания учебы в течение 10 лет преподавал в Московском •университете. После Октябрьской революции активно боролся против Советской власти. В 1922 г. был выслан. С 1923 по 1934 г. работал в Религиозно-философской академии и Русском научном институте в Берлине. После прихода нацистов к власти был уволен из Русского научного института, лишен права на преподавательскую и иную общественную деятельность. В 1938 г. переезжает в Цюрих. Продолжает здесь напряженную творческую работу. В философском плане И. А. Ильин опирался и развивал традиции русской религиознофилософской мысли. Человек, по Ильину, существо прежде всего духовное, вместилище религиозного опыта, вечного божественного начала. Что касается политических воззрений, то, по мнению И. А. Ильина, государство, власть и право базируются в первую очередь не на силе «приказа и угрозы», а на духовном авторитете, духовной правоте, на «содержательной верности издаваемых повелений и прав». Государственная власть есть духовная, волевая сила. Власть — тонкое искусство; она должна обладать «душевно-духовной прозорливостью», способностью понимать жизнь людей, умением ее воспитывать. Властвующий должен не только хотеть и решать, но и других «систематически приводить к согласному хотению и решению». Поэтому, подчеркивал И. А. Ильин, подлинная основа власти — нравственно-религиозная. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

==663

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Том 1

СОЦИАЛЬНОСТЬ ИЛИ СОЦИАЛИЗМ?

(...) Первое условие «социальности» — это бережное отношение к человеческой личности: к ее достоинству, к ее свободе. Порабощение и унижение человека исключает «социальность», ибо социальность есть состояние духа; порядок духовной жизни; говорить о социальности, унижая человека, делая его рабом,— нелепо и лицемерно. Сытые холопы остаются холопами; роскошно одетые и в комфорте живущие рабы не перестают быть рабами и становятся тупыми, развратными и самодовольными рабами. Режим угроз, страха, доносов, шпионажа, лести и лжи никогда не будет социален, несмотря ни на какую возможную «сытость». Человеку нужны, прежде всего, — достоинство и свобода; свобода убеждений, веры, инициативы, труда и творчества. Только достойный и свободный человек может осуществить живую справедливость и живое братство. Рабы и тираны всегда будут хотеть другого и проводить в жизнь обратное. (...)

Итак, «социальность» есть цель и задача государственного строя, создаваемого, по слову Аристотеля, «ради прекрасной жизни». «Социализм» же есть только один из способов, предложенных для осуществления этой цели и этой задачи. «Социальность» нужна при всяких условиях; а «социализм» — только при том условии, если он действительно осуществляет «социальность». (...)

Общность имущества вообще есть дело претрудное и требующее легкой и свободной добровольности. Но именно добровольную общность не следует смешивать ни с социализмом, ни с коммунизмом (как делают анархисты коммунисты).

Неразделенный крестьянский двор, где ссорятся две-три семьи, — не есть образчик социализма. Добровольную общность части имущества мы наблюдаем в артели, в ученом обществе, у студенческой организации, у скаутов, у «Соколов», в кооперативе, в акционерной компании и т. д. Во всем этом нет никакого социализма, ибо это есть общность добровольная, не отменяющая частную собственность и могущая быть прекращенною. Социализм же принудителен, окончателен, бессрочен и враждебен частной собственности.

Элемент социализма имелся в русской крестьянской общине, государственно-принудительной, бессрочной и огра-

^»4

==664

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

ничивающей свободное распоряжение землей. Община казалась целесообразной и «социальной» потому, что связанные ею крестьяне старались преодолеть ее отрицательные стороны справедливым распределением пользуемой земли и несомого бремени (переделы по едокам и круговая порука). Но на деле это повело к аграрному перенаселению в общине и во всей стране, к экстенсивности и отсталости крестьянского хозяйства, к стеснению и подавлению личной хозяйственной инициативы, к аграрным иллюзиям в малоземельной крестьянской среде и потому к нарастанию революционных настроений в стране, ибо замаринованные в общине крестьяне воображали, будто в России имеется неисчерпаемый запас удобной земли, который надо только взять и распределить, — тогда как осуществившийся в начале революции «черный передел» дал им на самом деле прирезок в две пятых одной десятины на душу (чтобы затем отнять у них и все остальное). (...)

О ГОСУДАРСТВЕННОЙ ФОРМЕ

(...) Прежде всего: государственная форма есть не «отвлеченное понятие» и не «политическая схема», безразличные к жизни народов, а строй жизни и живая организация народа. Необходимо, чтобы народ понимал свой жизненный строй, чтобы он умел — именно «так» — организоваться, чтобы он уважал законы этого строя и вкладывал свою волю в эту организацию. Иными словами: именно живое правосознание народа дает государственной форме осуществление, жизнь и силу; так что государственная форма зависит прежде всего от уровня народного правосознания, от исторического нажитого народом политического опыта, от силы его воли и от его национального характера. (...)

(...) Нелепо вводить в стране государственную форму, не считаясь с уровнем и с навыками народного правосознания.

Далее, государственная форма должна считаться с территориальными размерами страны и с численностью ее населения. В республике Сан-Марино (59 кв. километров, 9000 жителей) исполнительная власть доселе принадлежит двум «капитанам», избираемым «Большим Советом» (парламентом) на 6 месяцев, причем один из них обыкновенно выбирается из пришлых иностранцев...Некоторые, совсем маленькие кантоны Швейцарии доселе собирают раз в год свое «однодневное вече» — на площади, и в случае дождя —

==665

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

под зонтами... Уже в большинстве остальных кантонов

Швейцарии — это невозможно.

Далее, государственная форма должна считаться с климатом и с природою страны. Суровый климат затрудняет всю организацию народа, все сношения, все управление. Природа влияет на характер людей, на продовольствие страны, на ее промышленность; она определяет ее географические и стратегические границы, ее оборону, характер и обилие ее войн. Все это должно быть учтено в государственной форме. Многонациональный состав населения предъявляет к государственной форме свои требования. Он может стать фактором распада и привести к гибельным гражданским войнам. Но эта опасность может быть и преодолена: природой страны и горным свободолюбием солидаризирующихся народов (Швейцария); или же долгим и свободным эмигрантским отбором, заокеанским положением страны и торгово-промышленным характером государства (Соединенные Штаты); или же — наконец — религиозно-культурным преобладанием и успешным политическим водительством численно сильнейшего племени, если оно отличается настоящей уживчивостью и добротой (Россия).

Выводы: Каждый народ и каждая страна есть живая индивидуальность со своими особыми данными, со своей неповторимой историей, душой и природой.

Каждому народу причитается поэтому своя, особая, индивидуальная государственная форма и конституция, соответствующая ему, и только ему. Нет одинаковых народов и не должно быть одинаковых форм и конституций. Слепое заимствование и подражание нелепо, опасно и может стать гибельным. (...)

ОПТИМИЗМ В ПОЛИТИКЕ

(...) Боже избави Россию от всякого тоталитаризма — левого, правого и среднего. Но в таком случае остается только путь западноевропейской демократии? Знаем, что многие так думают: загнали сами себя в мнимый тупик и не видят ни перспективы, ни исхода: или тоталитарная диктатура — или формальная демократия, а между тем в самой этой формулировке уже указываются новые исходы: 1. Диктатура, но не тоталитарная, не интернациональная, не коммунистическая; диктатура, организующая новую неформальную демократию, а потому демократическая дикта-

==666

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

тура; не демагогическая, «сулящая» и развращающая, а государственная, упорядочивающая и воспитывающая; не угасающая свободу, а приучающая к подлинной свободе.

2. Демократия, но не формальная, не арифметическая, не прессующая массовые недоразумения и частные вожделения; демократия, делающая ставку не на человеческого атома и не безразличная к его внутренней несвободе, а на воспитываемого ею, самоуправляющегося, внутренне свободного гражданина; демократия качественности, ответственности и служения — с избирательным правом, понятым и осуществленным по-новому.

А за этими двумя возможностями скрывается множество новых политических форм в разнообразнейших сочетаниях, начиная с новой, творческой, чисто русской народной монархии. (...)

ЧТО ЕСТЬ ГОСУДАРСТВО — КОРПОРАЦИЯ ИЛИ УЧРЕЖДЕНИЕ?

(...) То, что действительно произошло в мире за последние тридцать лет, есть духовное обличение и отражение тоталитарного строя, все равно — левого или правого; но совсем не политическое оправдание формальной демократии. Напротив, именно «формальная демократия» с ее внутренними пустотами, ошибками и соблазнами и привела к левому и правому тоталитаризму: эти два политических режима связаны друг с другом, как уродливая реакция на болезненное преувеличение, или как тирания, возникающая из распада; или как рабство, возвращающееся на того, кто не сумел найти и соблюсти духовно верную меру свободы. Ныне мы переживаем период, когда человечество еще не разочаровалось ни в формальной демократии, ни в право-левом тоталитаризме; когда одни наивно собираются лечить провалившийся тоталитаризм формальной демократией, а другие организуются для того, чтобы заменить формальную демократию правым или левым тоталитаризмом.

Мы же настаиваем для России на третьем исходе и считаем его единственно верным. Для того чтобы уразуметь его, надо поставить весь вопрос со всей возможной политико-юридической ясностью.

Государство как многоголовый (или совокупный) субъект права может быть или «корпорацией», или «учреждением». Что же оно есть на самом деле?

==667

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДВОВИЧ

Спросим себя прежде всего: что есть «корпорация»

и что есть «учреждение»?

Корпорация (например, кооператив) состоит из активных полномочных и равноправных деятелей. Они объединяются в единую организацию по своей свободной воле: хотят — входят в нее, не хотят — выходят из нее. Они имеют общий интерес и вольны признать его и отвергнуть. Если они признают его и входят в эту корпорацию, то они тем самым имеют и полномочие действовать для его удовлетворения. Они уполномочены формулировать свою общую цель, ограничивать ее, выбирать голосованием все необходимые органы, утверждать их и дезавуировать их, «отзывать» свою волю, погашать свои решения, обусловливать свое участие «постольку-поскольку». Кооперация начинает с индивидуума: с его мнения, изволения, решения; с его «свободы» и интереса. Она строится снизу вверх; она основывает все на голосовании; она организуется на свободно признанной (и соответственно свободно ограничиваемой, свободно отвергаемой) солидарности заинтересованных деятелей. «Все через народ» — идеал формальной демократии.

Напротив, жизнь учреждения (напр., больницы, гимназии) строится не снизу, а сверху (даже и тогда, когда само учреждение учреждено всенародным голосованием). Люди, заинтересованные в жизни этого учреждения, получают от него. благо и пользу, но не формулируют сами ни своего общего интереса, ни своей общей цели. Они не имеют и полномочия действовать от лица учреждения. Они «проходят» через него, но не составляют его и не строят его. Они пассивно принимают от учреждения заботы, услуги, благодеяния и распоряжения. Не их слушаются в учреждении, а они слушаются в учреждении. Учреждение само решает, «принимает» оно их или нет; и если «принимает», на каких условиях и доколе. Они не выбирают его органов, не имеют права «дезавуировать» или «сменять» их; и даже не всегда могут самовольно отвергать его услуги и «уйти». Следовательно, учреждение строится по принципу опеки над заинтересованными людьми. Оно имеет свои права и обязанности, свой устав, свою организацию; но все это оно получает не от опекаемых; оно не отчитывается перед ними, и органы его не выбираются, а назначаются. Больные в больнице не выбирают врачей; гимназисты в гимназии не могут сменить директора и инспектора, и кадеты не могут самовольно выйти из кадетского корпуса; студенты принимаются в университет, но не определяют его целей и задач, и профессора не слуша-

==668

i-ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

ются их распоряжений. И поскольку государство есть учреждение, постольку народ в нем не управляет собою и не распоряжается, а воспитывается, опекается и повинуется.

И вот сторонники формальной демократии считают, что государство тем лучше организовано, чем последовательнее оно превращено в корпорацию. А сторонники тоталитарного строя убеждены, что государство тем лучше организовано, чем последовательнее всякое самоуправление исключено и подавлено, чем больше государство превращено в учреждение. Принцип корпорации, проведенный последовательно до конца, погасит всякую власть и организацию, разложит государство и приведет его к анархии. Принцип учреждения, проведенный последовательно до конца, погасит всякую человеческую самодеятельность, убьет свободу личности и духа и приведет к каторге. Анархия не лечится каторгой: это варварство. Каторга не оздоравливается анархией: это безумие. Спасителен только третий путь. Какой же? И как найти его?

Прежде всего надо понять и до конца продумать, что корпоративный строй требует от граждан зрелого правосознания. Желающий участвовать в управлении государством должен уметь управлять самим собой, понимать сущность государства, его задачи и цели, органичность народной жизни, значение и смысл свободы, технику социальной организации, законы политики и хозяйства. Нет этого — и общий интерес остается неосознанным, подмененным частной корыстью и личными вожделениями, принцип солидарности остается пустым словом, общая цель утратится, полномочие будет подменено «кулачным правом»; начнется фальсификация государственности и развал. Государство погибнет или сложится вновь по типу диктаториального учреждения.

И вот по отношению ко всем гражданам с незрелым правосознанием (дети, несовершеннолетние, душевнобольные, дикари, политически бессмысленные, уголовно-преступные, аморальные, жадные плуты и т. п.) государство всегда останется опекающим учреждением. Тех, кто не способен осознать и жизненно оформить свой общественный интерес и кому нелепо давать право голоса, государство всегда будет опекать и вести.

Но и этим дело не ограничивается. Люди вообще живут на свете не для того, чтобы убивать свое время и силы на политическую организацию, а чтобы творить культуру.

==669

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Политика не должна поглощать их досуга и отрывать их от работы, а обеспечивать им порядок, свободу, законность, справедливость и технически-хозяйственные удобства жизни. Кипение в политических разногласиях, страстях и интригах, в тщеславии, честолюбии и властолюбии есть не культура, а растрата сил и жизненных возможностей. Поэтому политика не должна поглощать времени и воли больше, чем это необходимо. Корпоративный строй склонен растрачивать народные силы; строй учреждения, если он на высоте, экономит их.

В довершение всего — политическое дело требует особых знаний, изучения, подготовки, опыта и таланта, которыми «все» никогда не обладали и обладать не будут; политическое строительство всегда было и всегда будет делом

компетентного меньшинства.

Поэтому государство никогда не перестанет строиться по типу учреждения, особенно в тех отношениях, где необходимы единая власть и дисциплина: а именно — в делах общественного воспитания, порядке, суда управления, обороны, дипломатии и некоторых других. Это совсем не означает, что принцип самоуправления исключается из государственной жизни и строительства, что он осуждается и отвергается; но это означает, что сфера его применения по самому существу дела ограничена: 1) принудительным характером государственного союза вообще (подданство — гражданство, лояльность без всякого «постольку^поскольку», налоги, воинская повинность, судебный приговор и наказание); 2) самой техникой государственного и в особенности военного строительства (вопросы, требующие тайны и личной ответственности, вопросы стратегии и тактики не голосуются); 3) наличным уровнем правосознания в стране; 4) необходимой экономией сил (люди живут на свете решительно не для того, чтобы политиканствовать).

Все это означает, что современные крайности (формальной демократии и тоталитарного режима) являются нездоровыми заблуждениями. Государство в своем здоровом осуществлении всегда совмещает в себе черты корпорации с чертами учреждения: оно строится — и сверху, и снизу — и по принципу властной опеки, и по принципу самоуправления. Есть государственные дела, в которых уместно и полезно корпоративное самоуправление; и есть такие дела, в которых оно решительно неуместно и недопустимо. Голосование в русской армии в 1917 году было проявлением политического кретинизма и революционной интриги (одновременно). Подобно этому есть государственные дела, которые могут вестись только по принципу властного предписания, назначе-

о-

К оглавлению

==670

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

ния и взыскания; и есть такие дела, в которых необходимо самоуправление, ибо тоталитарный централизм убивает в них жизнь (срав. советский строй). Нелепо строить все государство по схеме больницы или школы, ибо государственно зрелые граждане не больные и не школьники; их осознанная солидарность драгоценна, их политическая активность необходима, их публично-правовая уполномоченность зиждительна; все это есть могучий политический цемент.

Это означает также, что политик, организующий государство, должен считаться прежде всего с наличным в данной стране и в данную эпоху уровнем народного правосознания, определяя по нему то жизненное сочетание из учреждения и корпорации, которое будет наилучшим «при данных условиях жизни».

Такими условиями жизни являются: 1. Территория и ее размеры (чем больше эти размеры, тем необходимее сильная власть и тем труднее проводить корпоративный строй).

2. Плотность населения (чем больше она, тем легче организация страны; чем меньше она, тем необходимее начало учреждения).

3. Державные задачи государства (чем грандиознее они, тем меньшему числу граждан они понятны и доступны, тем выше должен быть уровень правосознания, тем труднее корпоративный строй).

4. Хозяйственные задачи страны (с примитивным хозяйством маленькой страны может легко управиться и корпоративное государство).

5. Национальный состав страны (чем оно однороднее, тем легче народу самоуправляться).

6. Религиозная принадлежность народа (однородная религиозность масс облегчает управление, разнородная — затрудняет; обилие противогосударственных сект может стать прямой государственной опасностью и т. д.).

7. Социальный состав страны (чем он первобытное и проще, тем легче дается народу солидарность, тем проще управление).

8. Культурный уровень народа (чем он ниже, тем необходимее начало учреждения).

9. Уклад народного характера (чем устойчивее и духовно-индивидуализированнее личный характер у данного народа, тем легче осуществить корпоративный строй; народ индивидуализированный не духовно, а только биологически, и притом бесхарактерный, может управляться только властной опекой).

67"î

==671

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Все это указуется здесь только для примера; при всем этом подразумевается оговорка «при прочих равных условиях».

Итак; единого мерила, единого образцового строя для всех народов и государств нет и быть не может. И тот, кто вечно твердит «все через народ», обнаруживает свое верхоглядство и свою политическую неспособность. (...)

О ТОТАЛИТАРНОМ РЕЖИМЕ

(...) Что же такое тоталитарный режим?

Это есть политический строй, беспредельно расширивший свое вмешательство в жизнь граждан, включивший всю их деятельность в объем своего управления и принудительного регулирования. Слово «тотус» означает по-латыни «весь, целый». Тоталитарное государство есть всеобъемлющее государство. Оно отправляется от того, что самодеятельность граждан не нужна и вредна, а свобода граждан опасна и нетерпима. Имеется единый властный центр: он призван все знать, все предвидеть, все планировать, все предписывать. Обычное правосознание исходит от предпосылки: все незапрещенное — позволено; тоталитарный режим внушает совсем иное: все непредписанное — запрещено. Обычное государство говорит: у тебя есть сфера частного интереса, ты в ней свободен; тоталитарное государство заявляет: есть только государственный интерес, и ты им связан. Обычное государство разрешает: думай сам, веруй свободно, строй свою внутреннюю жизнь как хочешь; тоталитарное государство требует: думай предписанное, не веруй совсем, строй свою внутреннюю жизнь по указу. Иными словами: здесь управление — всеобъемлющее; человек всесторонне порабощен; свобода становится преступной и наказуемой. (...)

Печатается по: Ильин И. А. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948—1954 гг. В 2 т. Т. 1. M., 1992. С. 40—42, 46, 47, 74, 75, 84—88, 94.

==672

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Том 2

КОЕ-ЧТО ОБ ОСНОВНЫХ ЗАКОНАХ БУДУЩЕЙ РОССИИ

О РОССИЙСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

Ст. 1. В порядке Божьего изволения возникшее, Божьим Промыслом в веках ведомое, Российское Государство утверждается как установление по духу своему христианское и национальное, призванное ко хранению и осуществлению закона правды в жизни российских народов.

Ст. 2. Российское Государство есть правовое единство, священное, исторически преемственное, властное и действенное. Оно покоится на братском единении русских людей, на их верности Богу, Отечеству, государственной власти и закону.

Ст. 3. Российское Государство едино и нераздельно. Оно имеет единый состав граждан, определяемый законом; единую, законом очерченную территорию, единую государственную власть, строение коей устанавливается основным

законом, единый свод законов, в который включаются и все местные своды.

Всякое произвольное выхождение граждан из состава государства, всякое произвольное расчленение территории, всякое образование самостоятельной или новой государственной аласти, всякое произвольное создание новых, основных/или обыкновенных законов объявляется заранее недействительным и наказуется по всей строгости уголовного закона как измена или предательство.

Ст. 4. Российское Государство есть правовой союз. Каждый русский гражданин имеет свои неприкосновенные права, свои установленные обязанности, свои ненарушимые запретности, все это устанавливается законом, ограждается властью и судом. Всякое беззаконие, превышение власти, вымогательство и произвол преследуются. Праву подчинены все без исключения. Основы правопорядка обязательны для всех.

Ст. 5. Российское Государство есть единство священное, ибо оно объединяет людей не только внешне, но и внутренне, не токмо за страх, но и за совесть, не токмо перед лицом всех людей, но и перед лицом Божиим. Российское Государство служит делу Божьему на земле: оно ограждает и обслуживает жизнь русского национального духа в его единстве и в его всенародной и общенародной совокупности.

==673

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Ст. 6. Российское Государство есть единство исторически-преемственное. Оно основано нашими предками; оно утверждено всенародными жертвами, приносившимися отечеству под водительством русских Князей и Государей; оно не может прекратиться и не прекращается никакими временными смутами, восстаниями, вторжениями и за-

силиями.

Ст. 7. Российское Государство есть властное, т. е. публично-правовое, и притом верховное. Оно само создает свою верховную власть, не подчиненную никакой внешней силе, никакой иной власти, явной или тайной, никакой иной державе. Русская государственная власть призвана править и повелевать: она властвует по праву и обязана в пределах права

опираться на силу.

Ст. 8. Российское Государство есть единство действенное. Это означает, что русские граждане призваны к правовой свободе и самостоятельному творчеству, к добровольной законопослушности (лояльности), к верной, незазорной семейной жизни, к свободному труду и частной собственности. Они суть субъекты права. Они повинны вкладывать в государственное дело свой почин, свое сердце, волю и разум. Они должны всеми способами, как лучше, промышлять о своем отечестве и о пользе своего народа. Они обязаны содействовать всем благим и правым начинаниям своей власти.

Ст. 9. Российское Государство связывает людей в братский союз. Русский русскому брат и помощник всегда, везде и во всем. Всякая взаимная неправда возбраняется. Всякое взаимное притеснение преступно. Всякая злостная эксплуатация наказуема по закону. Всякое оставление в беде предосудительно и позорно. Все за одного — один за всех.

Ст. 10. Российское Государство связывает русских людей с отечеством и между собою преимущественно, а в случае столкновения с другими союзами — исключительно. Поэтому двойное подданство недопустимо; оно воспрещается и наказуется, как измена. Также воспрещается всякая принадлежность граждан к каким бы то ни было международным (интернациональным) объединениям.

Ст. 11. Российское Государство связывает всех своих граждан единою патриотическою солидарностью: общим отечеством, общей целью, общей властью, общим правопорядком. Общее выше частного. Частные интересы должны уступать, подчиняться, служить средством для высшей цели (ст. 4). Русский гражданин повинен своему отечеству служением и жертвенностью; он повинен своим согражданам уважением, миролюбием и сотрудничеством. ^

==674

ИЛЬИН ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ

Ст. 12. Всякое деление русских граждан на враждебные политические станы объявляется временным, предосудительным и в случаях, особо предусмотренных, — наказуемым срочною или бессрочною утратою публичной правоспособности. Бороться за классовые, партийные и корпоративные интересы позволительно лишь постольку, поскольку эти интересы соответствуют единому и общему благу народа и государства.

Ст. 13. Русский суд призван быть правым, справедливым, милостивым, скорым и равным. Русский судья, всегда укрепляя себя в законе Божием, ведает в решениях своих два источника: закон Российского Государства и свое совестное правосознание. Он не может ни кривить душою, ни угождать предержащим властям.

Ст. 14. Русский государственный чин есть звание честное и ответственное, милостивое и строгое. Творящий кривду или растрату разрушает отечество и позорит себя. Российское чиновничество обязует помнить, что оно призвано строить и украшать свою родину.

Ст. 15. Солдатом именуется всякий военнослужащий, от рядового до старшего генерала. Русский солдат есть звание высокое и почетное. Он представляет всероссийское народное единство, русскую государственную волю, силу и честь. Армия есть кость от кости народной, кровь от крови его, дух от его духа. Служащий в русской армии — пожизненно или временно — осуществляет почетное право верного за отечество стояния и приобщается национальной славе. Воинское знамя есть священная хоругвь всего российского народа. Военный инвалид — почетное лицо в государстве.

Ст. 16. Русский язык есть язык общегосударственный. Он обязателен в армии, во флоте и во всех государственных и общественных установлениях. Употребление местных языков инаречий в государственных и общественных установлениях допускается только наряду с русским языком: оно обязательно во всех общинах с иноязычным большинством и определяется особыми законами и указами. Так можно

было бы формулировать основные аксиомы всероссийского государственного порядка и единения. (...)

Печатается по: Ильин И. А. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948—1954 гг. В 2 т. Т. 2. M., 1992. С. 72—75.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Ильин И. А. Соч. В 2 т. М., 1993—1994; Он же. Путь к очевидности. М., 1993.

22*

==675

00.htm - glava51

карсавин

лев платонович

(1882—1952)—философ, историк-медиевист, один из идеологов евразийства. Учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, защитил магистерскую и докторскую диссертации по религиозной культуре Италии. После революции (1905—1907) обратился к философско-богословской проблематике. Вел издательскую и преподавательскую деятельность (с 1918г.—профессор Петроградского университета), участвовал в работе Вольной философской ассоциации. В 1922 г. выслан за границу. Жил в Берлине (1923—1926), а затем в Париже (с 1926 г.), участвовал в работе Евразийского семинара, печатался в евразийских изданиях. В 1928 г. принял приглашение Каунасского университета занять кафедру всеобщей истории. Его педагогическая и творческая деятельность прервалась арестом в 1949 г. Умер в лагерной больнице. Философско-исторические воззрения Карсавина развивались в традициях метафизики всеединства. В движении к свободе и совершенству — смысл и назначение существования семьи, социальной группы, народа, культуры. Каждая личность должна рассматриваться как момент самораскрытия человечества. Смысл истории — в раскрытии глубинного единства и целостности общественной жизни. В области социально-политической Карсавин разделял взгляды сторонников органической теории общества XVIII — начала XIX в. (Э. Берка, Ж. де Местра). Критиковал философию и идеологию либерализма, рассматривающего общество как механическое единство отдельных индивидов. Защищал идею абсолютного, внеличностного характера власти. Признавал коллективистское начало, видел задачу политики в создании предпосылок синтеза идей коллективизма и самоценности личности. Все это сближало его с евразийцами. Считал, что исто-

о-

==676

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

рические перспективы России связаны с соединением модернизированного западного христианства и православия. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ВОСТОК, ЗАПАД И РУССКАЯ ИДЕЯ

(...) Нас ближайшим образом занимает субъект русской культуры, в частности русской государственности. Его я называю русским народом, не придавая этому термину никакого определенного этнологического смысла. Русский народ многоединство (или, если угодно, многоединый субъект) частью существующих, частью исчезнувших, частью на наших глазах определяющихся или ожидающих самоопределения в будущем народностей, соподчиненных — пока что — великороссийской. Мы сможем всецело его понять только во всех его проявлениях: тогда, когда он, завершив путь своего развития, всецело актуализуется в бытии, а значит, и в нашем познании. В каждом отдельном «моменте» своем он актуально не весь: в одном он актуализуется больше, в другом — меньше, хотя в каждом качественно по-иному и единственно, неповторимо. Однако в каждом из своих моментов он весь, целиком, потенциально, потому что «момент» не иное что, как индивидуализация субъекта. (...)

Будем говорить совершенно конкретно. Ожидает или не ожидает нас, русских, великое будущее (я-то в противность компетентному мнению русского писателя А. М. Пешкова полагаю, что да и что надо его созидать), русский народ велик не тем, что он еще совершит и о чем мы ничего знать не можем, а тем, что он уже сделал, тем, что уже актуализовал и актуализирует в себе: своею вековой государственностью, духовною культурою, церковью, наукой, искусством, для признания которого, право, незачем ездить в Париж. Большинство писавших о русском национальном характере и русской идее, с моей точки зрения, допускали весьма существенную ошибку. Усмотрев те или иные черты русского народа, они диалектически раскрывали их, мысленно усовершали и затем переносили, как идеал, в чаемое будущее. (...)

Меня здесь не должен занимать вопрос о том: каковы идеалы и цели общественной деятельности, хотя про

67"?

==677

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

общественный идеал можно писать с большею краткостью и вразумительностью, чем проф. Новгородцев. Если интеллигентский общественный идеал оказывается наивною верою, тем хуже для этого идеала. Но главное в том, что я вовсе не отрицаю возможности осуществить лучшее будущее и нравственной необходимости его осуществлять. Я только утверждаю: оно осуществимо лишь чрез настоящее и в настоящем, осуществимо лишь предельным напряжением сил в решении непосредственно предстоящих задач. Оно может быть, если мы его захотим не только словесно, но

и действенно.

Итак, к пониманию «русской идеи» можно подходить

от любого момента русской действительности, диалектически раскрывая его и проверяя выводы на изучении других моментов, но главным образом — моментов несомненного значения. И только в последнем удастся сделать свои выводы надежными и убедительными. Разумеется, в истории нашей нетрудно найти много этих моментов, сосредоточиваясь, например, на таких явлениях, как рост государственности, литература, искусство. Думаю, что по сие время нельзя считать второстепенным моментом, а следовательно, и показательным, небогатым потенциями русскую религиозность, в которую включается и русский воинствующий атеизм. (...)

(...) Несмотря на смутное национальное самосознание и даже национальное чванство, мы, русские, до сих пор были несклонными к самоопределению, наивно отожествляя свой национальный идеал с европеизацией или, не менее наивно, отрицая всякую ценность европейского. Многие из нас даже в переживаемой ныне революции видят или только этап европеизации нашей, продолжающий дело Петра, или проявление некультурного бунтарства, давно пережитого Европою. Так, между прочим, характеризовал мне происходящее ныне один известный профессор, теперь эмигрировавший на Запад, куда ему и дорога. Все пытающиеся положительно осмыслить революцию осмысляют ее с точки зрения западных идеалов, совершенно не умея проводить различие между идеологией вождей и стихией. Не менее одностороння и мысль Достоевского об универсализме русского сознания, для которого будто бы национальное совпадает с общечеловеческим. Это справедливо лишь до известной степени и в известном смысле. В каком именно — выяснится в дальнейшем. (...)

о-

==678

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

V '

Россия переживает второй период острой европеизации (считая первым эпоху Петра). Самый факт этой европеизации, ее характер и интенсивность, разумеется, в высокой степени национальны, Но очевидно — не в европеизации смысл нашего исторического существования и не европейский идеал преподносится нам как наше будущее. Если бы было так, мы были бы народом неисторическим, годным лишь на удобрение европейской нивы (приблизительно подобного мнения держится известный писатель и коллекционер А. М. Пешков), и ни о какой русской идее не стоило бы и говорить. И не в «европейских» тенденциях русской

мысли, общественности и государственности надо искать эту идею. (...)

Исторически данная государственность приемлется как факт несовершенный, но все же оправданный тем более, что совершенство (особенно если изображается оно абсолютным идеалом) на земле неосуществимо. Она оправдывается рели1 позно, и не случайно, что только религиозным началом создалась и держалась византийская государственность. Да и русское православие больше связано с идеей самодержавия, чем принято думать. Оттого-то катастрофа монархии стала катастрофой и для него. Достойно внимания, что до сих пор в России все живые политические общественные идеалы всегда становились и религиозными идеалами, хотя бы это и неясно сознавалось самими носителями. Крайности сходятся. Идеал папской монархии, построенной по образцу человеческой, находит себе соответствие в религиозном идеале власти василевса над христианским миром и церковью. (...)

Идея православной монархии так и осталась в недоразвитом состоянии, потому что, конечно, нельзя считать решением проблемы так называемую теорию симфонии. Но для нас существенна и другая сторона дела. Православное сознание сочетает признание абсолютной ценности во всяком проявлении жизни с признанием относительности и несовершенства всего человеческого. Поэтому идеал христианской монархии, при всем отношении к ней как к наилучшей форме земного общественного и государственного бытия, не только не формализируется, но, если он достаточно продуман и не абсолютизируется в необходимую форму, не признается даже в пределе своего развития полнотой совершенства. А в связи с этим стоит и возможность для Востока религиозно оправдывать революцию, что ясно не только в многострадальной истории Византии. Один из русских в начале XIX в.

бт5

==679

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

чрезвычайно удачно охарактеризовал современный ему государственный строй России как «despotisme modéré par

l'assassinat» (...)

(...) Совершенно иначе понимается идея церкви в христианстве восточном. — Весь мир и есть церковь, но он — церковь в потенции, нечто становящееся церковью. (...) Поэтому, не допуская забвения истинной идеи церкви, допущенного во имя злобы дня сего католичеством, православие может лишь стремиться к идеальному состоянию, сознавая приближенность всякого эмпирического его осуществления. Идеал же заключается во взаимопроникновении церкви и государства, во взаиморастворении их, т. е. в осуществлении истинного тела Христова, ни в одно из мгновений земного времени не достижимом.

Намеченная нами сейчас в самых общих чертах православная идея церкви объясняет земную связь византийской и русской церкви с государственностью и национальностью, дополняя многое из сказанного нами выше. Церковь и есть всяческое, т. е. и государственное, и культурное, и религиозное, и церковное, всеединство. Но церковь — всеединство вселенское, т. е. всяческое всеединство всего человечества. Это всеединство нельзя мыслить как безразличное единство всех народов или как такое же единство их под одною только церковной властью. Тогда оно не будет всеединством. Его необходимо мыслить по аналогии с живым организмом — оно живое тело Христово. И как нельзя создать органического единства, перемолов и перетерев в однородные атомы человеческое тело, но надо исходить из сознания особого смысла и особого значения каждого из органов, в качественности своей необходимого для целого; так же нельзя создать единство человечества путем уничтожения культурных, национальных, религиозных и других особенностей. Человечество — организм, для существования и развития которого необходимы существование и развитие составляющих его личностей во всем их индивидуальном своеобразии. Но для единства человечества, для того, чтобы оно существовало как церковь, необходимо еще и непрерывное взаимодействие этих личностей, основанное на самоутверждении и самоотдаче. (...)

Печатается по: Карсавин Л. П. Восток, Запад и русская идея. Пг., 1922. С. 7—8, 12—15,38, 52,64—65,69—

70.

К оглавлению

==680

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ

(...) Итак, коллективная историческая индивидуальность определяется не путем ограничения ее извне, не посредством перечисления ее актуализаций, описания места и времени ее проявления в эмпирически-ограниченном бытии. Эмпирические обнаружения ее, которые непременно суть обнаружения в конкретных индивидуумах или качествованиях их и непременно определены координатами времени и пространства, тем не менее являются единственным путем к ее познанию и определению. Равным образом лишь чрез противостояние ее в конкретных индивидуальностях другим коллективным индивидуальностям и чрез противостояние самих конкретных личностей друг другу достигается ее определение. Историк не чувствует нужды в коллективной индивидуальности, пока не столкнется с проблемою взаимодействия конкретных личностей, а с ней он столкнется на первых же шагах своего исследования (...)

Воля к самоутверждению за счет других, т. е. уничтожение других, поглощение их в себе, несовершенно выражает онтологическое стремление всякой индивидуальности быть всем. И она смутно следует своему порыву, чувствует его правду. Но только ценою больших страданий и потрясений

может личность понять и оценить смысл самоотдачи и умирания (...)

Когда аббат Сийес уверял, что «третье сословие» может быть всем, а х о ч е т быть кое-чем, он только неправильно расставлял глаголы: буржуазия, как и всякий класс, хотела и стремилась быть всем, а могла быть только кое-чем. В этом отношении очень показателен социалистический идеал (поскольку он является идеалом рабочего класса). Он выражается в стремлении рабочего класса уничтожить и растворить в себе все прочие и в явном отожествлении будущего пролетариата с обществом *. И стремление пролетариата к такому самоутверждению, сказывающееся и в увлечении социалистическим идеалом, и в примитивной зависти или желании жить по-барски, вполне естественно. Едва ли оно «сильнее», чем стремление к тому же со стороны буржуазии XVIII в. или землевладельческого класса в более ранние

Довольно удачно выразил как-то эту мысль в применении к искусству Троцкий. Заявил, что не понимает, какое может быть особое «пролетарское» искусство. — Пока пролетариат не создал нового общества (т. е. не стал им), у него никакого своего искусства нет. Когда же будет новое общество и новое искусство, не будет уже пролетариата.

68Î

==681

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

эпохи. Оно только выражается резче, элементарнее и угловатее, что объясняется и сравнительно низким умственным и нравственным уровнем идеологов рабочего движения и самих рабочих и типичностью именно рабочего класса для культуры современной Европы (...)

Надо обратить внимание еще на одну сторону проблемы.—Когда мы говорим о влиянии на данную индивидуальность (например, народ) его наук и искусств, мы берем эту индивидуальность в определенный момент времени, а ее религию, науку, искусство — в их целом, и, преимущественно, в их прошлом. И очевидно, что по существу дела мы рассуждаем о взаимоотношении двух временных моментов одной и той же индивидуальности, причем эти моменты и сами являются разными низшими индивидуальностями (поколениями). Впрочем, обычно индивидуальность, признаваемая «влияющей» (фактором), богаче и шире, чем испытывающая влияние. В нашем примере влияющая индивидуальность — народ во всем предшествующем его развитии. Реже (в случаях так называемой реставрации) «влияющая индивидуальность» — народ преимущественно в одном из моментов его прошлого. (...)

Проблема взаимодействия качественности с индивидуальностью чаще всего всплывает в форме вопроса о влиянии второй на первую. Мы редко сталкиваемся с этой проблемою, а вернее избегаем ее в области социально^экономической истории, которая (как естественно ожидать при сосредоточении внимания на материальном бытии) развилась вместе с переходом от индивидуалистического или персоналистического понимания исторического процесса к механистическому или коллективистическому. (...)

За время большевистской революции в России у большинства русской интеллигенции, как настроенной «буржуазно» и монархически, так и настроенной «научно-социалистически», утвердилась примерно следующая концепция. Фанатические последователи Маркса, большевики (по мнению одних, вполне последовательно и правильно, по мнению других, превратно понявшие мысль «учителя»), захватили власть и принялись «вводить социализм». Этим стремлением их и вызван целый ряд губительных для народного хозяйства и русской культуры мер. Именно, большевики уничтожают «буржуазию», по тупости своей или по недобросовестности сваливая в одну кучу и собственно капиталистов, и мелкую буржуазию, и представителей интеллигентных профессий — одним словом, всех, кто похож на «барина». Они «национализируют» банки, дома и земли; закрывают рынки и вво-

==682

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

дят принудительную систему распределения хозяйственных благ, путем диких мер создают голод. Однако оппортунистически настроенные элементы партии считают нужным делать некоторые уступки и увлекают за собою ггартию. Так, в земельном вопросе большевики пытаются провести программу социалистов-революционеров. Так, испугавшись народных волнений и, в частности, кронштадтского мятежа, большевики делают поблажки в области торговли и промышленности, чтобы в конце концов, под давлением необходимости прийти к «новой экономической политике» и провозгласить неудавшийся свой опыт военным коммунизмом.

Надо быть справедливым и, принимая во внимание всю лживость большевиков, противопоставить изложенной сейчас концепции их концепцию. А они утверждают, что и не думали вводить настоящий коммунизм, но вводили только «военный». По их мнению, высказанному Лениным в самом начале революции, введение коммунизма должно начаться в Европе. Большевики утверждают, что ставили себе лишь одну задачу — удержаться у власти до начала европейской коммунистической революции и что «новая экономическая политика» отличается от старой «коммунистической» не принципиально, а только практически — в связи с обусловившими вторую войной и анархией. Мы, конечно, можем указать большевикам на множество их собственных заявлений, свидетельствующих о том, что они понимали «введение коммунизма» всерьез. Но они возразят нам весьма просто: подобные заявления были практически необходимы, хотя по существу и лживыми, ибо только коммунистические лозунги могли увлекать темные толпы.

Надо сознаться, что концепция большевиков по своему характеру и типу ближе к господствующей в современной историографии, тогда как концепция их противников возвращает нас к эпохе веры в созидание истории силою персон. Удивительно, как просто все объясняется врагами и критиками большевизма. — Прибыло из-за границы (да еще в запломбированных вагонах) несколько десятков оголтелых тупиц и преступников. Стали эти преступные тупицы «сеять смуту», собирать вокруг себя уголовных преступников и дезертиров, льстить инстинктам армии и толпы и, в конце концов, подчинили себе великий многомиллионный народ. Попытались они было устроить коммунистический рай, но вдруг испугались и повернули назад. Почему же они испугались, когда раньше не пугались Колчака и Деникина? Почему не пугаются теперь? Почему русский народ не только их терпел (именно терпел, потому что «коммунистический

6S3

==683

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

опыт» обходился ему очень недешево), но и защищал от Колчака, Деникина, Юденича, Польши? Почему население, приветствовавшее «белую власть», так скоро от нее отвращалось и начинало снова ждать большевиков? — Все это остается неизвестным. Если нам скажут, что белогвардейские армии сами собой разваливались, мы ответим, что разваливалась и красная и что, в общем, качество ее было как будто ниже. Если признать, что русский народ подчинился большевикам только за страх, надо будет признать не русским народом погибших в гражданской войне и защите России красноармейцев. А среди них были не только шедшие в атаку под пулеметною угрозою в тылу. Тогда не принадлежат к русскому народу ни крестьяне, предпочитавшие большевиков «царским генералам», ни чиновники, среди которых далеко не все работают из-под палки, ни большинство рабочих или обогащающихся спекулянтов, ни те, которые, отрицая в принципе власть большевиков, все же считают ее лучшею, чем власть иностранная или реставрационная. Подобным методом исключения придется ограничить русский народ пределами немногочисленной кучки эмигрантов, что само по

себе маловероятно.

В истории опаснее всего схемы и антропоморфические тенденции. Раз народ хочет войны, это не значит, что все ее хотят и что из хотящих ее все проникнуты пониманием ее цели, смысла и значения. Хочет воевать и всякий интендант прежде всего по соображениям личного свойства, но рядом с тем и по мотивам патриотическим, которые, может быть, и сам он плохо и мало сознает. Когда мы говорим, что армия полна волею к победе, мы вовсе не утверждаем, будто в ней нет дезертиров и будто воля многих солдат к победе не нуждается в поддержке ее поставленными сзади пулеметами. Коллективная воля не дана отвлеченно и в чистом виде. Она индивидуализируется в частной воле многих, в воле, определяемой еще и конкретными условиями, в которые индивидуум поставлен.

Мы не утверждаем, что большевики — идеальная власть, даже — что они просто хорошая власть. Но мы допускаем, что они — власть наилучшая из всех ныне в России возможных. До самого последнего времени русский народ их поддерживал. Это не значит, что он их нежно любит; он их поддерживал как неизбежное и наименьшее зло. Никакой цены нет за безответственными и огульными ссылками на то, что большевиков все ругают, что мужики их ненавидят, чиновники обманывают, интеллигенты презирают. Во всех этих опорочиваниях, поскольку они не преувеличены

==684

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

и не являются незакономерным общением, много и лукавства, и свойственной русскому человеку любви «почесать язык» и побранить власти предержащие. Правда, с другой стороны, ненависть к большевикам и опорочивание их обладают глубокими основаниями, и нельзя закрывать глаза на отрицательные черты большевистского режима. Для большевиков в высокой степени характерны большое невежество, «необразованность» в самом точном смысле этого слова, наивная вера в правильность и осуществимость рассудочных построений, деспотизм и нетерпимость фанатиков, беспринципность, лукавство и лживость — одним словом, некоторые, к сожалению, распространенные в русской интеллигенции и русском народе свойства.

Тысячи наивных коммунистов, не получивших высшего образования и даже не закончивших среднего («были заняты партийной работой»), воспитанных на пятикопеечных брошюрках и «партийной литературе», искренно верили в то, что, закрывая рынки и «уничтожая капитал», они вводят социализм. Я уверен, что подобных же взглядов держались коммунисты вроде Зиновьева и «коммунистические ученые» вроде Бухарина. Видимо, и таким, как Ленин, убедительными и «научными» казались их прогнозы и формулы, близким — наступление коммунистического рая. Многие и после введения новой экономической политики толковали о том, как создать вокруг нее «социалистическое окружение». Громкие слова о том, что настоящего коммунизма никто вводить и не думал, свидетельствуют или о бесстыдном лицемерии, или об очень короткой памяти. В коммунистическое царство, как и в общеевропейскую революцию, верили (частью еще и верят) и коммунистические толпы, и коммунистические вожди. Но одно дело вера и объяснение идеями веры своих действий, другое — сами эти действия и подлинные ил мотивы. Без веры в социализм призывы вождей никого бы не увлекли, и только наивная, нелепая вера могла зажечь всех, кто являлся энтузиастом лучшего будущего для человечества, но по малограмотности своей в состоянии был мыслить это будущее только в рамках коммунистической идеологии и пролетарской логики. Без веры и энтузиазма нельзя было организовать армию и партию, закрывать рынки, бороться с анархией, с «белыми» и внешними врагами. Если вожди не верили сами в немедленный социализм, необходимо предположить в них нечеловеческое лукавство и гениальную прозорливость. Если они верили, это лишний раз свидетельствует о том, что они в руках истории — ничтожные пешки, и вполне согласуется с отрицанием роли личности в истории.

6S5

==685

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

Можно с разных сторон подходить к большевизму. Здесь я остановлюсь лишь на одной. По существу своему политика большевиков была если и не лучшим, то, во всяком случае, достаточным и при данных условиях, может быть, единственно пригодным средством для сохранения русской государственности и культуры. Они уничтожали «бар» и живших по-барски носителей культуры. — Они ли? Не являются ли большевики лишь организаторами стихийной ненависти и воли темных масс? Большевики были беспощадны и бессмысленно жестоки, но, может быть, только благодаря им не произошло поголовного истребления культурных слоев русского общества; может быть, они скорее ослабили, чем усилили, порыв стихии, обоснованием и оправданием ненависти ввели ее в некоторое русло. Почему то, что с таким успехом принимается для объяснения политики Дантона во время сентябрьских убийств, оказывается неприменимым для истолкования политики большевиков? Если мы не рационализируем действительности, нам нет никакой надобности предполагать, будто указанные сейчас мотивы осознавались большевиками. Ведь уже сама идея «революционной законности» не что иное, как самоограничение ненависти.

Большевики лишь приклеивали коммунистические ярлычки к стихийному, увлекавшему их, говорившему и в них течению. Они лишь понятным темному народу языком идеологически обосновывали его дикую разрушительную волю. Оттого-то и смешались в одну кучу капиталист и литератор, офицер и интеллигент. Мы склонны понимать экономическую политику большевиков как нелепое и неудачное насаждение ими социализма. Но разве нет непрерывной связи этой политики с экономическими мерами последних царских министров, с программою того же Риттиха? Возможно ли было в стране с бегущей по всем дорогам армией, с разрушающимся транспортом, в стране, раздираемой гражданскою войною, спасти города от абсолютного голода иначе, как реквизируя и распределяя, грабя банки, магазины, рынки, прекращая свободную торговлю? Даже этими героическими средствами достигалось спасение от голодной смерти только части городского населения и вместе с ним правительственного аппарата: другая часть вымирала. И можно ли было заставить работать необходимый для всей этой политики аппарат — матросов, красноармейцев, юнцов-революционеров — иначе как с помощью понятных и давно знакомых им по социалистической пропаганде лозунгов? Аппарат действовал очень плохо; это было неизбежным: он был составлен из людей, приемлемых для народа, обладавших волей к власти, i'

==686

КАРСАВИН ЛЕВ ПЛАТОНОВИЧ

но неумелых, тогда как старый, при всех своих достоинствах, оказался неприемлемым. Осуществляемые меры вели к истреблению посредством голода. Но не будь их, голод был бы сильнее и убедительнее; при наличии их сам народ, уже помимо большевиков, выделил новый орган — мешочников, которым «поручил» провозить в города ровно столько товара, сколько необходимо было для спасения от голодной смерти обреченных жить. Свободная инициатива мешочников и несовершенства контрольного аппарата взаимно друг друга уравновешивали. — Опять, коммунистическая идеология оказалась полезною этикеткой для жестокой необходимости; анархия хозяйства раскрыла себя как осуществление социалистической системы. Выводы коммунистической науки совпадали с тем, что заставляла делать жизнь. Социально-политический строй России в 1918— 1920 гг. был максимумом доступного для нее в этот период хозяйственного, социального и политического единства, наименьшим единством, т. е. элементарною и построенною на принуждении системою. Он исчерпывался рационалистической схемой, требовал насилия, учета, реквизиций и т. д. Его идеология точнее всего формулировалась идеологией большевистского коммунизма, а внутреннее существо его — воля великого народа — оставалось неуловимым. Ее, эту волю, нельзя было выразить: можно было лишь верить в нее или подменять ее большевистской. А для осуществления ее необходимо было или ее выразить, или ее «подменить», т. е. выразить упрощенно. Попытка ограничиться верою, как показывает судьба Временного Правительства, была обречена на бесплодие.

И немудрено, что, плывя по течению, большевики воображали, будто вводят коммунизм; настолько воображали, что без нужды суетились и делали больше и хуже, чем требовалось. Закрывая в Вятке рынок, они переименовывали рыночную площадь в «Площадь борьбы со спекуляцией». Распределяя жалкие остатки продуктов, высчитывали их по калориям; выдавая ничтожное количество бумаги и перьев, несравненно больше того и другого изводили на квитанции и статистические записи, тем более что «статистика» давно уже была одним из идолов русской полуинтеллигенции. Нуждаясь в насилии, переходили все границы в идеологии и практике террора. Много во всем этом было бессмысленного, дикого и жестокого. Много вреда было в коммунистической «организации хозяйства». Но все это было наростом над действительностью, «прибавочным злом» и, в конце концов, прикрасами и частностями, скрывавшими

68?

==687

КАРСАВИН ЛЕВ ЙЛАТОНОВИЧ

под собою реальную, неизбежную необходимость. Как только надобность в коммунистической политике миновала, так сейчас же она исчезла, а коммунистическая идеология изменилась — «немедленный социализм» потерял кредит и в массах, и в среде самих коммунистов.

Большевизм, не совпадающий с коммунизмом,—индивидуализация некоторых стихийных стремлений русского народа, часто в виде деформированной западной идеологии. Наиболее полно и ярко выражает его большевистская партия. Не народ навязывает свою волю большевикам, и не большевики навязывают ему свою. Но народная воля индивидуализируется и в большевиках; в них осуществляются некоторые особенно существенные ее мотивы: жажда социального переустройства и даже социальной правды, инстинкты государственности и великодержавия.

За последнее время в заграничной русской прессе возмущаются тем, что большевики, несмотря на голод, вывозят русский хлеб. В этом лишний раз обнаруживается, что русский народ еще не вышел из состояния распада слагающих его индивидуальностей. За торгующими наворованным у русского народа добром и хлебом большевиками стоят группы спекулянтов, для которых, как и для многих советских служащих в России и еще более за границей, личный интерес выше общего. Психология большевиков, предпочитающих интересы коммунистического интернационала, а в некоторой (и немалой) мере даже Интересы русской государственности и ее престиж в Европе интересам значительных групп населения, не ниже, а может быть, и выше морально, чем психология обогащающихся на деятельности большевиков лиц. Но обеим психологиям чуждо понимание общерусского единства, ибо его еще нет. И совершенно необоснован моральный ригоризм каких-нибудь эмигрантов, мечтающих о полном сокрушении большевиков ценою иностранного вмешательства и уже заранее судящих и карающих всякого, кто замарал свою одежду соприкосновением с большевиками, а не спас ее белизны с помощью достойной гомеровского героя быстроногости. Это все та же психология, которая позволяет торговать русским хлебом, русскими землями, русским будущим.

Коммунистической идеологией большевизм не исчерпывается. Социализма в большевистском движении немногим больше, чем в самых яростных противниках социализма, отвергающих его на основании неудачно произведенного в России эксперимента. Коммунистическая идеология лежит в самом поверхностном слое исторического русского

о-

==688

00.htm - glava52

суханов (гиммер) николай николаевич

(1882—1940)—публицист, экономист; один из лидеров меньшевизма. В юности был захвачен идеями толстовства (внутреннее самоусовершенствование, непротивление злу насилием). Однако вскоре разочаровался в них. В 1902—1903 гг. в Париже слушал лекции в Высшей школе общественных наук, там произошло его «вхождение» в революционную среду. У Суханова сформировался интерес к неонародничеству, который привел его в партию эсеров, разрыв с которой и переход на позиции марксизма произошел в 1913—1915гг.

В 1917г. Суханов — один из редакторов меньшевистской газеты «Новая жизнь» и член исполкома Петросовета. Активно поддерживал буржуазное Временное правительство. Примыкал к меньшевистской группе Ю. Мартова (до 1920 г.). После победы Октябрьской революции приветствовал смену правительства А. Керенского властью Советов, считал наиболее оптимальным создание однородного социалистического правительства. В 1920 г. назначался членом Реввоенсовета 1-й (Уральской) революционной армии труда. В 1924—1925 гг. работал заведующим информационным отделом торгпредства СССР в Германии, во Франции. По делу так называемого «Союзного бюро ЦК меньшевиков» был приговорен к десятилетнему тюремному заключению. В 1940 г. расстрелян.

В 1920 — начале 30-х гг. участвовал в обсуждении многих проблем социально-экономического развития страны: о месте и роли общины в советском обществе, дифференциации крестьянских хозяйств, о формах их кооперирования. В историю Η. Η. Суханов вошел как автор семитомного труда «Записки о революции». Они оказали огромное влияние на развитие историографии российской революции. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

К оглавлению

==690

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

ЗАПИСКИ О РЕВОЛЮЦИИ

Книга МАРТОВСКИЙ ПЕРЕВОРОТ

23 февраля — 2 марта 1917 года

1. ПРОЛОГ

21—24 февраля 1917 года

(...) ...Когда в пятницу, 24 февраля, уличное движение разливалось по Петербургу все шире, когда революция стала объективным фактом и лишь неясен был ее исход... все мое внимание было направлено к тому, что происходит в социалистических центрах, с одной стороны, и в буржуазных кругах, в частности среди думских фракций,— с другой. (...)

Надо было первым делом собрать информацию по этой «высокой политике». (...)

Я позвонил к знаменитому петербургскому политическому адвокату... Мы условились созвать представителей различных групп и собраться на другой день, в субботу, у него на квартире... для обсуждения положения дел и для обмена мнений. На этом совещании я надеялся уяснить себе позиции как цензовых, так и руководящих демократических элементов. А вместе с тем в качестве представителя левого крыла социализма я надеялся выступить с решительной защитой чисто буржуазной революционной власти, если это потребуется, а также и с требованием необходимого компромисса в интересах образования таковой власти.

Характер и пределы этого компромисса были ясны сами собой и уже к данному моменту намечались самим ходом событий. Уличное движение масс в февральские дни не обнаруживало никакой планомерности. Никакого правильного руководства им констатировать было нельзя. Вообще народным движением, как это бывает всегда, организованные социалистические центры не руководили и политически не вели его к какой-либо определенной цели. Конечно, традиционный, можно сказать, наш старый национальный лозунг «Долой самодержавие!» был на устах у всех

69Ï

==691

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

многочисленных уличных ораторов из социалистических партий. Но это было еще не политической программой. Это было само собой разумеющееся отрицательное понятие. Проблема же власти совершенно не ставилась перед массами. И в частности, лозунг «Учредительного собрания», будучи не очередной проблемой дня, а лишь общим программным положением всех социалистических партий, оставался совершенно в тени в эти дни.

Но зато во всю ширь развертывался перед массами в уличной агитации другой лозунг, включающий в себя крайне существенное и ответственное содержание. Это был лозунг «Долой войну!», под которым проходили все митинги

февральских дней. (...)

Но вместе с тем совершенно ясно, что именно этот характер движения должен был определить отношение к нему, отношение ко всей революции со стороны всей цензовой буржуазии. Если эти элементы могли вообще принимать идею ликвидации царизма, то они могли принимать ее по преимуществу как средство успешного завершения войны. И именно такой характер приняла, именно в это выродилась борьба с царизмом всех наших либеральных групп в течение всего военного периода. Ликвидация распутинского режима стала мыслиться всей буржуазией лишь как путь к укреплению наших военных сил.

И понятно, что при таких условиях буржуазия не могла иметь ничего общего с движением, подрывающим идею войны до конца и до полной победы. Всякое подобное движение в ее глазах и во всяком случае в ее устах было лишь продуктом немецкой провокации. От него все цензовые группы должны были решительно отмежеваться. И такое движение они неизбежно должны были не только предоставить самому себе, но обязательно должны были выдать его на разгром силам царской реакции, приняв сами посильное участие

в этом разгроме.

Отсюда ясно само собой, что если перед революцией стояла необходимость отколоть буржуазию от Распутина и Протопопова и привлечь ее на свою сторону, мало того, если перед ней стояла задача создать цензовую революционную власть, единственно способную избавить переворот от гибели среди голода, всеобщего развала и свалки, то компромисс должен быть найден прежде всего на этой почве, на почве отношения революции к войне и миру. Было à priori (заранее) ясно, что если рассчитывать на буржуазную власть и присоединить буржуазию к революции, то надо временно снять с очереди лозунги против войны, надо в данный

==692

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

момент на время свернуть циммервальдское знамя, ставшее знаменем русского, и в частности петербургского, пролетариата. Это надо сделать во имя успешного завершения великого переворота. И это было очевидно для меня — циммервальдца.

В своих стремлениях изыскать компромисс для обеспечения необходимой ближайшей программы переворота, для создания надлежащей власти естественно было пойти именно в этом направлении. Но вся трудность и противоречивость положения были очевидны. (...)

Тщательно ориентироваться в настроении обоих лагерей было необходимо прежде всего. Но сведения, долетавшие до меня как с той, так и с другой стороны, были самые неопределенные, не открывающие никаких перспектив. В думских кругах, сколько-нибудь широких, проблема революционной власти, как таковая, еще совершенно не ставилась. Никаких признаков сознания партиями и лидерами, что движение может кончиться радикальным переворотом, с моего наблюдательного пункта совершенно не замечалось. Замечался лишь курс на ликвидацию беспорядков. Замечалась боязнь «провокационного» движения. Замечалось стремление прийти на помощь царизму и «всем авторитетом» Государственной думы ликвидировать беспорядки. Замечалась вместе с тем попытка буржуазных групп играть на этом движении и столковаться с царизмом насчет совместной борьбы ценой каких-либо подачек в политике и в организации власти.

Буржуазия была перепугана движением и была не с ним и, стало быть, против него. Но она не могла оставить его без внимания и без использования. Политическим лозунгом буржуазии, к которому пристала и вся радикальная интеллигенция, было в эти дни «ответственное перед Думой министерство». На этот счет «Прогрессивный блок» столковывался за кулисами, а демократическая интеллигенция открыто провозглашала этот лозунг направо и налево. (...)

Движение петербургского пролетариата в эти дни и часы, однако, не ограничилось партийной агитацией, заводскими митингами и уличными манифестациями. Были попытки создать межпартийные центры, были совместные совещания деятелей различных отраслей рабочего движения — депутатов Думы, партийных представителей, профессионалов, кооператоров. Были такие собрания в четверг и в пятницу. (...)

Но как бы то ни было, мне известно, что политическая проблема на них официально не ставилась и не решалась.

==693

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

Эти собрания имеют за собой огромную историческую заслугу в области подготовки лишь техники и организации сил революции. Что же касается политической позиции их участников, то здесь было засилье оборонческого меньшевизма, и не могло быть сомнений в том, что, поставив перед собой политическую проблему, эти элементы в большинстве своем решат ее в пользу буржуазной власти. Беда только в том, что они не имели сколько-нибудь серьезного влияния среди масс.

Между тем движение все разрасталось. Бессилие полицейского аппарата становилось с каждым часом все очевиднее. Митинги происходили уже почти легально, причем воинские части, в лице своих командиров, не решались ни на какие активные позиции против возраставших и заполнявших главные улицы толп. Особенную лояльность неожиданно проявили казацкие части, которые в некоторых местах в прямых разговорах подчеркивали свой нейтралитет, а иногда обнаруживали прямую склонность к братанию. В пятницу же, вечером, в городе говорили, что на заводах происходят выборы в Совет рабочих депутатов. (...)

5. ДЕНЬ ТРЕТИЙ 1 марта

(...) Как же стояла и как, на мой взгляд, должна была быть решена в данной обстановке политическая проблема революции?

Здесь было бы по меньшей мере неуместно предпринимать историко-публицистический, а тем более социологический трактат о характере и целях революции, связанной с ликвидацией царизма, и о задачах демократии, оказавшейся хозяином положения в России в данной национальной, хозяйственной и международной обстановке. Но совершенно очевидно, что решение политической проблемы вытекало из предпосылок именно общего, историко-социологического свойства наряду с учетом реального соотношения сил и конкретного состояния национально-хозяйственного организма. Совсем без экскурсий в область общих рассуждений обойтись поэтому нельзя.

Я уже упоминал о тех конкретных обстоятельствах, которые, на мой взгляд, не позволяли демократии, возглавляемой авангардом циммервальдски настроенного пролетариата, взять власть в свои руки в данной обстановке. Эти обстоятельства во избежание провала революции, в целях

==694

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

закрепления победы над царизмом и установления необходимого режима политической свободы заставляли победивший народ передать власть в руки своих врагов, в руки цензовой буржуазии. Но если для каждого последовательного носителя классовой пролетарской идеологии было очевидно, что власть передается в руки врагов, то передать ее было можно лишь на определенных условиях, которые обезвредили бы врагов.

Надо было поставить цензовую власть в такие условия, в которых она была бы ручной, была бы не способна повернуть вспять революцию и обратить свое классовое оружие, использовать свое положение против демократии и рабочего класса. Этого мало; необходимо было поставить цензовую власть в такие условия, чтобы она не могла поставить серьезных препятствий необходимому развертыванию и продвижению революции. Словом, если народ сам добровольно выбирал и ставил себе власть, то он, естественно, делал то, что ему нужно, а не его классовым врагам, которые, по его соизволению, становились официально во главе государства.

Перед революционной демократией стояла задача сделать попытку использовать своих врагов, конечно, для своих целей. Народ, став фактическим хозяином положения, в силу особых обстоятельств уступал, отдавал в чужие руки свои определенные функции; но он не мог отдать в чужие, враждебные руки самого себя и добровольно перестать быть хозяином положения. (...)

Что касается цензовой России, империалистской буржуазии, принимавшей власть, то ее позиция и ее планы не могли возбуждать сомнений. Цели и стремления Гучковых, Рябушинских, Милюковых сводились к тому, чтобы ликвидировать распутинский произвол при помощи народного движения (а гораздо лучше — без его помощи), закрепить диктатуру капитала и ренты на основе полусвободного, «либерального» политического режима «с расширением политических и гражданских прав населения» и с созданием полновластного парламента, обеспеченного буржуазно-цензовым большинством. На этом цензовая Россия должна была стремиться остановить революцию, превратив государство в орудие своего классового господства, а страну в олигархию капиталистов, подобно Англии и Франции, которые именуются «великими демократиями Запада». Движение, идущее дальше диктатуры капитала, цензовая Россия, принимавшая власть, должна была стремиться подавить всеми имеющимися налицо средствами.

А наряду с этими общими целями в революции у нашей буржуазии были особые специальные задачи по обслужива-

==695

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

нию национального империализма, российской великодержавности в происходящей войне. (...)

Вся эта позиция цензовой России, все эти задачи буржуазии, принимавшей власть из рук восставшего народа, не могли внушить сомнений ни одному последовательно мыслящему марксисту вообще и циммервальдцу в частности. Все это вытекало с железной необходимостью из объективного

положения дел.

Другое дело — позиция советской, солдатско-крестьянско-рабочей, мелкобуржуазно-пролетарской демократии. Ее задачи далеко не так очевидны и весьма спорны. Ее понимание должного хода революции могло быть и было весьма

различно.

Ее правое крыло (в котором нам интересны не обыватели-народники из народных социалистов и трудовиков, а мыслящие марксисты из лагеря Потресова и компании) утвердилось в мысли, что наша революция есть революция буржуазная. Этой мысли наши первые марксисты не оставили до самого своего исчезновения с политической сцены. Как теоретическое положение это могло бы быть, вообще говоря, и не особенно вредно.

Но очень вредно было то, что эти группы делали из данного положения логически совершенно необязательные, а фактически совершенно неправильные выводы. А они делали те выводы, что при таком условии все выше отмеченные планы, тенденции, стремления буржуазии вполне законны, что установление у нас диктатуры капитала (как «в великих демократиях Запада») есть основная задача нашей эпохи и единственная цель революции, что империализм новой революционной России, а стало быть, и война в единении с доблестными союзниками суть неизбежные и закономерные явления, требующие поддержки демократии, во избежание национальной катастрофы, что рабочий класс и крестьянство в связи с этим должны сокращать свои требования и программы, которые иначе будут «неосуществимы», и т. д.

Все это означало не что иное, как планомерную и сознательную капитуляцию перед плутократией. К этому сводилась вся политическая мудрость, вся программа и тактика потресовско-плехановских групп, а за ними в скором времени поплелись и прочие оборонцы, которых быстро перещеголяли в этом отношении иные циммервальдцы.

Такова была фактическая позиция правых элементов Совета, а следовательно, это была одна из возможных позиций всего Совета, олицетворявшего всю революционную демократию. Из этой позиции, в сущности, просто вытекала

о-

==696

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

уступка власти Гучкову — Милюкову без всяких условий на предмет осуществления ими их либерально-империалистской программы и установления ими у нас «правового» порядка на свой классовый лад и на западный образец.

Противоположную позицию занимало левое крыло Совета, его большевистско-эсеровские элементы, а следовательно, было возможно, что Совет в целом займет эту противоположную позицию. В основе ее лежало признание, что в результате мировой войны совершенно неизбежна мировая социалистическая революция и что всенародное восстание в России кладет ей начало, знаменуя собой не только ликвидацию царского самодержавия, но и уничтожение власти капитала. При таких условиях революционный народ, в руках которого оказалась реальная сила, должен использовать ее до конца, взять в свои руки государственную власть и безотлагательно приступить к реализации программы-максимум вообще и ликвидации войны в частности. Согласно этому взгляду, цензового правительства вообще быть в революции не должно и ни о каких условиях передачи ему власти речи быть не может...

Надо сказать, что представители таких взглядов были крайне слабы в Исполнительном Комитете — и количественно и качественно. (...)

Мне лично дело представлялось так. Мировая социалистическая революция действительно не может не увенчать собой эпохи мировой империалистской войны. Историческое развитие Европы вступает в эпоху ликвидации капитализма, и ход нашей собственной революции мы должны рассматривать при свете этого факта. Культ идеи буржуазной революции в России, культ политического и социального минимализма поэтому не только вреден, но близорук и утопичен *.

Наша революция, хотя и совершенная демократическими массами, не имеет, правда, ни реальных сил, ни необходимых предпосылок для немедленного социалистического

Об этом я написал статью, направленную против московского потресовского журнала «Дело» [двухнедельный меньшевистский журнал, занимавший шовинистическую позицию, издавался в Москве с августа 1916 по январь 1917 года под редакцией А. Н. Потресова, П. П. Маслова и Л. И. Аксельрод.— Сост.}, для февральского номера «Летописи». Но этот номер не успел выйти до революции. Написанная ультраэзоповским языком, чтобы «не понял цензор» (а вместе с ним, конечно, и львиная доля читателей; да, так и работали), статья была пропущена цензурой. Но, понятно, ее в таком виде уже нелепо печатать после революции, и она доселе лишь в гранках хранится у меня.

69^

==697

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

преобразования России. Социалистический строй мы создадим у себя на фоне социалистической Европы и при ее помощи. Но о закреплении в настоящей революции буржуазной диктатуры не может быть и речи.

Мы должны рассчитывать на такое развитие нашей революции, при котором народные требования могли бы быть развернуты и удовлетворены во всех областях, независимо от рамок, поставленных им современными западными плутократическими государствами. Эпоха ликвидации царизма в России, совпадая с определенной эпохой в мировой истории, при данном характере совершившегося переворота необходимо должна быть насыщена огромным и еще невиданным доселе социальным содержанием. Революция, не дав России немедленного социализма, должна вывести на прямой путь к нему и обеспечить полную свободу социалистического строительства в России. А для этого необходимо немедленно установить соответственную политическую предпосылку: обеспечить и закрепить диктатуру демократических классов. В этом — конечная цель начавшегося исторического периода и данного этапа развернувшейся революции...

Каким образом вообще необходимо вести по этому пути нашу революцию — другой вопрос. Но в данный момент, в процессе самого переворота демократия не в состоянии одними своими силами достигнуть этих целей. Империалистская буржуазия должна послужить факторим в ее руках, должна быть использована ею для окончательной победы над царизмом, для завоевания и закрепления самого полного и глубокого, действительного демократизма в стране.

Советская демократия должна вручить власть цензовым элементам, своему классовому врагу, без участия которого она сейчас не совладает с техникой управления в отчаянных условиях разрухи и не справится с силами царизма, с силами самой буржуазии, обращенными целиком против нее. Но эта власть, вручаемая классовому врагу, должна быть такой властью, которая обеспечит демократии полнейшую свободу борьбы с этим врагом, с самим носителем власти. А условия ее вручения должны обеспечить демократии и полную победу над ним в недалеком будущем.

Вопрос, следовательно, заключается в том, захочет ли цензовая Россия принять власть при таких условиях. И задача, следовательно, состоит в том, чтобы заставить ее принять власть, заставить ее пойти на рискованный опыт как

на наименьшее зло.

При выработке условий передачи власти, предусматривая немедленную борьбу с буржуазией, борьбу на самом

о-

==698

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

широком фронте, борьбу не на живот, а на смерть и уже открывая эту борьбу (из-за армии), не надо отнимать у буржуазии надежду выиграть эту борьбу. Надо остерегаться таких обращенных к ней требований и условий, при которых она могла бы счесть опыт нестоящим и обратиться к другим путям закрепления своего классового господства.

Надо стараться всеми силами не сорвать комбинацию. И в соответствии с этим ограничиться минимальной, действительно необходимой программой.

От этой «комбинации» требовалось лишь одно: создать такие условия политической жизни, при которых демократия могла бы немедленно (по установлении их) развернуть свою программу в области внутренней, внешней и социальноэкономической политики. Этого было достаточно, чтобы обеспечить правильный дальнейший ход революции. Более ни для чего участия буржуазии не требовалось, и ни на какое иное «использование» она более не пошла бы. (...)

В сущности, таким условием я считал только одно: обеспечение полной политической свободы в стране, абсолютной свободы организации и агитации (...)

Это основное условие передачи власти буржуазии представлялось мне, во-первых, совершенно обязательным без всяких ограничений, а во-вторых, создающим достаточные гарантии, закладывающим вполне достаточный фундамент для выполнения всей дальнейшей необходимой программы демократии.

С другой стороны, это условие не могло бы не быть принято противной стороной. Всякие иные требования, несомненно менее важные по существу, могли сорвать комбинацию. (...)

Но этим основным пунктом все же нельзя было ограничить условия передачи власти цензовым элементам. Во-первых (это ясно само собою), была необходима полная и всесторонняя амнистия. Во-вторых, революция должна была дать не только хартию вольностей, но и конституционную форму, способную воплотить в себе идею народовластия, народной воли и народного права. Надо было санкционировать и закрепить в законных формах работу временного, катастрофического периода и сделать новый статус постоянным, органически развиваемым, углубляемым, доводимым до логического конца. Надо было обеспечить скорейший созыв полновластного и всенародного Учредительного собрания на основе демократичнейшего избирательного закона. (...)

«Соглашение» в данный момент, то есть декларированное условие вручения власти, должно было поэтому свестись

==699

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

к ничтожному, почти формальному минимуму: к тому, чтобы уравнять условия этой борьбы, чтобы вырвать у плутократии ядовитый зуб против самодеятельности и классового самосознания народных масс.

Это были два принципиально различных понимания момента и ситуации. Те, кто настаивал на расширении требований (если делали это с полным сознанием), предполагали, что данную программу выполнит правительство Милюкова, что оно должно ее выполнить. Для меня же было ясно, что образуемое Временное правительство при благополучном завершении переворота окажется весьма временным, что оно не выдержит развертывания народной программы и неизбежно лопнет под напором народных сил. Этому правительству революция, при данном всенародно-армейском характере ее, конечно, окажется не под силу, не по плечу, не по природе. При действительной победе революции оно окажется ее жертвой в недалеком будущем. (...)

Книга III

СОЗДАНИЕ ЕДИНОГО ФРОНТА КРУПНОЙ И МЕЛКОЙ БУРЖУАЗИИ

3 апреля — 5 мая 1917 года

7. ПРОТИВОРЕЧИЯ РЕВОЛЮЦИИ И ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

(...) «Общественное мнение», в качестве единственно возможного выхода, предлагало создание коалиционного правительства — из представителей буржуазии и советской демократии...Как известно, правые «народники», энесы и трудовики, уже давно, с первых дней революции, настаивали на создании коалиционного правительства. Сейчас они возобновили атаки в Исполнительном Комитете. И теперь к ним пристали и советские эсеры. Они проводили ныне немало резолюций на заводах и в казармах с требованиями коалиционного правительства. Но в Исполнительном Комитете этот вопрос официально не ставился. (...)

Если оставить в стороне специфическую позицию Милюкова, то, по-видимому, теперь весь буржуазный фронт

К оглавлению

==700

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

жаждал коалиции и требовал ее. Блестящий правобуржуазный публицист (несомненно, из числа «безответственных») Евг. Трубецкой на столбцах «Русского слова» заявлял, что решение Исполнительного Комитета должно рассматриваться как проба его мужества, патриотизма и сознания ответственности перед страной...Буржуазия единым фронтом не только жаждала и требовала, но, можно сказать, провоцировала Исполнительный Комитет на вступление в коалицию. И никаких сомнений тут быть не может: со своей точки зрения, она была права. (...)

Все это, однако, не означало, что для демократии и революции правильный выход из положения состоял именно в образовании коалиционного правительства. Социал-демократическая печать, в лице «Правды» и «Рабочей газеты», высказывалась против коалиции. Но «Правда» не выдвигала для данного момента никакого практического решения вопроса: она твердила только о подготовке перехода власти к Совету. «Рабочая газета» также фактически стояла за сохранение существующего статуса, выдвигая против коалиции классический довод Интернационала об ответственности министров-социалистов за буржуазную политику и о притуплении их участием в правительстве пролетарской классовой борьбы. Указывалось, что во время войны, в условиях международной борьбы против империализма, коалиция с буржуазией может оказаться особенно вредной.

Независимо от того, что этот довод не решал вопроса, он не казался мне убедительным и по существу. Условия нашей революции были совершенно исключительны и не предусмотрены Интернационалом. Хозяином положения, фактическим носителем государственной власти у нас была не буржуазия, а демократия. Постольку за политику и за самое существование любого министерства ответственность уже лежала на Совете. Если бы стихийный ход вещей позволил остаться у власти Милюкову, то за каждый его шаг перед лицом страны и мирового пролетариата все равно отвечал бы Совет. Разговоры об ответственности и свободе рук социалистов, в наших тогдашних условиях, были не более как пустой и недостойной игрой в прятки... Война, конечно, не меняла дела. За политику войны и мира также уже давно отвечал Совет. (...)

Но коалицией дискредитируется Совет...Возможно. Но ведь на этот путь события уже давно стихийно гнали пролетарские группы и партии. Уже давно в борьбе за революцию они боролись против официального Совета. Вообще — вопрос о классовой борьбе уже давно был перенесен событиями

==701

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

в плоскость борьбы с советским большинством. И если ныне оно формально сольется с правительством, то борьба против них обоих, вместе взятых, не притупится, а прояснится — и предстанет в виде пролетарской классовой борьбы.

Истинный путь движения революции вперед, независимо от конструкции власти, состоял не в чем ином, как в завоевании Совета истинно демократическими, пролетарскими группами. Коалиция здесь ничего изменить не могла, а что могла, то изменяла к лучшему...И аргументы социал-демократов против коалиции в общем нисколько не убеждали меня.

Но что же убедительное можно было сказать в пользу коалиции — с точки зрения революции и демократии? Если перемены в конструкции власти были абсолютно неизбежны. то теоретически мыслимы тут были только два выхода: либо коалиция, либо переход всей власти к Совету... При данной конъюнктуре в Совете образование советского правительства не могло явиться по существу диктатурой демократии, то есть крестьянства и пролетариата. Ибо всесильное советское большинство было и оставалось бы в плену у буржуазии. Поэтому содержание, направление политики советского правительства едва ли могло отличаться от политики коалиции.

Но зато форма коалиции имела все преимущества — с другой точки зрения. Буржуазная власть была далеко еще не изжита в глазах средних слоев, промежуточных групп населения. Интеллигенция, чиновничество, «третий элемент», офицерство — словом, все те слои, которыми держится государственная машина, во главе с самими советскими главарями, — еще совершенно не мирились с идеей чисто демократической власти и отказывались представить себе государство, не возглавляемое «лучшими людьми» из либерального общества. Между тем государственная машина не могла стоять ни минуты; она должна была работать полным ходом. В этом состоял основной смысл реконструкции власти. Поэтому было необходимо реконструировать власть со,'ласно воле или не против воли тех огромных слоев, которые обслуживали государственную машину. Все они признавали и могли признать только коалицию, а поскольку были актирны—они сейчас горой стояли за нее. И они заставлял" включить в правительство представителей либеральной бур жуазии.

Иного смысла не имело коалиционное правительство Оно было данью органической работе и промежуточным слоям. К тому же страна вообще и демократия в частности все еще не были достаточно организованы. В руках демокри тии все еще не было самых фундаментальных учреждений, на

==702

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

которых лежит главная государственная работа: не было демократических органов самоуправления. Через три — пять недель страна должна была покрыться плотной сетью демократических государственных учреждений, а промежуточные слои должны в ближайшем будущем примириться с неизбежностью под давлением железной логики событий...Коалиция была данью особым временным обстоятельствам. (...)

Сильным и крепким правительство могло быть только в том случае, если бы его политика действительно отвечала требованиям революции и поспевала бы за ними. Тогда оно было бы крепко и сильно всенародным доверием и живой поддержкой революционного народа. Буржуазия рассчитывала, что Совет принесет ей приданое. И она не ошиблась, поскольку советское большинство само обладало этими благами и было всесильно. Поскольку же жестокая классовая борьба развертывалась внутри советской демократии — постольку Совет не мог придать надлежащей силы и крепости своей коалиции с буржуазией.

Коалиционное правительство поэтому могло рассматриваться только как временный, даже весьма кратковременный выход из положения. Это была заведомо неустойчивая и мимолетная комбинация. Но заведомая кратковременность и неустойчивость не могли опорочить коалицию как единственный выход из положения. Ведь в смысле устойчивости, крепости и силы власть мелкобуржуазного Совета не могла дать большего. Такова была непреложная логика событий. (...)

Книга VII ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ

3 октября — 1 ноября 1917 года

6. 26 ОКТЯБРЯ

(...) Днем 26-го в Смольном работал не только военный штаб, но и политический центр. Там заседал Центральный Комитет большевиков с участием приближенных партийных людей. Обсуждался вопрос о правительстве, о верховном исполнительном органе Советской власти... ·

Будущая советская конституция (ни одной минуты на практике не действовавшая) еще довольно смутно

==703

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

вырисовывалась в умах создателей «самого совершенного политического строя». Теоретическую идею этой конституции мне привелось слышать только одну: долой Монтескье и да здравствует соединение исполнительной власти с законодательной! Эту политическую философию мы сейчас оставим в покое. Сейчас было не до нее и нашим новым правителям. Вопрос надо было решить чисто практически.

Предыдущая советская практика уже давала некоторые готовые формы, созданные без большевиков такими элементами, которым не приходило и в голову, что Советы когда-нибудь станут государственными учреждениями в силу конституции Российской Республики. Местные Советы объединялись всероссийскими съездами, которые выделяли из себя ЦИК. Центральный Исполнительный Комитет силою вещей ныне становится и верховным законодательным органом. Будучи учреждением представительным, состоящим из разных фракций и притом очень громоздким, ЦИК становился органом по преимуществу законодательным. Это был советский парламент. Для функций управления он не годился. Для подобных (исполнительных) целей и раньше существовало бюро — также, впрочем, слишком громоздкое и не приспособленное для деловых функций. Вместо прежнего бюро предстояло создать исполнительный орган, соответствующий Совету Министров. И этим, в сущности, ограничилась очередная задача советского политического

строительства. (...)

(...) Советское министерство решили назвать: Совет Народных Комиссаров...Я лично не очень восхищаюсь этой великой реформой. Может быть, порвать с буржуазной политической терминологией было и очень приятно: но филологически слово «министр» звучит вполне корректно; напротив, термин «комиссар» определенно связывается с полицейскими функциями. Но это, конечно, дело вкуса (а может быть, духа новой государственности?).

Впрочем, кроме одного названия, в способах образования нового правительства пока ничего не изменилось. «Коллегии» пока не были и не могли быть сформированы. Составлялся только Совет Народных Комиссаров. И составлялся он так же, как всегда составляются министерства.

Политически дело обстояло так. Уход со съезда меньшевиков и эсеров сильно упростил и облегчил положение Ленина и Троцкого. Теперь никакая оппозиция не путалась в ногах при создании пролетарского правительства. Можно было без помехи взять власть одной только большевистской партии и даже возложить весь одиум за это на самих мень-

==704

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

шевиков и эсеров. К такому положению стремился Ленин с июня.

Правда, на съезде оставалась довольно сильная группа левых эсеров, которые были не прочь монополизировать представительство крестьян. Но, во-первых, левые эсеры были в незначительном меньшинстве. Во-вторых, эти левые ребята, как претенденты на власть, были абсолютно безвредны ввиду полного отсутствия у них всякого подобия солидности и ввиду полной возможности «обернуть их вокруг пальца». В-третьих, привлечь левых эсеров в Советское правительство при их указанных свойствах было даже полезно: ибо это было бы видимостью довольно популярного «соглашения» внутри Совета и «расширением базы» нового правительства за счет партии революционного крестьянства. В-четвертых, левые эсеры совершенно не претендовали на раздел власти с большевиками: они стояли за власть советского блока, за общедемократическое правительство.

И в результате Центральный Комитет в заседании 26 октября с участием приближенных лиц сформировал первое Советское правительство из представителей одного только большинства съезда, из членов одной только большевистской партии...Большевики брали власть одни. Совет Народных Комиссаров должен был действовать по директивам большевистского партийного ЦК. (...)

Был выработан такой проект постановления съезда: «Образовать для управления страной впредь до созыва Учредительного собрания временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных Комиссаров. Заведование отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы, в тесном единении с массовыми организациями рабочих, работниц, матросов, солдат, крестьян и служащих. Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, то есть Совету Народных Комиссаров. Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому съезду Советов и его Центральному Исполнительному Комитету».

(...) Ленин был намечен в министры-президенты без портфеля. Троцкий (а не Урицкий) стал народным комиссаром по иностранным делам, а Луначарский—по народному просвещению. Писателю-экономисту Скворцову были предоставлены финансы. «Профессиональный» работник, известный нам Шляпников получил портфель труда. Автор

==705

СУХАНОВ НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

брошюры о сельскохозяйственных рабочих Милютин был назначен министром земледелия. Сталин — по национальным делам. Коллегия из Антонова, прапорщика Крыленко и матроса Дыбенко —по делам военным и морским. Рыков, нам доселе не встречавшийся, — по внутренним делам. Москвич Ногин — по делам промышленности и торговли. Ломов — по делам юстиции. Теодорович — по продовольствию. И Глебов — по делам почт и телеграфов.

Все это были очень почтенные деятели большевистской партии, за которыми числились десятилетия революционной работы и десятилетия ссылки и тюрьмы. Но в качестве верховной власти Республики, в качестве государственных деятелей, которым вручена судьба революции и страны, эту коллегию в целом надо признать малоубедительной. Большинство новых правителей мы знаем как революционеров. В будущем мы познакомимся с ними как с государственными людьми и, кстати, убедимся, что блестящая деятельность на трибуне, в подполье и в эмиграции, в партийных кружках и редакциях отнюдь не гарантирует достоинств правителей. (...)

Печатается по: Суханов Η. Η. Записки о революции. В 3 т. Кн. 1—7. M., 1991. T. 1. Книга I. С. 52—56, 129— 135; Т. 2. Книга III. C. 150—154; Т. 3. Книга VII. С. 3'50—352.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Суханов Н. Интересы России в войне и мире (к заключению мира). Пг.„ 1919; Он же. Земельная рента и принципы земельного обложения. Пг., 1922; Он же. Записки о революции. М., 1922—1923 (M., 1991); Он же. О мировом хозяйстве. 1923.

==706

00.htm - glava53

Вишняк марк вениаминович

(1883—1977)—политический деятель, журналист, адвокат. Правый эсер. Секретарь Учредительного собрания. Эмигрировал в 1918 г. Жил в Париже. Один из инициаторов создания и редакторов «Современных записок» — влиятельнейшего художественного и общественнополитического журнала русского зарубежья в 20— 30-х гг. Во время второй мировой войны уехал в США. Был консультантом по русским делам американского журнала «Тайме». Умер в США. Политические воззрения Вишняка сформировались как последовательный демократизм и демократический социализм. Он исходил из того, что определенность миросозерцания не есть гарант в поисках путей борьбы с тиранией. Только в моменты упадка, духовной реакции выработка целостного миропонимания может выдвигаться как один из самостоятельных моментов программы политической и социальной преобразовательной деятельности, а фактически заменять ее. Пафос борьбы Вишняка за демократию, за свободу против политического и социального гнета состоит в принципиальном отрицании всякой теократии и идеократии. Отстаивая эсеровскую политическую программатику, Вишняк выступал как последовательный критик большевизма. Он не принял политического тоталитаризма и автократизма сталинократии, одним из первых среди политических публицистов русского зарубежья поставил вопрос об ограниченности формальной демократии. Вместе с тем — оппонент мифологии корпоративизма, как она воплотилась в идеологии националистических движений в Европе в 20—30-х гг., усматривал в ней опасность фашизации политики. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==707

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

ПАРЛАМЕНТ, СОВЕТЫ, КОРПОРАЦИИ

(Представительство индивидуальное — лиц и Представительство групповое — интересов)

К идее народного представительства на основании всеобщего голосования политическое сознание пришло не сразу даже в стране, имевшей первенствующее влияние на политическое развитие континентальной Европы. (...)

«Законодательная власть делегируется национальному собранию, состоящему из временных представителей, свободно избранных народом для ее осуществления Собранием». Эти отточенные, ставшие банальными формулировки идеи народного представительства вошли в общий инвентарь демократической идеологии. В них заключена по существу и идея всеобщего избирательного права, фактически великой революцией не осуществленного. Это было сделано значительно позднее, в 1848 г., когда февральская революция применила принцип личности к избирательному^ праву. (...)

Страны, вновь переходившие к демократической культуре, брали из общего арсенала демократической идеологии то, что им казалось наиболее ценным. Начиная — или возобновляя — демократическую традицию в послевоенное время, страны — и конституции — могли отрешиться от тех недостатков и пережитков прошлого, которые тяжелым грузом традиций висели над политическим творчеством стран старой культуры. (...)

При выработке конституций новейших по времени и более совершенных по форме учитывались, конечно, и отрицательные стороны, которые несло с собою последовательное осуществление демократических начал, — но все эти соображения бледнели и отступали перед несокрушимой, по своей самоочевидности, истинностью и справедливостью, заключенными в праве каждого участвовать в определении судеб своего народа путем выбора своего представителя в орган верховной власти, назначающей правительство и т. д.

Как явление социологического порядка можно установить: чем с большей легкостью торжествовали принципы демократии, тем, почти как правило, с аналогичной легко-

==708

ВИШНЯК МАРК. ВЕНИАМИНОВИЧ

стью отказывались от установленных принципов. И наоборот, прочнее пустили корни демократические принципы там, где они укреплялись медленно и постепенно, где унаследованная от прошлого традиция уступала и отступала перед требованиями демократии и веяниями времени лишь шаг за шагом, с боем не только на страницах книг и печати, но и в стенах самого парламента. (...)

В половине 19-го века в Англии уже поздно было отрицать значение парламента и его суверенитет. Но суверенитет этот пытались «организовать», ограничивая или, точнее, каптируя в желательном для себя направлении те силы, на которые парламент опирается и которые его питают. С этой целью количественному признаку был противопоставлен признак качественный, определяемый произвольным усмотрением сторонников «конституционного» принципа взамен демократического. Суверенитет избирательного корпуса не отрицался. Его предлагали только организовать по-своему, направить по иному, не количественному руслу, забывая при этом одно, а именно что суверенитет направленный уже не есть суверенитет вовсе,— как управляемое общественное мнение перестает уже быть мнением общественным, а делается мнением «казенным». (...)

[В Бельгии в 80—90-х гг. XIX в.— Сост.] в парламенте и в научных и политических кругах выдвинута была впервые идея организованного представительства интересов различных хозяйственных и профессиональных групп взамен случайного и хаотического представительства отдельных лиц. Вместо представительства от избирательного округа или «нейтрального» и «механического» территориального участка отстаивалась необходимость организовать выборы от определенных «органических» групп или интересов, таких, как земледелие, промышленность, торговля, наука, другие варьировали — от капитала, труда, искусства, или от рабочих, собственников, купцов, художников... (...)

Если исходить из того, что «избиратель не равен избирателю», можно легко прийти к признанию, что выборы вообще вещь второстепенная, — существенно лишь представительство: «собрание может быть отлично представлено без того, чтобы быть эманацией численного большинства избирателей»; «при прямых выборах можно иметь уполномоченных, ни в какой мере не представляющих мнение всех голосующих, при представительстве коллективных интересов можно получить представительный корпус, верно представляющий мнение, несмотря на то что немногие избиратели участвовали в голосовании».

==709

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

Политические выводы легко было варьировать, направить их не против одних классов и групп, а против других, — общие соображения при этом оставались. Сюда должно быть отнесено прежде всего убеждение, что всеобщее избирательное право не только «мираж», но и вообще не нужно «для эмансипации трудящихся и защиты униженных». Подлинный девиз: «Все для народа», а не «все чрез народ». Сюда относится и то, что противоестественно, неисторично и несправедливо и равенство в избирательном праве. И вообще в основе общества находятся не лица, не индивиды, а «естественные соединения». (...)

Надо вообще сказать, что, если одних пугало расширение избирательного права, другие приходили в отчаяние от медленности темпа, с которым шло возвещенное великой революцией освобождение человека и гражданина, особенно освобождение неимущего пролетария. Усомнились в силе возвещенных принципов командуемые. Но усомнились в них и командующие. И те, и другие утратили былую веру в то, что человека можно вразумить или облагородить одною силой убеждения. Чем дальше от 18 века, тем дальше уходила и легенда Руссо о том, что «человек рождается благим, и только общежитие делает его дурным». XIX-ый век выдвинул другое положение: и человек, и нравы — только производное от учреждений. И к нему нынешний век — век войны и жесточайших гражданских войн — прибавил: человек вовсе не только благое существо, как думал Руссо, но и злое и своекорыстное, не только царь природы, но и раб людских

страстей. (...)

Групповое представительство или представительство интересов вовсе не является новым ни в теории, ни на практике. (...)

Можно утверждать, что представительство интересов вообще было господствующей формой представительства в предвоенной Европе 19-го века. (...)

Недостатки «демо-либерализма», «формальной» и «атомизированной» демократии, не говоря уже о «буржуазном» парламентаризме, развенчивали и разоблачали одинаково дружно и правые, и левые. С разными, правда, целями, но и те, и другие стремились обеспечить за собой вместо неопределенности избрания заранее предопределенный «отбор» (или подбор) послушной агентуры. Но, как правило, свои цели удавалось осуществлять гораздо легче ученикам Наполеона III и Бисмарка, нежели ученикам Пру дона и Маркса.

В этом смысле радикальный поворот произошел в 1918-м году, когда вместе с режимом Советов впервые в ис-

7l О

К оглавлению

==710

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

тории представительство интересов или классов получило выражение в избирательном законе в результате революции и триумфа слева, а не справа. Прав был в этом смысле Ллойд Джордж, когда еще в 1923 г. заметил: «В наше время антидемократическое движение началось не в Италии, а в России. Первый великий фашист нашего времени — не Муссолини, а Ленин. Он был первым, кто заменил в демократическом государстве режим избрания силой». (...)

Если против Советов в 1905 г. раздавались возражения, то они шли от Ленина и его единомышленников, опасавшихся, как бы беспартийное объединение рабочего класса не выступило конкурентом и не вступило бы в конфликт с руководством большевистской партии. Исходя из своего взгляда на особые свойства и задания «профессиональных революционеров», Ленин и его последователи отнеслись недоверчиво

к политической беспартийности Совета, избранного хотя бы и рабочими. (...)

Советы всегда возникали не на высокой ступени политической организованности, а на более низкой и примитивной; не от избытка силы, а от слабости движения. И в России они возникли в момент судорожной революционной спешки, за отсутствием других, более совершенных организаций: политических партий, профессиональных союзов, парламента на демократической основе. Исторически Советы предшествуют Демократии, и эволюция идет от Советов к Демократии, а не в обратном направлении.

И в 17-м году Ленин и его партия не столь безоговорочно принимали советскую систему. (...) Вопрос тогда —да и позднее — стоял чисто политически: каким путем пролетарская партия может прийти к власти и ее удержать. Вопрос о преимуществах Советов, как особой формы представительства от «коллективов» — от фабрик, заводов, железнодорожных линий, пожарных команд, войсковых частей, производственных единиц и т. д. — в процессе борьбы за власть и не ставился!

Только в декрете о роспуске Учредительного Собрания 20 января 1918 г. партия большевиков впервые констатировала формально, что «старый буржуазный парламентаризм пережил себя».

Идеологически и структурно, несмотря на все различия в целях, построение советской системы идентично построению всякой другой системы, построенной на цензе. Ленин не раз и не два доказывал, что по отношению к враждебным классам нарушение «чистой демократии», т. е. равенства и свободы, является не только допустимым, но и единственно возможным (...).

7 Π

==711

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

Какова бы ни была политическая реальность, но идеологически — или мифологически — Советы как бы слились с социализмом. Они и сами считают себя единственным и подлинным выражением социализма, и враги социализма поддерживают ту же версию. Поскольку Советы стали своего рода эманацией или воплощением социализма, все «советское» стало необычайно популярным в левых кругах. Только этим обстоятельством объяснимо, как и почему и веймарская конституция Германии 1919 г. отдала свою дань «советскому» принципу. (...)

Особо надо упомянуть экзотическую — или поэтическую — конституцию «Итальянского королевства Карнаро», которую придумал Габриэль д'Анунцио для занятого им Фиумэ. О ней приходится упоминать особо, во-первых, потому, что здесь представительство интересов по меньшей мере было уравнено в своем значении с всеобщим избирательным правом, во-вторых, потому, что здесь впервые представительство интересов приняло отчетливую форму корпоративного принципа; и, в-третьих, потому, что из этого поэтического источника, видимо, черпал свое идеологическое вдохновение и итальянский Дуче, когда ему пришлось оформлять смысл своей октябрьской революции и похода на

Рим. (...)

Увлечение корпоративным строительством пришло у Муссолини не сразу после сосредоточения ' в его руках полноты власти. Оно пришло значительно позднее, когда политическая цель была полностью достигнута и стал вопрос, как прочнее закрепить в умах и душах достигнутые уже результаты. Только тогда надумана была формула: «фашистское государство — государство корпоративное или оно вовсе не существует», хотя правильнее было бы как раз обратное: корпоративное государство — обязательно фашистское или его вовсе нет!.. И тут, подходя к замыслу Дуче, нельзя забывать, кем он был и во что веровал до того, как возглавил фашизм, а позднее итальянское государство. (...)

При всей амплитуде колебаний и прославленном «динамизме» — от крайнего отрицания государства до предельного его обожествления, — не в утверждении Корпораций был первоначальный пафос движения и его цель. Это слово—и цель — пришли гораздо позже, как увенчание «римского порядка», в такой же мере, в какой ту же идею корпоративной иерархии некоторые из идеологов германского порядка пробуют сейчас связать с немецкой романтикой и ее представлением о героической роли крестьянства и мелкого

7l 2

==712

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

производителя (взамен «неарийских» идей о дифференциации классов и пролетариате, как классе восходящем). (...)

Корпорации и стали мистикой фашизма в такой же мере, в какой Советы сделались мистикой отрицающего мистику большевизма.

Диктатура может принимать различные формы и вдохновляться разными «идеалами» или «мистикой», но Советы, как и Корпорации, и Корпорации, как Советы, могут существовать лишь при наличности диктатора. Именуется ли партия, установившая свою монополию, интернациональной и коммунистической или национальной и фашистской, по существу это привходящая деталь. Такой же деталью второго порядка является та внешняя оболочка, в которую облекается антидемократическое и антипарламентское по своей целеустремленности существо такого государства, будут ли такой оболочкой Советы или Корпорации. Именно потому так легко «смыкаются», в частности, русские легитимисты-монархисты на сочетании фашистских идей с советскими.

Это не значит, конечно, что между государством советским и корпоративным нет многих и весьма существенных различий. В них имеются отдельные положения, в которых сходство и различие сосуществует. Так, Советы закрепляют в конституции и в избирательном праве деление на классы и группы, не отмененное и в «социалистическом отечестве» и вполне соответствующее общему представлению правителей о классовом строении общества и перманентной классовой борьбе. И Корпорации тоже закрепляют и стабилизуют фактические различия и противоречия интересов, личных и групповых, с тою лишь разницей, что они вместе с тем обличают и восстают против «атомистического» и марксистского представления об обществе, противопоставляя ему свое, «органическое», «целостное» и «тоталитарное».

Корпоративное государство — как и советское — не

связано непременно с каким-нибудь одним «миросозерцанием». (...)

И корпоративную, и советскую систему защищают с самых различных и противоположных точек зрения. Эти системы противополагают системе формальной демократии, как пережившей свое время и «несозвучной эпохе». — Как будто советы и корпорации не насчитывают более почтенной исторической давности!

К корпоративной и советской системе призывают потому, что формальная демократия — система якобы только

7Î3

==713

ВИШНЯК МАРК ВЕНИАМИНОВИЧ

политическая, тогда как эпоха выдвигает на первый план хозяйственные нужды. — Как будто советы и корпорации не только в своих воплощениях, но и по заданию и в идее не являются прежде всего и больше всего учреждениями резко политическими и партийными!

Преимущество советского и корпоративного государства видят в том, что, будучи политически авторитарным («авторитарная демократия» новгородцев!), только оно способно отрешиться от анемичного нейтралитета либерального хозяйствования и активно руководить «управляемым хозяйством». И вместе с тем в компаративизме, как и в советах, усматривают не крайнюю форму этатизма, а, наоборот, защитную форму против него, — своеобразный вид децентрализации и «хозяйственной демократии».

Словом, там и тут, в советах и корпорациях, каждый находит то, чего он ищет, воистину мистически наделяя советы и корпорации взаимно исключающими качествами.

Можно выбрать то или другое, — нельзя сочетать одно с другим. Правление, опирающееся на свободное общественное мнение, и, потому, на всеобщее и равное избирательное право, и правление, исходящее из общественного мнения управляемого, на манер фабрики или войсковой части, и потому отвергающее всеобщность и равенство в правах,— совершенно различные и в существе своем противоположные и непримиримые образования. Признание одного требует отвержения другого, и обратно. Свободное общественное мнение — ценность самодовлеющая, хотя успех и торжество такого режима отнюдь не обеспечены. Демократия может терпеть жестокие неудачи и длительное поражение. Но она не может торжествовать в результате чужой победы. На ее пути лежат трудности и препятствия, перед которыми приходится пасовать. Но разрешить эти трудности она может только своими методами, а не заимствованными, хотя бы на кратчайший срок и со всеми оговорками, у противников. Демократия, как и демократический социализм, могут очутиться не в чести, не в моде. Но только демагогия и пошлейший оппортунизм усмотрят в этом решающее основание для осуждения. (...)

Печатается по: Современные записки. Кн. 55. Париж, 1934. С. 339—363.

==714

00.htm - glava54

степун

федор августович

(1884—1962)—философ, историк, писатель. Изучал философию в Гейдельбергском университете (1902—1910). Докторская диссертация посвящена историософии В. С. Соловьева. В 1910 г. возвращается в Россию, посвящает себя философской и социально-политической публицистике. Как философ — сторонник историософии и философии всеединства, как культуролог — последователь религиозно-реалистического символизма (трактовки культуры и искусства как обозначения мира, опытно не воспринимаемого).

Политические симпатии ^Степуна проявились в дни февральской революции 1917 г.: он редактор газеты политического отдела военного министерства Временного правительства, заведующий культурно-просветительным отделом этого министерства. Сотрудничал в правоэсеровских изданиях «Возрождение», «Сын отечества», участвовал в работе созданной Н. А. Бердяевым Вольной академии духовной культуры. В 1922 г. выслан в Германию. В 1931—1939гг.—активный идеолог новоградского движения (одной из форм христианского социализма, продолжающей христианские формы русской общественности) в русском зарубежье. Во время второй мировой войны занял патриотическую позицию. С 1946 г. возглавил кафедру истории русской культуры в Мюнхенском университете. Активно участвовал в жизни второй волны русской эмиграции, публиковался в журналах «Новый журнал», «Грани», «Мосты». Главная задача историософских и политических исследований Степуна — понять причины русской революции, найти пути возрождения России. Большевизм представлялся ему как выражение географической бескрайности и психологической безмерности России, как одна из стихий русской души. Будущее России виделось Степуну в изживании

==716

СТЕПУН ФЕДОР АВГУСТОВИЧ

большевизма. Свободолюбивый духоверческий социализм он рассматривал как культурную основу для объединения всех антибольшевистских сил. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ХРИСТИАНСТВО И ПОЛИТИКА

3. ХРИСТИАНСКАЯ ПОЛИТИКА КАК ПОЛИТИКА ХРИСТИАН

Размышления над проблемами первородного греха и сущности политической жизни привели нас к убеждению, что христианской политики в прямом и первичном смысле этого слова быть не может. Даже самые элементарные, по своему происхождению еще ветхозаветные, заповеди христианства не могут быть так положены в основу политической

жизни, чтобы лежащий во зле мир не стал от этого еще злее (...)

Ничего парадоксального в этом положении нет. Последнее зло всякого зла не в том, что оно существует, а в том, что оно как зло отрицается. (...) К добру зло приобщается не своим уничтожением, а постижением и переживанием его как нашей свободы и нашего греха. Правильное положение Карла Шмитта, что сфера политики не только лежит во зле, как вся человеческая жизнь, но злом, т. е. враждою и войною, только и держится, не только не погашает потому идеи христианской политики, но, наоборот, делает ее самоочевидной, ибо где же и селиться христианству, как не на территории зла, ибо что же ему и делать, как не превращать зло не в добро,— это Божье дело,— но в грех. (...)

(...) Все нормы христианской политики сводятся таким образом к заботе о том, чтобы по возможности все зло, которое действительно неизбежно в политической сфере, творилось бы христианскими рукамии бралось бы христианами на свою ответственность и совесть, т. е. превращалось бы из бесчеловечного зла в человеческий грех.

Я знаю, положение это звучит весьма парадоксально и может быть при желании истолковано как ханжеский призыв к тому, чтобы, греша и каясь, каясь и греша, спокойно творить под видом христианской политики решительно все то же самое, что спокон веков всюду творилось и творится

^———————————————

==717

СТЕПУН ФЕДОР АВГУСТОВИЧ

помимо нее. Защититься от такого искажения моей мысли мне очень трудно, почти невозможно. (...)

Выдвинутое мною понятие христианской политики по своей структуре и по своему содержанию весьма отличается от того, что обыкновенно понимается под этим термином. Думаю, что эту существеннейшую разницу я выражу наиболее кратко и точно, если в заключение скажу, что очередная политическая задача заключается не в том, чтобы стремиться к христианской политике в смысле осуществления в ней норм христианской этики, что на практике приводит или к безответственности толстовского утопизма, или к разделению христианства и политики, а в том, чтобы требовать и от себя, и от других христианского отношения к не просветленной еще светом христианской истины политической сфере. То, что сейчас необходимо, — это не «программа максимум» христианской политики, а «программа минимум» честной и серьезной, вдумчивой и ответственной, при встрече со злом твердой, но при применении твердых мер нравственно затрудненной и скорбной политики христиан.

4. ОСНОВНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ХРИСТИАНСКОЙ ПОЛИТИКИ КАК ПОЛИТИКИ ХРИСТИАН

(...) Говоря неадекватным проблеме политическим языком, можно сказать, что для христианской политики, ввиду ее абсолютной конкретности, существенна и важна лишь проблема тактики, но беспредметна проблема программы. В этом безразличии и даже во враждебности к программности кроется главная целительная сила христианской политики, ее полная несовместимость с тем духом доктринаризма и утопизма, который губит современную общественно-политическую жизнь. Христианская политика есть, таким образом, по существу и неизбежно политика прагматическая, гораздо более близкая к тому, что принято называть «реальной политикой», чем ко всякому идейно-принципиальному политиканству. Все ее отличие от так называемой реальной политики заключается лишь в том (это лишь, правда, огромно), что она исходит из подлинной реальности религиозного о π ы т а и стремится к подлинно реальному, т. е. религиозному, устроению жизни, легко разгадывая призрачность всякой укорененной лишь в здешнем мире псевдореальности.

7l 8

==718

СТЕПУН ФЕДОР АВГУСТОВИЧ

Из сказанного следует некое глубочайшее «непредрешенство» всякой христианской политики, которая так же мало может быть раз навсегда монархической как республиканской, капиталистической как социалистической, пацифистской как воинствующей. Все эти важнейшие вопросы суть для нее вопросы не первозданного, а производного характера, которые она всегда будет решать не отвлеченно, а конкретно, т. е. не в порядке беспредметной спекуляции: какой из перечисленных принципов, как таковой, ближе христианству, а в порядке конкретного испытания вопроса, в какой форме данный народ в данную эпоху своего развития может свою жизнь с наибольшею вероятностью приблизить к реальности христианского бытия. Защищать монархию, идею по существу религиозную, в условиях, при которых монарх не может не чувствовать себя авантюристом, а его подданные не могут не ощущать его самозванства, так же недопустимо, как защищать «священную собственность» в условиях либерально-капиталистической культуры, давно спустившей с молотка идеи святости и личности, или идею стопроцентного социализма в отрыве от начала духовного коллективизма, в пределе — от начала соборности.

К чему, к какому государственному, социальному и хозяйственному устройству должны быть сейчас устремлены воля и сознание православной России, сказать, с точки зрения христианства, нельзя. И нельзя прежде всего потому, что христианство не «точка зрения», а христианская политика не идеология и не идеократия. Христианская политика предполагает, как уже было сказано, не «законченное христианское миросозерцание», не«выработанную христианскую программу» и не «организованную христианскую партию», а наличие в политически ведущих и ведомых людях живой христианской веры и воли, христианского глаза и глазомера, христианского слуха и проникновения. Она требует дара различения духов, дара прозорливого постижения смысла всякой исторической ситуации, дара христианской твердости и христианской гибкости, дара испытания себя и других светом истины и, главное, — чувства ответственности за все происходящее в мире. Нет ничего страшнее и безнадежнее христианской политики, творимой языческими руками во славу христианских норм, законов. и программ, но нет и ничего проще и самоочевиднее руководимой христианской совестью беспрограммной, но живой и конкретной политики христиан. Конечно, осуществление такой политики немыслимо никакими государственно-

71"9

==719

СТЕПУН ФЕДОР АВГУСТОВИЧ

педагогическими и агитационно-политическими средствами; осуществление ее возможно исключительно только как подлинно религиозное, а тем самым и как внутренне религиозное дело. Церковь не может и не должна управлять государством. Она должна быть радикально отделена от него. Но она может и должна воспитывать христиан, встревоженных социальною проблемою и жаждущих преображения государственной и общественной жизни человечества. Никакая христианская политика невозможна, пока в глубине церковного сознания не возникнет лозунг: христиане — на политический фронт. (...)

(...) Что в сущности происходит сейчас в мире? Не думаю, что я вызову чье-либо несогласие, если отвечу: происходит грандиозный перелом; от эпохи безыдейной свободы мир переходит к эпохе насильнической идейности; идеал гуманистического либерализма по всему фронту отступает под натиском идеократий. Причем самое поверхностное изучение общеевропейского положения вскрывает очевидный факт, что степень злостности и насильничества идеократических режимов прямо пропорциональна сложности и напряженности господствующих в них идеологических систем. Какой же возможен выход из этой борьбы? На чем может успокоиться мир? (...)

(...) Мой вопрос, как же выйти из того тупика, в который впала европейская история, осмыслен потому лишь для тех и лишь по отношению к тем, кто жаждет замирения и устроения мира. На словах этого жаждут все. Большевики, национал-социалисты, Муссолини, Рузвельт и уж конечно все последние могикане либерально-демократической Европы. Мы привыкли этой жажде не верить. Но может быть она все же больше, чем одни лукавые словеса; наивной, веселой, биологически-животной жажды войны в Европе, кажется, правда нет. (...) Но в общем и целом близящийся к войне мир жаждет сейчас, конечно, не войны, а нового и прочного устроения, новой конструктивной идеи своего бытия. Внешне и чисто политически это положение выражается в том, что тема войны сейчас почти окончательно сливается с темою революции. В наиболее убежденных и воинственно настроенных идеократиях исчезает солдат и заменяется осолдаченным революционером. (...)

В моем представлении, как я уже говорил выше, христианство не есть идея среди других идей (такое уравнительнофилософское понимание христианства для христианского сознания недопустимо), а некая абсолютная истина. Если я го-

К оглавлению

==720

СТЕПУН ФЕДОР АВГУСТОВИЧ

ворю, что безыдейное свободолюбие 19-го века может быть примирено с насильнической идейностью двадцатого исключительно только на почве христианства, то это ни в коей мере конечно не значит, что тезис либерализма и антитезис идеократий примиримы лишь всинтезе христианской идеи. Такой гегельянский марш истории под трехтактный барабанный бой диалектики для христианской историософии совершенно неприемлем, вернее беспредметен. (...) Если я говорю, что враждующие в наши дни начала «либерализма» и «идеократий» (употребляю оба термина в симптоматически расширенном и внутренне упрощенном смысле) могут быть примирены только на почве христианской политики, то я хочу этим выразить ту мысль, что мир может «замириться» только в том случае, если защитники идей 19-го века — защитники свободы, равенства, права, прогресса, разума — осознают свое поражение как последствие ими же самими свершенного предательства той христианской истины, из которой выросли все их отдельные верования, и если защитники нарождающихся в Европе идеократий поймут, что все их идеологические построения являются лишь односторонними преувеличениями и искажениями некоторых моментов целостной истины христианства. Великих надежд на такое углубленное самопознание мира сейчас никто иметь не может. Давно, кажется, люди, в особенности правители и вожди, так много не говорили друг с другом, как в последнее время, но все это разговоры глухих между собою. (...)

Нет сомнений, пульс подлинной христианской жизни, пафос живой христианской совести слышны ныне только там, где христианство еле отбивается от идеократического, фашистского натиска (...) Дело лишь в том, что, выдвинув с совершенно неожиданной силой проблему идеократий и связав ее с идеей христианства, 20-й век с такою новою силою поставил перед лицом христианства проблему христианской политики, что никакое, ни монастырски-аскетическое, ни просвещенски-либеральное, отделение христианства от политики более невозможно. (...)

(...) Современный европейский мир — такая громадная организация, что справиться с ее злом без того, чтобы организовать христианские силы в некие активные воинственные кадры сознательных христианских политиков, ныне уже больше нельзя. (...)

Печатается по: Современные записки. Кн. 55. Париж, 1934. С. 308—

325.

==721

00.htm - glava55

федотов георгий петрович

(1886—1951) —философ, историк, публицист. Специалист по истории Средних веков. Учился в Технологическом институте в Петербурге. Был исключен за участие в социал-демократическом движении и выслан за границу. Вернувшись в 1908 г. в Россию, продолжал образование на историческом отделении Петербургского университета. В 1914—1918гг.—приват-доцент Петербургского, в 1920—1922гг.— профессор Саратовского университетов. В 1925 г. эмигрировал. В 1926—1940гг.—профессор Православного Богословского института в Париже; 1943—1951 rr.J—в Православной духовной семинарии в Нью-Йорке. Один из создателей журнала «Новый град» (Париж, 1931—1939), пропагандировавшего идеи христианского социализма. Философские и идейно-политические воззрения Федотова претерпели сложную эволюцию от марксизма к философскому идеализму, а впоследствии к православию и христианскому социализму. Основные темы его политической публицистики: религиознонравственные основы политики, ценности демократии, социалистическое прошлое и настоящее России, место и роль культуры и интеллигенции в политическом возрождении Родины. Главное содержание исторического процесса слагается из усилий многих поколений и отдельных личностей. Смысл истории — в обретении свободы не только как политической институции, но и как всеобъемлющей духовности. Средства для ее достижения, по мысли Федотова, связаны с социализмом, который должен освободиться от догматов классовой идеологии, стать катализатором обновления православия. Идеалом Федотова была «христианская общественность», «народная теократия», но применительно к прошлому и настоящему России он признавал диктатуру как форму правления, которая, преодолев тоталитаризм большевизма, ^

==723

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

стала бы более демократической. В эмиграции Федотов, начавший с русского мессианизма, отошел от идеи особого призвания России, выступал с критикой национализма. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

И ЕСТЬ И БУДЕТ: РАЗМЫШЛЕНИЯ О РОССИИ И РЕВОЛЮЦИИ

ПРОБЛЕМЫ БУДУЩЕЙ РОССИИ

4. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

а) Диктатура

Вся проблематичность конституции власти в будущей России вытекает из неясности ликвидационных процессов революции. Та сила, которая сыграет наиболее активную роль в свержении коммунистической диктатуры, несомненно. сохранит надолго руководящее значение в судьбах страны. Выйдут ли ликвидаторы из недр самой партии, проведя «спуск на тормозах»..? (...)

За хаосом бури историческая интуиция может прозревать формы наиболее устойчивые и наиболее соответствующие народному сознанию сегодняшнего дня. Интуиция, конечно, обманывает. В прорехи рвущейся социальной ткани глядится собственная политическая воля, не очищенная от страстей. Это неизбежно. Но горький опыт разбитых иллюзий, но страдания родины требуют самоотречения. Там. где разуму ясен голос необходимости, перед ним склоняется мечта. Для тех, кто не может привести свою совесть в согласие с необходимостью, долг требует отказа от политической борьбы.

Наиболее общей чертой в наших гаданиях о будущем является предпосылка неизбежности диктатуры. Одни желали бы увековечить эту форму, видя в ней последнее слово политической мудрости. Другие стремятся свести ее к minimum'y во времени и функциях. На чем основана эта общая, нередко молчаливая предпосылка?

==724

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

Было время, когда идея диктатуры вызывалась призраком — или реальностью — анархии. Пока народ праздновал свою «дикую волю», казалось, нужна была железная рука, чтобы ввести в берега его половодье. Но эта рука нашлась не там, где ее ждали. Ленин был злым смирителем народной воли. С тех пор народ показывает такую степень покорности, которая приводит в отчаяние всех друзей порядка.

Конечно, анархия еще возможна — в случае насильственной разрядки. Но не на ней строятся расчеты диктатуры. Они строятся теперь именно на этой безграничной покорности народа.

За 14 лет народ явил разительные доказательства бессилия защищать свою волю и свое право. Он не пошевелил пальцем, чтобы защитить избранное им Учредительное Собрание. 14 лет он пассивно смотрит, как воля его фальсифицируется в избирательной системе Советов, позволяя говорить от своего имени проходимцам или запуганным шкурникам. Он живет в режиме неслыханного террора, едва ли сознавая исключительность этого положения. Он дает энергичному меньшинству мять себя как глину, вить из себя веревки.

Эта пассивность масс не может не искушать людей, одаренных волей к власти и лишенных правового сознания. Она делает диктатуру неизбежной. Значит ли это, что она ее оправдывает? До известной степени да. Если власть не может опираться в своей самозащите на правовое чувство нации, она вынуждена опереться на силу. Иначе она будет сметена первым же авантюристом, достаточно бессовестным, чтобы поставить свою похоть выше права. Другими словами, в этом случае почти стирается различие в методах управления между властью легальной и властью тиранической, и ее социальная природа выразится именно в методах управления, а не в правовых функциях. И демократия * сейчас в России возможна лишь с методами диктатуры.

Диктатура в России вызывается теми же причинами, которые делали необходимым в течение столетий самодержавие. Революция изменила здесь многое, но изменила недостаточно. Интеллектуальному росту народного сознания не соответствует уровень общественно-морального воспитания. Здесь большевики оказываются воспитателями

Ввиду многозначности слова «демократия» приходится употреблять его в трех смыслах: 1) существующего в Европе парламентарнодемократического режима; 2) свободного, правового государства; 3) народовластия вообще, во всем разнообразии его исторических форм.

72"1

==725

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

и развратителями одновременно. Искушая призывом к общественности, провоцируя социальную активность, они убивают ее в создаваемой ими атмосфере предательства, трусости, шкурничества. (...)

Есть один — в сущности только один — факт, который причинную необходимость диктатуры может превратить в необходимость целесообразную. Это спутанный узел национальных проблем. Русскому народу придется еще многие годы вести отчаянную борьбу за сохранение единства России. В этой борьбе победа возможна лишь при сохранении внутреннего единства нации. Вот почему Россия не может в ближайшие годы позволить себе роскошь свободной политической борьбы, которая, на ее еще горячей почве, всегда рискует превратиться в междоусобие.

Итак, диктатура. Это значит, что власть в России будет принадлежать лицу или группе лиц, которые будут править ею фактически независимо от выражений народной воли (хотя учитывая ее и, может быть, даже облекаясь в ее легальные формы). Это лицо или лица будут указаны самим исходом борьбы за власть, устраняющим всех побежденных конкурентов. Они не могут быть предуказаны, избраны, предложены стране. Здесь почти все принадлежит историческому счастью, року или Провидению. Как монархия ставит судьбу государства в зависимость от случайностей рождения или наследственности в пределах одного рода, так революция ставит народ перед случайностью гениальных или бездарных вождей, от которых зависит его судьба.

По своей структуре диктатура может быть единоличной, партийной или монархической. Оставляя вопрос о монархии до следующей главы, рассмотрим диктатуру партийную.

Если под ней разуметь диктатуру коммунистической партии, то продолжение ее в России, и при изменившихся социальных тенденциях, вполне возможно. Это будет, впрочем, уже псевдокоммунистическая партия, для которой ее выцветшие лозунги будут становиться все большей помехой Должен настать день, когда они будут, наконец, убраны. и маскарад окончится. Но еще задолго до этого момент: партийная диктатура превратится в единоличную. Може! быть, этот момент уже наступил в России. Все показывае-!. что партия уже износилась, как самостоятельная политическая форма, хотя функционирует как политический ал парат.

Но сейчас речь идет о другой возможности: о hobo!! партии, о национальной партии, которая сменит коммунг-

Î-

==726

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

стов, сохранив их политическую систему. Это проект русского фашизма, с наибольшей яркостью выдвинутый евразийством.

Фашистский проект нам представляется наиболее утопическим и наиболее вредным вариантом русской диктатуры. Всюду, где удается фашизм, он побеждает как революция, несущая бурную пену радикальных и реакционных страстей. Огромное народное волнение, потребность коренной ломки являются предпосылками фашизма. У него с коммунизмом слишком много общих корней. В фашизме, в его организациях молодежи изживает себя та же самая буйная тираническая активность, что и в русском комсомоле. Возможно ли раздуть догорающий пепел революции в новый пожар? Ввергнуть в новую революцию страну, едва живую от четырнадцатилетней революционной горячки? Это противоречило бы всем предпосылкам народной психологии. Не только масса, но и активное меньшинство уже выдыхается, уже просит покоя, тянется к личной жизни. [Можно.— Сост.] поддержать деспотическую власть, но не власть революционную, без передышки играющую на нервах. Не власть идеологов. Довольно политграмоты, довольно агитпросветов. Для России сейчас это кушанье столь же питательно, как касторовое масло. Но для нее сейчас оно было бы самым вредным политическим блюдом. Власть идеологов означала бы новое удушение русского творчества. Клин не всегда вышибается клином, и после марксистского отравления отрава евразийская или иная в лошадиных дозах в государственном масштабе могла бы просто прикончить русскую культуру. Совершенно безотносительно к % содержащейся в ней истины, если бы даже этот % был доступен вычислению. Самый факт огосударствления мысли, науки, искусства означает их медленную смерть, поскольку речь идет о высших видах творчества, а не о декоративных или утилитарных его разновидностях.

Но единоличная диктатура может иметь самое различное политическое и социальное содержание. Ее социальное содержание довольно однозначно определяется самыми противоположными течениями современной России. Но ее политическое лицо? Станет ли она мостом к монархии или к демократии или же будет стремиться увековечить себя как политическую форму?

Благо России — как мы его понимаем — в том, чтобы грядущая диктатура имела демократическое содержание. Это значит, поставила бы своей целью привести народ к демократии. Будет ли она действовать с соблюдением

==727

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

демократической легальности, не важно. Это, может быть, и· нежелательно, ибо легальность покупается ценой лицемерного извращения института. Лучше не устраивать выборов, чем подтасовать их, лучше не иметь парламента, чем иметь подкупленный парламент. Демократический характер диктатуры в том, что ее цель (как римской легальной диктатуры) — сделать себя ненужной. Она должна готовиться к будущему, когда сможет передать власть народу. Но горе ей, если она швырнет эту власть в пространство, и не найдется рук, способных ее принять. Это значит, власть достанется новому диктатору, достаточно жадному до нее или нафанатизированному идеей, который не отдаст ее никому добровольно. Тогда наживание диктатуры потребует новой революции. (...)

Печатается по: Федотов Г. П. И есть и будет. Размышления о России и революции. Париж, 1932. С. 175—181.

О СВОБОДЕ ФОРМАЛЬНОЙ И РЕАЛЬНОЙ

(...) Я всецело согласен с основной мыслью Η. А. Бердяева о невозможности защиты свободы в наше время на буржуазных позициях. Нельзя бороться с коммунизмом или сталинизмом, открывая двери для буржуазной реставрации. Эту мысль, с моей точки зрения, следовало бы выразить привычной формулой: демократия политическая сейчас может быть спасена лишь в демократии социальной. Противоположность демократии политической и социальной привычна для социалистов, воспитанных в традициях XIX века. Ее смысл ясен. Но что значит противопоставление формальной и реальной свободы и демократии?

Мне кажется, в основе его лежит ряд смешений. Первое из них — смешение свободы и демократии. В ней повинны почти все теоретики современной демократии, которые включали в ее определение основное содержание либерализма. Н. А. Бердяев берет это смешение у своих противников — и совершенно напрасно. Свобода и демократия, которые резко противопоставлялись еще в 40—50-х годах прошлого века (ср. Токвиля), примиренные к концу его, начинают снова глубоко расходиться. Фашизм с известным правом может притязать на имя демократии. Это тоже демо-

Ϊ-

==728

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

кратия, одна из многообразных исторических форм. Но эта демократия враждебна свободе. Останемся пока в границах свободы. Что такое формальная и реальная свобода?

Что такое формальная свобода, мне кажется ясным. Это свобода, гарантированная законом, т. е. государством. Иначе говоря, свобода, ограничивающая само государство, или свобода от государства. Формальная свобода — это то, что делает невозможным или ограничивает этатизм, ненавистный и мне, и Н. А. Бердяеву. Значение этого формального юридического момента трудно переоценить в истории политической культуры. Все завоевания народа или угнетенных классов в борьбе с привилегированными обладателями государственной власти начинались с признания формального закона, связывающего сильных, дающего слабым известные, хотя бы слабые, гарантии. (...)

С другой стороны, что такое реальная свобода, это вполне не ясно. Она имеет множество значений, которые постоянно смешиваются спорящими об этом самом жгучем вопросе наших дней. В высшем метафизическом смысле свобода человека для христианина реализуется только в Царстве Божием. Грех и подчиненность законам природы составляют самое реальное и неизбежное рабство человека. Но и спускаясь в низшие сферы, понимая под свободой большую относительно возможность проявления возможностей, способностей и сил человека, мы приходим всегда к противоречивым оценкам. Бытовая свобода в царской России была, бесспорно, выше, чем в Англии или Швейцарии (свобода плевать на улицах, развлекаться, кутить и пр.). Бытовая свобода вообще убывает вместе с осложнением культуры, с ростом техники. Убывая в одной сфере, свобода возрастает в другой. От меня зависит, какую свободу я предпочту: свободу писать и читать книги или свободу бить зеркала в кабаке. Вывод таков: нельзя говорить о реальной свободе, не оговорившись, какую именно сферу свободы мы имеем в виду: хозяйственную, бытовую, политическую, интеллектуальную, религиозную.

Н. А. Бердяев пробует дать иное определение различия между формальной и реальной свободой, которое нельзя признать удачным. «Формальной свободой, — говорит он, — называется такая, которая провозглашена, но не реализуема на практике». Не говоря уж о том, что свобода провозглашенная всегда реализуется более или менее и, следовательно, это «или-или» имеет только теоретическое значение. Попробуем приложить это определение свободы к конкретной буржуазной демократии. Действительно ли провозглашенная свобода так и не была реализована? Но

==729

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

какую свободу она провозглашала? Свободу от бедности, о ι борьбы за существование, от угнетения? Никогда. Формально провозглашены были свобода совести, мысли, слова, собраний (иногда собственности, почти всегда союзов). Была ли осуществлена эта свобода? Я утверждаю: была, в такой мере и объеме, как никогда в истории человечества. Некоторые исключения и непоследовательности, вызванные политической борьбой (положение монашеских орденов во Франции, например), не в счет, ибо абсолютно чистых и безгрешных форм история не знает. Следует спросить себя: составляет ли эта провозглашенная и реализованная свобода благо для человечества или праздную забаву для политиков, для одного господствующего класса?

У нас с Н. А. Бердяевым не может быть разногласий по этому существенному пункту. Для нас свобода совести и мысли является реальным благом, и даже таким, за которое мы отдадим все другие. (...) Можно ли сказать, какое благо более реально: кусок хлеба или свобода («формальная») мысли и совести? Это вопрос личного духовного благородства. Благородный человек, к какому бы классу он ни принадлежал, предпочтет свободу и голод. Большинство — сытость и рабство. (...)

(...) Мы хотим избавить народ от искушения предавать свой дух за «реальную» обеспеченность. Но опасность угрожает с двух сторон: со стороны эксплуататоров духовности, которые переводят свободу на чистую монету, и со стороны масс и их вождей, которые готовы с легкостью растоптать свободу, им непонятную и ненужную, за сытость обеспеченной тюрьмы. Предательство свободы со стороны современного антидемократического социализма не случайно. Ленин несет не только наследство Ивана Грозного (он, конечно, несет его), но и тенденции нашего века. Дело в том, что социализм может быть осуществлен лишь за счет экономической свободы. Эта форма свободы себя явно изжила и является обреченной. Но государство, которое берет на себя уничтожение экономической свободы, на этом не останавливается. Все виды свободы между собой связаны психологически, хотя и не в порядке необходимости. Я стою, вместе с Н. А. Бердяевым, за разграничение свободы экономической и свободы духовной и политической. Но эта задача необычайно трудная. Она оказывается не по плечу полуцивилизационным массам и даже современной культурной молодежи, ненавидящей свободу. Защита свободы становится в эти дни первым долгом всех людей духа и христианской культуры. Именно той свободы, которая существовала и еще

7зо

К оглавлению

==730

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

существует и подлежит лишь расширению, а не отмене: свободы формальной, свободы юридической, свободы лица от государства и коллектива — в его совести, в его мысли и общественном действии.

Что касается социализма, то я думаю, что он не обещает и не несет никакой особой свободы. Свобода при социализме существует до известной степени, вопреки его тенденциям, как лучшее из наследия старого мира. Но социализм несет другое: возможность полноты существования, возможность жизни для широких масс, которая сейчас для них весьма прекарна. Для них эта полнота жизни является не свободой, но условием для сознательного и благородного принятия свободы. Сама свобода выше существования, выше жизни. Но эта иерархия, доступная для немногих, не дана для исторического человечества. Поэтому решение вопроса о существовании является предпосылкой — одной из предпосылок — решения вопроса о свободе.

Печатается по: Федотов Г. П. О святости, интеллигенции и большевизме. СПб., 1994. С. 79—82.

О ДЕМОКРАТИИ ФОРМАЛЬНОЙ И РЕАЛЬНОЙ

В предыдущем номере «Новой России» мы писали о свободе. Сегодня поговорим о демократии... Нет слова более многосмысленного в наши дни и которым более злоупотребляли бы в политической борьбе. Под демократией понимают не одну, а по крайней мере пять разных вещей, слитных в политическом строе Европы. Можно, вероятно, насчитать и больше элементов в этом политическом сплаве, но с нас достаточно и следующих.

1. Под демократией понимают иногда, и довольно часто, свободу, «формальную» свободу, хранимую ею как драгоценное наследие либерализма, ныне без остатка растворившегося в демократии. Об этом смешении мы прошлый раз уже писали.

2. Под демократией часто понимают самый принцип «правового государства» или «благозакония» (по-гречески) в противоположность деспотии или тирании. Действительно, демократия в Европе — единственная форма правового государства, удержавшегося в XX веке. Подлинная монархия

==731

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

и аристократия рождения или ценза приказали долго жить. Демократическому государству противостоит сейчас принцип насилия и захвата как основы государства: власти парламента — власть банд, праву голоса — право дубинки и револьвера, скрашенное идеологией.

3. Под демократией понимают — и это есть ее существенное определение — власть народа, или власть масс, или власть большинства, в каких бы юридических формах она ни выражалась. Мы не имеем права отказывать в имени демократии ни древнегреческому полису, ни коммуне средних веков, ни даже разным формам цезаризма. Новый, широкий термин «демотии», предложенный евразийцами, может казаться пригодным для всего многообразия демократических форм. Но его двусмысленность и даже опасность в том, что он подчеркивает не власть, а только причастность народа власти, позволяя говорить о демократичности одинаково и московского царства, и современного фашизма.

4. Под демократией понимают, наконец, современные формы организации демократических государств, которые мы должны в свою очередь разделить; на парламентаризм, т. е. систему абсолютной зависимости от народного представительства, что, по существу, является наследием либерального,»недемократического государства, и

5. Выборы правительства на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования.

Скажем прямо: мы считаем вечными и неотменяемыми (т. е. вечно долженствующими быть) первые два начала, без которых всякое государство, не только демократия, являются либо деспотизмом, либо тиранией. И мы защищаем третье начало — народовластие — не как вечное, но как самое совершенное в его исторической обусловленности, для нашей эпохи не подлежащее отмене, но лишь развитию и воспитанию. Последние две исторические формы демократии суть преходящие оболочки ее, подлежащие критике и преодолению.

Обратимся к началу народовластия как таковому. Мы все понимаем, конечно, теперь, — через полтораста лет после Руссо,—все трудности понятия «народной воли». В эту сторону направлены все стрелы реакционной критики демократии. Однако это столь неуловимое, столь мало «позитивное» понятие народной воли становится вполне конкретным, жизненным и бесспорным в своей ценности в крайних точках своей судьбы. Во-первых, отрицательно, когда демократия нарушается грубо, насильственно; когда власть захватывается тираном или бандой; когда народ управляется властью, Ϊ-

==732

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

лишенной его доверия. В гибели своей демократия всего убедительнее показывает свою ценность и свой смысл: власть, ведущая народ, должна от него исходить и к нему обращаться. Положительным образом ценность народовластия и красота его проявляются иногда в большие исторические дни, когда народная власть обретает свое единство — в одной великой цели, будь ли то оборона страны или борьба за справедливость, за новые общественные формы. В будничные дни раскол народной воли, которая является заданием искомым, а не данным, мешает видеть глубокую правду этой идеи. Между принципом, на котором покоится государство, и реальной властью народа могут образоваться «ножницы», разрыв. Демократия «формальная» может не совпадать с реальной.

В отличие от «формальной» свободы я допускаю действительную опасность формализации демократии, т. е. разрыв между правом и социальной действительностью. Формальная демократия может быть издевательством над демократией. Незачем только искать ее прежде всего в парламентаризме. Наиболее яркие и отталкивающие примеры формальной демократии: советская Россия (в ее конституции), гитлеровская Германия, все типы демократического цезаризма (плебисцит). Все или почти все тираны правят именем народа. Но формализация наступает и в демократии правовой, благозаконной. Более того, я убежден, что если бы не болезнь формализации в правовой демократии, то она не могла бы с такой легкостью срываться в свое вполне формальное, фашистское вырождение. Недомогание демократии начинается тогда, когда массы перестают ощущать ее как свое государство, свою власть. Холодок по отношению к демократии существует повсюду в демократической Европе, может быть, за исключением Англии: начиная с политического индифферентизма, через презрение к партийному режиму с его вождями, переходя в прямую ненависть к «буржуазной» демократии как основанной на обмане власти врагов народа. Каковы причины этого тяжелого недуга современной демократии?

Настоящий кризис демократии в Европе имел свой пролог. В 1848 году на протяжении нескольких месяцев развернулась историческая драма, которую мы переживаем вторично в послевоенные десятилетия: торжество и гибель демократии. Герцен, Токвиль и Маркс, свидетели-очевидцы, объяснили нам со всей ясностью смысл происходящего. Народ, ставший политическим господином страны, не может не смотреть на свою власть как на средство радикально

73"5

==733

изменить свою жизнь, т. е. прежде всего свое экономическое положение. Властитель Франции — в грязной трущобе, в изнурительном труде, с перспективой умереть на улице в дни безработицы — это противоречие не укладывается в сознании рабочего. Оно действительно представляет верх нелепости. Искушение оказывается непосильным. Обманутый в своих ожиданиях народ начинает ненавидеть тот строй, который представляется ему вопиющей ложью, и идет за насильниками и шарлатанами, которые обещают ему хлеб. Могло казаться, что это разочарование в демократии было грехом юности, свидетельством незрелости масс. Последние деся! илетия XIX века воспитали народ в демократическом благоразумии. Но не надо забывать, что это было время грандиозного экономического расцвета и длительного улучшения быта рабочих классов. После войны, с быстрым разложением капитализма, положение народа резко ухудшается. Он с прежним, и законным, нетерпением предъявляет свой счет демократии.

И тут демократия, в своем аппарате и действии, обнаруживает удивительную медлительность и косность. Оказывается, что вся машина парламентаризма построена в расчете на ограничение власти, на недоверии к власти (королевской) и хорошо работает лишь в нормальное время, когда функции государства сведены к минимуму. Может быть. минимализация государства вообще является идеалом. Общество в сложном расчленении своих органов может взять на себя большинство государственных функций. Но бывают эпохи — войн, революций, — когда государство пробуждается к жизни. Необходимость сильной власти, единой воли, ясного водительства чувствуется всеми. Парламентаризм отказывается служить в эпохи кризисов. Но и самый состав народного представительства оказывается непригодным для подлинного представительства народной воли. Давно прошло то время, когда во дворце народа сидели лучшие его сыны, которыми страна гордилась. Это является результатом вырождения партийной системы, которая не de jure, a de facto лежит в основе парламентаризма.

Но вырождение народного представительства и опыты построения его на новых, более органических началах — особая и слишком сложная тема. По-видимому, для того чтобы демократия могла стать политической формой трудового общества и даже для того чтобы планировать трудный и опасный переход к новым социальным формам, она должна радикально перестроиться. Она должна вернуть себе доверие масс, прикоснуться к земле, т. е. к органической, хо-

Ϊ-

==734

ФЕДОТОВ ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ

зяйственно-духовной почве народной жизни, и почерпнуть новые силы в этом прикосновении. Здесь не важны даже отвлеченные преимущества и недостатки избирательных систем. Любая система, вчера полная жизни и содержания, сегодня изнашивается. По разным каналам может направляться таинственный поток народной воли. Для сегодняшнего дня бесспорно: народ не доверяет кандидату партии, который выступает перед ним с демагогическими обещаниями и с плохо прикрытыми лично-карьерными интересами. Во дни борьбы он больше верит своему «делегату», избранному своей мастерской, своим цехом, в котором он видит «своего» по быту и духу, еще не оторвавшегося от станка, еще не деморализованного политической кухней. Отсюда сила «советов» или подобных организаций во все революционные времена. Не игнорировать новую силу, но на ней построить, целиком или отчасти, организацию власти — в этом спасение демократии.

Печатается по: Федотов Г. П. О святости, интеллигенции и большевизме СПб., 1994. С. 82—86.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Федотов Г. П. Абеляр. Пг., 1924; Он же. Святые Древней Руси X—XVII столетия. Париж, 1931 (M., 1990); Он же. И есть и будет: Размышления о России и революции. Париж, 1932; Он же. Социальное значение христианства. Париж,· 1933; Он же. Судьба и грехи России. В 2 т. СПб., 1991—1992.

==735

00.htm - glava56

гессен сергей Иосифович

(1887—1951) — философ, правовед, историк и теоретик педагогики, публицист. Изучал философию в Гейдельбергском университете. После возвращения в Россию вел педагогическую и издательскую деятельность. Совместно со Ф. А. Степуном редактировал русскую версию международного исторического журнала «Логос». После Октябрьской революции 1917 г. преподавал философию в Томском университете. Эмигрировал в 1921 г. В Берлине завершил работу над книгой «Основы педагогики» (1923), в которой суммировал свои философские и педагогические воззрения на индивидуальное измерение человека. В течение трех лет занимал должность профессора в Русском Высшем педагогическом институте в Праге (1926—1929). Спасаясь от фашистских преследований еврейского населения в оккупированной Чехословакии, переехал в Варшаву. После второй мировой войны переехал в США. Теоретические взгляды Гессена складывались под влиянием немецкой философской культуры в целом, но особенно его привлекали идеи В. Дильтея и Г. Риккерта о противопоставлении гуманитарного, исторического знания естественнонаучному. В своей историософии становление человеческой личности рассматривал как процесс приобщения к надындивидуалистским духовным ценностям. Проблема соотношения личного и сверхличного в человеческой индивидуальности оставалась его главной доминантой и в политических исследованиях. Свидетельство тому — концепция многофункциональной личности и субъекта свободы как теоретическое основание трактовки либерализма. Гессен — неолиберал, критикующий градиционалистский либерализм и социализм как абстрактные теоретические конструкции, защитник идей правового государства, функциональной демократии (демократического плюрализма интере-

==736

ГЕССЕН СЕРГЕЙ ИОСИФОВИЧ

сов), свободы личности и объединения по культурным и духовным интересам, рассматриваемых им как антитеза объединениям по классово-политическим признакам. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

ПРОБЛЕМЫ ПРАВОВОГО СОЦИАЛИЗМА

(Либерализм и социализм)

(...) Для классического либерализма общество, как целое, представлялось не чем иным, как агрегатом сталкивающихся между собой и единственно реально существующих «индивидуальных» атомов — хозяйственных субъектов. Реальность общества, как такового, исчерпывалась для него этой конкуренцией субъектов между собой. Последняя мыслилась им как единственно реальная общественная связь, как единственное, что объединяет субъектов в общество. Поскольку понятие частной собственности он мыслил сопряжением с понятием конкуренции, и он, как мы видим, признавал наличие в частной собственности просвечивающего в ней момента общественности. Конкуренцией держалась, ею оправдывалась идея собственности, ею обеспечивался ее общественный характер. Причина противопоставления частной собственности общественной заключалась таким образом в механическом и узком понимании «общества», как только конкуренции, хотя самый этот, узко понятый, момент общности формально и мыслился в идее частной собственности. Половинчатость нового либерализма и его ограниченность в том, что он не освободился в полной мере от следов механической концепции общества своего предшественника. Поэтому свое новое, правильное понимание собственности он и продолжает связывать с той же идеей конкуренции, ограничиваясь борьбой с монопольной собственностью, по его мнению, конкуренцию исключающей. (...) Но ныне игнорировать существующую наряду с конкуренцией и обусловливающую эволюцию последней «взаимозависимость» внутри общественного целого нет оснований. Взаимозависимость эта растет, она проявляется между прочим и в невозможности противопоставления монопольной собственности

==737

ГЕССЕН СЕРГЕЙ ИОСИФОВИЧ

собственности, не изъятой из конкуренции, и «ренты» —

«прибыли». (...)

Остатками того же механического взгляда на общество объясняется и вторая ограниченность нового либерализма, тленно недостаточное признание им реальности коллективных лиц. (...) Отдельные лица все более и более уступают место общественным союзам самого разнообразного типа, представляющим собой нечто существенно большее, нежели простую совокупность лиц, объединенных одинаковыми интересами. Из таких первоначально чисто механических объединений союзы эти все более консолидируются в устойчивые организмы, которые, подобно отдельным лицам, имеют свою традицию, свою отличную от входящих в них лиц волю, свое определенное назначение в обществе, или свою объективную функцию. (...)

Признание реальности коллективных лиц отнюдь не означает отрицания такой же реальности лиц физических. Ограниченность нового либерализма заключается, на наш взгляд, не в том, что он продолжает защищать унаследованный им от своего предшественника индивидуализм, а в том, что он понимает этот последний слишком узко, не решаясь распространить его и на выросшие до степени коллективных личностей союзы. Коллективное личности не лучше физических лиц, но они и не хуже последних. Речь идет не о замене индивидуализма коллективизмом, а о расширении принципа индивидуализма. Подобно физическим, и коллективные лица могут достигать различных ступеней творческой активности, или индивидуальности. Как и первые, они не только могут требовать своей правовой охраны, но и нуждаются в собственности, как в материальном поприще своей деятельности. В зависимости от степени их личности, отношение их, как лиц, к своей собственности может достигать разных степеней творческой напряженности. Поэтому характерное для нового либерализма принципиально отрицательное отношение к коллективной собственности, т. е. собственности коллективных лиц, представляется нам необоснованным остатком старого механического взгляда на общество, признающего единственно реальными физические лица. (...)

Я... утверждаю, что при известных обстоятельствах, из которых одним из самых существенных является достижение коллективными лицами сравнительно высокой степени личного бытия, коллективная частная собственность может оказаться выше собственности «индивидуальной». (...)

Нетрудно предвидеть, что зашедший достаточно далеко процесс социализации собственности в установленном смыс-

==738

ГЕ@СЕН СЕРГЕЙ ИОСИФОВИЧ

ле неминуемо приведет к естественному перераспределению собственности. В пределе, конечно никогда не достижимом, всякая собственность найдет того (частного или коллективного) собственника, которому она должна будет принадлежать. Этот собственник должен иметь к данной собственности чисто хозяйственный интерес, она должна служить ему подлинным поприщем его хозяйственного творчества. Он должен находиться с ней в напряженной активнотворческой связи, видеть в ней действительно материальное воплощение своего я. Несомненно, что в целом ряде производств, при все повышающейся в своем тонусе конкуренции, при все усиливающейся «социализации» и при все возрастающих требованиях права к собственнику, сохранить интерес к собственности смогут только коллективные лица — или союзы потребителей (муниципалитеты, земства, государство), или союзы производителей (тред-юнионы, сельскохозяйственные кооперативы). В этом и только в этом смысле можно согласиться, что коллективизация (притом, однако, чрезвычайно разнородная) есть неизбежное следствие «социализации». При этом, однако, коллективизации будет подвергаться преимущественно или та собственность, которая служит орудием массового однообразного потребления (более производство «услуг», чем «вещей», как например освещение, отопление, средства сообщения, что уже в значительной мере имеет место и сейчас), или те отрасли промышленности, в которых рационализация производства достигла своего максимального развития. Напротив, те отрасли производства, в которых рационализация не достигла степени, исключающей возможность все новых и новых технических и хозяйственных открытий, в которых вменяемая «обществу» доля дохода не получила своей фиксации, в которых поэтому различия в реализуемой «ценностной разности» остаются еще значительными, будут оставаться ареной хозяйственной деятельности отдельных индивидов или частных ассоциаций — агрегатов. (...)

Возрастающее значение в хозяйстве коллективных лиц неминуемо, однако, отражается также и в политической области. Ограниченность нового либерализма, можем мы сказать, существенным образом заключается в том, что политическую форму государственной власти он слишком еще мыслит в терминах либеральной механической теории общества. Правда, понятие демократии, как мы видели выше, претерпело у него резкое изменение по сравнению с тем же понятием утопического либерализма. Демократия не есть более

==739

ГЕССЕН СЕРГЕЙ ИОСИФОВИЧ

самодержавие готовой «общей воли», метафизическим образом всегда совпадающей с прирожденными естественными правами отдельного человека, а есть процесс совокупного искания и созидания «общей воли», в которое вовлечено возможно большее число членов общественного целого. «Общий интерес» не существует, как нечто данное, а непрерывно слагается как равнодействующая всех борющихся в обществе интересов, причем меньшинство не должно быть в этом процессе односторонне подавлено большинством, а должно получить некоторое, хотя бы частичное признание. В двух отношениях, однако, в этом понимании сохраняются еще следы механического воззрения на общество: форма этой новой демократии мыслится как простое чисто количественное расширение числа избирателей, и интересы, которые с помощью этого расширенного избирательного права должны получить свое выражение, мыслятся, как чисто количественное суммирование субъективных интересов отдельных атомов-граждан. Отсюда глубокое внутреннее противоречие между задачей демократии, как ее понимает новый либерализм, и фактической действительностью. На деле, как прекрасно показано еще М. Острогорским, демократия означает ныне борьбу за власть политических партий, организация которых по способу суммирования наибольшего числа избирателей приводит к господству партийных комитетов. (...)

(...) Носителями общих интересов становятся ныне во все большей степени также и коллективные лица указанного выше типа, союзы-общности, выражающие объективные интересы тех культурных и хозяйственных ценностей, которые служат принципами их единства. Избирательное право должно быть, поэтому, распространено и на эти коллективные лица, и мы, по-видимому, вступаем в эпоху борьбы коллективных лиц за избирательное право, за признание преследуемых ими интересов в процессе сложения «общей воли» народа. Мы вполне понимаем всю трудность вытекающей здесь проблемы определения избирательного ценза этих новых избирателей, всю относительность, а подчас и неуловимость той грани, которая отделяет простой союз-агрегат, преследующий одинаковые интересы своих членов, от союза-общности, преследующего объективный и общий реальный интерес культуры. (...) Мы менее всего также думаем, что представительство «реальных интересов» в состоянии заменить собой представительство на основании личного избирательного права: реальность коллективных лиц, повторяем, не отменяет реальности физических лиц и их интересов. (...)

К оглавлению

==740

ГВОСЕН. СЕРГВЙ ^ИОСИФОВИЧ

(...) Господство партийных организаций, однако, все более и более угрожает этому нормальному функционированию системы личного представительства. Поражающий рост как в муниципальных, так и в центральных государственных органах бюрократии обусловливается в значительной мере этим процессом вырождения демократии. Демократии угрожает участь быть поглощенной ею порождаемой бюрократией.

И причина этого отнюдь не в «универсальном характере» современных политических партий, как полагает М. Острогорский. Она существенным образом коренится в самой системе личного представительства, имеющей в качестве своей теоретической предпосылки механическую концепцию общества, которая и является границей нового либерализма.

Распространение избирательного права на коллективные личности, на союзы-общности, являющиеся носителями общих, т. е. объективных, интересов хозяйства и культуры, имеет таким образом своим сокровенным мотивом не измену демократии, а ее сохранение. Оно не отменяет того, что составляет существо современной демократии, ее «релятивизма», т. е. такого качествования власти, которое признает, что «общая воля» народа есть непрерывно созидаемый предмет действия, на который должны быть направлены усилия всех участвующих в творчестве народной культуры сил общества, и что из этого процесса создания общей воли не должны быть исключены даже в меньшинстве находящиеся участники последнего. Представительство реальных интересов не есть поэтому абсолютная система государственного устройства. Оно есть только средство, значение которого усиливается в меру роста в современной действительности союзов-общностей, этих новых коллективных личностей все более и более организующегося и расслаивающегося общества. (...)

В самом деле, распространение избирательного права на союзы-общности есть не что иное, как отражение в политических формах рассмотренного выше экономического процесса «социализации» собственности в установленном нами смысле слова. «Социализация» означает органический процесс объективации собственности, т. е. превращения ее, с притуплением присущего ей ныне жала эксплуатации, в чистое, служащее исключительно объективным целям хозяйства орудие производства. Одновременно она означает и всевозрастающую индивидуализацию собственности, как института, вследствие очищения активно-творческого хозяйственного

74"i

==741

ГЕССЕН СЕРГЕ^ИОСИ^ЮВИЧ

интереса собственника к вещи от искажающих его ныне примесей. Вызываемое этим естественное перераспределение собственности в направлении расширения собственности, принадлежащей многообразным коллективным лицам (союзам-общностям), требует и соответствующего отражения в плоскости политической. «Объективация власти», т. е. господство компетентности, есть, таким образом, оборотная сторона объективации собственности, к которой и сводится подлинный смысл ее «социализации». (...)

(...) В интересах самой свободы, понятой как творческая активность лица, и ради сохранения демократии, как совокупного искания общей воли, демократия должна преобразоваться в направлении объективации власти через привлечение к участию в процессе создания общей воли коллективных лиц, как носителей объективированных, «социализованных» интересов. Для этого, правда, надо отказаться от механической концепции общества и надо признать, что система личного представительства есть не догма демократии, а только исторически ограниченное и условное ее средство, но отнюдь не надо отказаться от «формализма» и «релятивизма» демократии. (...) Ибо он (релятивизм демократии.—Сост.) вытекает из самого существа права, как ограниченной и относительной области, только обеспечивающей, но не заменяющей свободную деятельность людей, направленную на творчество в области более безусловных ценностей. (...)

Несомненно, что если что-либо отделяет социализм οι либерализма, то именно эта идея потребительного хозяйства, долженствующая заменить систему конкуренции в принятом смысле этого слова и связанную с ней гегемонию хозяйства в общественной жизни. И действительно, нетрудно показать, что та «социализация», или «объективация», собственности, которую мы выше старались охарактеризовать и которая в зародыше содержится уже в новом либерализме. сама собою приводит к преобразованию хозяйственной жизни в направлении потребительного хозяйства и к низведению последнего на подобающее ему служебное место в иерархии культурных ценностей. Означая последовательное и неуклон ное опутывание собственности правовыми требованиями. внутреннее облагораживание ее в чистое орудие производства, выполняющее объективную и незаменимую общественную функцию, социализация в этом смысле ведет неизбежно к победе над духом капитализма. Психология стяжателя. стремящегося прежде всего к приобретению ценностной разности, необходимо должна будет уступить место психологии исполняющего свой незаменимый долг перед обществом ин-

==742

00.htm - glava57

бухарин николай иванович

(1888—1938)—экономист, социолог, историк науки, государственный и общественный деятель, талантливый журналист. В 1906 г. вступил в партию большевиков.

Участник революции 1905—1907 гг. В 1908 г. кооптирован в Московский комитет большевистской партии. За участие в революционной деятельности неоднократно арестовывался. В 1911 г. эмигрировал за границу. Проявил себя как видный теоретик партии большевиков. Часто публиковался в газете «Правда», журнале «Просвещение». Написал работу «Мировое хозяйство и империализм». В 1916— 1917 гг. редактировал газету «Новый мир». После февральской революции Бухарин возвратился в Россию. Вошел в Московский комитет партии и Исполком Моссовета, являлся редактором газеты «Социал-демократ» и журнала «Спартак». Участник Октябрьского вооруженного восстания в Москве. С декабря 1917г.—редактор газеты «Правда». Возглавлял группу «левых коммунистов», выступал против Брестского мира, позднее признал это политической ошибкой. С 1917 по 1934г.—член ЦК ВКП(б), с 1924 по 1929г.— член Политбюро ЦК ВКП(б). Член Исполкома

Коминтерна.

В 1929 г. исключен из Политбюро ЦК ВКП(б), снят с поста редактора «Правды» и выведен из Исполкома Коминтерна. В 1929—1932гг.—член Президиума ВСНХ СССР, затем член коллегии Наркомтяжпрома СССР. В 1934—1937 гг.—редактор «Известий». В 20—30-х гг. был членом главной редакции 1-го издания БСЭ, членом Комакадемии общественных наук, с декабря 1928 г.— действительным членом АН СССР по социальноэкономическим вопросам. Необоснованно репрессирован: в 1938 г. был обвинен в так называемом «правом уклоне» и расстрелян. (Тексты подобраны 3. M. Зотовой.)

==744

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

ПУТЬ К СОЦИАЛИЗМУ И РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКИЙ СОЮЗ

XI. ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА И ЕЕ РАЗНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ПО ОТНОШЕНИЮ К РАЗНЫМ КЛАССАМ

(...) Если, например, к нам приезжают из-за границы агенты российской контрреволюции создавать у нас тайные организации и кружки, ставящие себе целью борьбу с Советской властью и ее свержение, то по отношению к такого рода буржуазно-помещичьим слоям пролетарская диктатура означает собою меч разящий, который беспощадно расправляется с заговорщиками, желающими подорвать всякую возможность общественного преобразования в социалистическом духе. Совершенно другой является наша пролетарская власть и совершенно другой является роль пролетарской революционной диктатуры по отношению к тем слоям буржуазии, которые, по выражению тов. Ленина, «допущены к сотрудничеству» с рабочим классом и крестьянством. В самом деле, мы знаем, что у нас целый слой буржуазных предпринимателей, в первую очередь торговцы, занимаются своей деятельностью, так сказать, на законных основаниях; наши советские законы допускают эту деятельность. В чем состоит роль пролетарской диктатуры по отношению к этим слоям буржуазии? Она состоит, во-первых, в ограничении этой деятельности целым рядом условий (рабочее законодательство и законы о труде, права профессиональных союзов, налоговое обложение различных видов и т. д.); во-вторых, роль пролетарской диктатуры заключается в использовании этих элементов для дела социалистического строительства (общее оживление товарооборота, употребление налогов, получаемых с этих слоев, на поддержку социалистических хозяйственных форм и т. д.); в-третьих, в хозяйственной борьбе с этими слоями путем конкуренции с ними на рынке (государственные предприятия, поддержка конкурирующей с частным капиталом кооперации и т. д.). Если мы спросим теперь себя, какова же главная задача пролетарской диктатуры по отношению к новой буржуазии, то короткий ответ на этот вопрос может быть выражен примерно в такой форме: эта

74?

==745

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

задача есть задача использования и вытеснения. Здесь имеются, следовательно, такого рода отношения, которые в конце концов приведут к уничтожению частнокапиталистических форм путем их вытеснения. Поставим теперь вопрос о роли и значении пролетарской диктатуры по отношению к трудовому крестьянству — беднякам и середнякам. Есть ли здесь хоть какой-нибудь элемент борьбы? Элемент борьбы здесь, несомненно, есть, но он неизмеримо меньше, чем в отношениях с новой буржуазией. В чем выражается этот элемент борьбы? Он выражается в борьбе с колебаниями некоторых слоев крестьянства в сторону буржуазии. Мы уже видели, что благодаря частному характеру своего хозяйства, благодаря своей темноте и вековой забитости, благодаря тому, что крестьянство не привыкло к коллективным формам и толькотолько начинает к ним переходить, оно склонно при известных условиях, в особенности в тяжелые критические моменты, к колебанию в сторону буржуазии. И вот с этими-то колебаниями, с этими уклонами, вытекающими из двойственной природы самого крестьянства (с одной стороны — труд, с другой стороны — частный характер хозяйства), пролетарская диктатура должна вести, разумеется каждый раз в подходящей форме, решительную борьбу. Однако основной задачей пролетарской диктатуры по отношению к трудящемуся крестьянству является задача помощи и переделки, переработки хозяйственного уклада крестьянства. Крестьянское хозяйство при помощи пролетарской диктатуры будет превращаться, в первую очередь, через кооперирование в новую, высшую форму, гораздо более крупную, гораздо более культурную и развивающуюся по пути к социализму. Этот процесс будет идти не через «вытеснение», «пожирание», «уничтожение» крестьянского хозяйства, а именно через его медленную переработку. Если частнокапиталистические предприятия в результате пролетарской диктатуры, в результате ее политики будут вытесняться и гибнуть, отступая перед конкуренцией государственных предприятий и кооперативов, то крестьянское хозяйство отнюдь не будет гибнуть, а будет переходить в иные, высшие формы. Государственное предприятие конкурирует с частным предприятием и, в конце концов, забивает его. Государственное предприятие не конкурирует с крестьянским хозяйством, а помогает ему подняться на высшую ступень, не забивает его в конкурентной борьбе, а организует его через кооперацию.

Таким образом, у пролетарской диктатуры по отношению к крестьянству есть такого рода связь, которую можно обозначить словом союз. В этом союзе, как мы уже знаем,

==746

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

руководство принадлежит рабочему классу, организованному в государственную власть.

Чтобы совершенно ясно и отчетливо представлять себе дело так, как оно есть, нужно строгое различие между двумя вещами: между сотрудничеством в обществе, с одной стороны, и сотрудничеством во власти, т. е. разделом этой власти между классами,—с другой. Сотрудничество и даже союз, союз крепкий и нерушимый, не есть еще раздел власти. У рабочего класса с крестьянством есть полное сотрудничество в обществе, есть отношение союза. Это значит, что государственная промышленность и крестьянское хозяйство должны помогать друг другу, это значит, что рабочий класс и крестьянство вместе сражаются против помещиков и капиталистов, если они идут походом против советских республик; это значит, что рабочий класс и крестьянство вместе борются на хозяйственном фронте против частного капитала. Но это еще не значит, что у нас есть раздел власти, что у нас имеется не диктатура рабочего класса, а диктатура двух классов, т. е. и рабочего класса, и крестьянства. Ведь самый союз есть союз между кем? Между рабочим классом, организованным как государственная власть, и крестьянством; в самой государственной власти крестьянства как соучастника этой власти нет, но эта рабочая власть находится в союзе с крестьянским классом. Почему это так и почему в наших условиях, т. е. в условиях перехода общества к социализму, необходима именно диктатура одного класса, т. е. пролетариата? Это необходимо потому, что только пролетариат представляет из себя такого рода общественную силу, которая совершенно сознательно и твердо может вести все общество к социализму. Мы видели выше, что руководство на этом пути, руководство в союзе между рабочим классом и крестьянством должно принадлежать пролетариату и что только при таком руководстве возможно победоносное продвижение вперед к социализму. Но диктатура пролетариата, т. е. организация пролетариата в государственную власть, и есть организация руководства по отношению к широким массам крестьянства. Однако рабочий класс вовсе не ставит своей целью вечное «царство пролетариата», он вовсе не ставит своей задачей вечное существование пролетарской диктатуры, а равно и свое собственное существование как постоянно и вечно существующего господствующего класса.

Рабочий класс ставит своей действительной задачей, к которой он медленно, но неуклонно идет и ведет за собой все общество, переделку широких народных слоев, и в первую

74^

==747

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

.очередь переделку самого крестьянства, перевоспитание его на социалистический лад, постоянный его подъем и подтягивание к тому уровню, материальному, экономическому и культурно-политическому, на котором находятся самые передовые слои пролетарского населения. По мере переработки широких слоев крестьянства, по мере их перевоспитания они будут все более и более сравниваться с пролетариатом, смешиваться с ним и превращаться в одинаковых членов социалистического общества. Разница между классами будет все более и более исчезать. И, таким образом, самые широкие слои крестьянства, «переделывая свою собственную природу», будут сливаться с работниками города, диктатура пролетариата как особого класса будет все более и более отмирать. (...)

XII. ФОРМЫ ПРОЛЕТАРСКОЙ ДИКТАТУРЫ

Общая форма пролетарской диктатуры — это есть Советская власть. Советское государство, в его отличие от так называемой буржуазной демократии. Специальной особенностью этой формы государственной власти являются следующие ее отличительные черты. Прежде всего она не допускает к выборам в государственные органы представителей буржуазии. Она ограничивает избирательные права с совершенно обратного конца, чем это делается в буржуазном государстве, где в той или иной форме прямо или косвенно, прикрыто или открыто лишаются избирательных прав или ограничиваются в своих избирательных правах представители трудящегося народа. Во-вторых, Советская власть ограничивает целый ряд «свобод» или вовсе уничтожает эти «свободы» для представителей буржуазии. Она запрещает, например, политические организации буржуазии. Она запрещает этой буржуазии иметь свои политические боевые органы, в том числе и органы печати, и т. д. В-третьих, зато она в небывало широкой степени осуществляет на деле свободу рабочих организаций, их печати, их собраний и пр., вызывая тем самым небывалый расцвет всевозможных объединений рабочего класса и трудящихся масс вообще, проводя таким образом на деле широкую демократию трудящихся, в отличие и в противоположность демократии для богатых, демократии для буржуазии, как это практикуется в капиталистических странах. (...) Словом, все организации государственной власти претворяют в жизнь то, что является необходимым для действительного осуществления самого ^

==748

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

широкого участия рабочих масс в активном строительстве нового общества.

В-четвертых, Советская власть не оторвана от организаций рабочих и крестьян; наоборот, ее существеннейшей особенностью является то, что она непосредственно связана и непосредственно опирается на огромную сеть разнообразнейших организаций трудящегося народа: профессиональные рабочие союзы, крестьянскую кооперацию, кресткомы, комнезамы, рабкоровские и селькоровские организации, всевозможные добровольные общества и объединения и т. д. и т. п. Советская власть поднимает все новые и новые слои даже наиболее отсталого трудящегося населения; например, она организует и всемерно поддерживает различные формы объединения женщин-работниц, крестьянок, женщин, угнетенных прежде империализмом и наиболее отсталых национальностей, всемерно пробуждая в них сознание необходимости идти к новой жизни и самим принимать участие в построении этой новой жизни. Многочисленные и разнообразные организационные ячейки всех этих объединений трудящегося народа, и прежде всего рабочего класса, связаны прямо или косвенно тесной связью с органами Советской власти, образуют по сути дела единую с нею систему, которая охватывает, организует, просвещает, перерабатывает громаднейшие слои трудящихся.

При капиталистическом режиме государственная власть опирается на замкнутые организации небольших слоев крупных капиталистов. Если она связана с организациями трудящихся, то исключительно в целях их развращения и обмана; в таких случаях целью этой связи является привлечение трудящихся не к установлению нового порядка, а к тому, чтобы отвлечь рабочий класс и крестьянство от осуществления их самостоятельных целей и классовых задач, к тому, чтобы заставить их лучше работать на буржуазию и лучше подчиняться государственной власти этой буржуазии.

В условиях советского режима сама Советская власть есть по существу дела выражение воли трудящихся масс, есть наиболее широкая и всеобъемлющая форма организации этих масс. Если государство у нас есть государство рабочего класса, если существующая у нас диктатура есть диктатура пролетариата, то связь этого государственного аппарата не только с рабочими, но и с крестьянскими организациями является его предпосылкой, является мостиком, по которому крестьянство постепенно переходит «на точку зрения пролетариата».

74?

==749

БУХАРИН НИКОЙАЙ ИВАНОВИЧ

В-пятых, Советская власть построена таким образом, что участие в политической жизни, например участие в избирательных кампаниях в Советы и работа в этих Советах, в корне отличается от избирательных кампаний и участия в так называемой парламентской работе. В буржуазных республиках граждане выбирают раз в 4 или 3 года или в какой-нибудь другой срок депутатов в парламент, и тем почти ограничивается их политическая жизнь. С другой стороны, депутат парламента, не могущий быть отозванным своими избирателями, представляется исключительно парламентским говоруном. В наших условиях избирательные кампании в Советы и работа в этих Советах означают вовлечение и избирателей, и в очень большой степени депутатов в действительную, настоящую работу по управлению государством, ибо избиратели участвуют в этой строительной работе даже в самых низовых избирательных ячейках, например на фабриках или на заводах, тогда как их представители в советских органах точно так же обязательно выполняют какую-нибудь руководящую работу по управлению государством или той или иной частью государственного хозяйства и т. д. и т. п.

Можно еще было бы указать ряд признаков, которые глубоко отличают советскую форму государства от всякой иной государственной формы. Легко видеть, что назначение, цели, задачи Советской власти, власти основного класса, переворачивающего весь старый порядок, весь старый мир, в корне противоположны характеру, целям и задачам буржуазных государств.

Но эта самая форма Советской власти, со своей стороны, испытывает ряд изменений в зависимости от той обстановки, в которой приходится трудящимся бороться за осуществление своего дела. (...)

XIV. ПОЛИТИЧЕСКОЕ НЕРАВЕНСТВО, ЕГО ПРЕОДОЛЕНИЕ И УНИЧТОЖЕНИЕ ПОЛИТИКИ ВООБЩЕ

Перейдем теперь к рассмотрению того неравенства, которое у нас имеется в области политической, в области политических прав. Здесь прежде всего необходимо перечислить те факты, в которых находит свое выражение это политическое неравенство: 1) по нашему законодательству не имеют избирательных прав люди, живущие на нетрудовой доход (нэпманы, ^

К оглавлению

==750

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

кулаки, всякого рода лица, эксплуатирующие для получения прибыли рабочую силу в том или ином виде). (...)

2) трудовое крестьянство не имеет таких же прав, как пролетариат, потому что оно выбирает равное число делегатов при выборах в советские органы власти от значительно большего количества избирателей, чем рабочий класс в городах и фабричных поселках. (...)

3) пролетариат пользуется политическими преимуществами (привилегиями) и в нашем законодательстве занимает первенствующее положение.

Причины такого рода законодательства, закрепляющие политическое неравенство между различными классами нашего общества, довольно ясны и довольно понятны. У нас имеются налицо три класса: рабочий класс, широкая крестьянская масса и, наконец, допущенная к сотрудничеству в обществе буржуазия. Мы знаем, что если мы хотим обеспечить коренные интересы трудящихся, то необходимо обеспечить руководство пролетариата и его союз с крестьянством против буржуазии; мы знаем точно так же, что крестьянство склонно в силу своего социального положения, а также в силу особых трудностей момента переходить временами к колебаниям в сторону этой буржуазии, и, наконец, мы знаем, что если бы новая буржуазия возрастала, укреплялась, расправляла свои крылья и осиливала рабочий класс в борьбе за крестьянство, то отсюда проистекли бы неизбежные опасности подрыва всего дела революции. Рабочий класс в нашей стране является наиболее сознательной силой, но он по своей численности насчитывает примерно лишь одну десятую крестьянского населения. Для того чтобы руль не вырвался из его рук, необходимо на данной ступени развития прежде и раньше всего политически обезвредить буржуазию и не дать ей возможности распространять свое политическое влияние на крестьянство и на промежуточные мелкобуржуазные городские слои. Отсюда вытекает и лишение политических прав частных предпринимателей, купцов, лавочников, торговцев, кулаков, нэпманов вообще. (...)

Но ведь мы знаем и мы твердо уверены в том, что мы можем прийти к социализму только и исключительно при условии союза рабочего класса и крестьянства; мы знаем, что мы придем к победе только и исключительно при руководстве рабочего класса в этом союзе. Мы знаем, что подрыв пролетарской диктатуры, т. е. подрыв этого руководства, есть подрыв всего дела социализма. Вот почему мы должны принять все меры для того, чтобы это руководство обеспечить. И если в настоящее время еще есть

75"1

==751

БУХАРИН НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

опасность известных колебаний со стороны крестьянства или его некоторой части, причем эти колебания на деле идут против коренных интересов этого же самого крестьянства, то мы должны пойти на известное политическое неравенство между пролетариатом и крестьянством для того, чтобы дать в руки пролетариату некоторую добавочную гарантию, обеспечивающую за ним руководящую роль.

В конце концов, как нетрудно понять, такого рода политика не только не противоречит, но, наоборот, выражает коренные интересы крестьянства, которые очень часто благодаря отсталости и темноте крестьянского населения прикрыты от его глаз пеленой временных, или кажущихся, или второстепенных и производных интересов, менее важных и менее существенных для крестьянства, интересов, которыми нужно уметь жертвовать ради интересов более основных и более коренных.

Рабочий класс и его партия говорят об этом политическом неравенстве между пролетариатом и крестьянством совершенно открыто, признавая перед всеми существование этого неравенства; но точно так же мы открыто говорим, что эти привилегии рабочего класса являются лишь временными и будут исчезать по мере роста сознательности и по мере переделки нашей крестьянской массы. (...)

(...) А общее дальнейшее укрепление пролетарского влияния и переработка в социалистическом духе широких масс трудящихся сделают неопасным противоположное влияние со стороны даже оставшихся буржуазных элементов, и, таким образом, мы, в конце концов, перейдем к системе всеобщего и равного избирательного права в наши советские органы.

А если мы посмотрим еще дальше в глубь нашего будущего, то мы увидим такое время, когда все перегородки между классами отпадут, когда уничтожится грань между трудящимися города и деревни, когда исчезнет необходимость в органах государственного принуждения вообще (если только к тому времени будут низвергнуты капиталистические государства в других странах мира), и когда целиком и полностью отомрет всякая политика. Эта политика заменится одним лишь научным управлением и научным руководством общественным хозяйством.

Печатается по: Бухарин Н. И. Избр. произв. М., 1990. С. 392—394, 396— 399, 409—410, 412.

==752

00.htm - glava58

сорокин питирим александрович

(1889—1968)—социолог, культуролог. За революционную деятельность (был связан с эсерами) в 1906 г. был исключен из церковно-учительской семинарии. В 1909 г. поступил в Психоневрологический институт на кафедру социологии, возглавляемую Μ. Μ. Ковалевским и Е. Б. Де-Роберти; в 1910 г. перевелся на юридический факультет Петербургского университета, который закончил в 1914 г. После февральской революции 1917 г. стал одним из редакторов правоэсеровской газеты «Воля народа», на страницах которой опубликовал более сотни статей. В начале 1918 г. арестован, приговорен к расстрелу. От расстрела спасен усилиями друзей и ценой отречения от политической деятельности. После освобождения продолжил научную работу в Петроградском университете, итогом которой стала книга «Система социологии» (1920), защищенная в качестве докторской диссертации. В социологии стоял на позициях отрицания социального монизма, понятию «класс» как социологической категории противопоставил учение об элементарных и кумулятивных социальных группах. В 1922 г. был выслан из страны. Около года провел в Чехословакии. В октябре 1923 г. прибыл в США, где и оставался до конца жизни. В 1924—1929 гг. преподавал социологию в университете Миннесоты, в 1929 г. его пригласили в Гарвард, где он и работал до пенсии (1959). В 1964 г. был избран президентом Американской социологической ассоциации. Будучи «западником» в России, Сорокин пришел к своей «интегральной философии» (идее ориентации на единство чувственных, сверхчувственных и универсальных ценностей культуры), признанию соборности как сущности культуры. Политическая мысль Сорокина концентрируется на проблемах легитимности власти, перспектив демократической представительной власти в России, возможностей ^

==754

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

демократических реформ российского общества, связи национального вопроса с вопросом о демократическом устройстве послереволюционной России. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

НАЦИОНАЛЬНОСТЬ, НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС И СОЦИАЛЬНОЕ РАВЕНСТВО

(...) В ряду вопросов, горячо и страстно обсуждаемых теперь, чуть ли не первое место принадлежит национальному вопросу и проблемам, связанным с ним. Такой факт не удивителен, но удивительно то, что спорящие нередко едва ли и сами знают, из-за чего они ломают копья... (...)

В итоге, как видим, ни одна из теорий не удовлетворяет и не знает, что такое национальность *.

Но, могут спросить меня, ведь существуют же, напр., поляки, не составляющие пока одного государства и тем не менее представляющие одно целое. Неужели же это не факт? Неужели еще нужно доказательство?

— Да, конечно, существуют, отвечу я, но связь объединяющая их, или язык, или религия, или общие исторические воспоминания и т. д., т. е. одна из вышеуказанных связей, сама по себе. как мы видели, недостаточна для установления и кристаллизации национальности. А во-вторых, не следует забывать и того, что какое-нибудь соединение людей может считаться социальным целым, самостоятельной единицей, лишь в том случае, когда это соединение по своим социальным функциям или социальной роли представляет нечто единое, когда его части действуют в одном направлении и преследуют одни цели. Видим ли мы это на примере Польши? Увы! нет. В данной войне поляки России и поляки Австрии имели сплошь и рядом только общее имя и... больше ничего, их политика нередко была противоположной («Русская и австрийская ориентация» etc.).

Сказанное относится и ко всем тем теориям, которые определяют национальность как «коллективную душу» и т. д. Ведь и церковь, и редакция, и класс, и каста — тоже «коллективные души». Что же является характерным для «национальной коллективной души?» Ответа на этот вопрос нет, если не считать пустые слова. (...) И тут, и там — постоянное смешение государства, родины, национальности, народа etc., будто эти вещи однородные.

75"S

==755

СОРОКИН ПИТИРИМ-АЛЕКСАНДРОВИЧ

Кто удовлетворяется одним именем и придает ему «магическое» значение, тот может довольствоваться таким пониманием национальности. Сторонник же реалистической социологии едва ли припишет простой общности «имени» свойство и способность обоснования «национальной» группировки людей. Сказанное о поляках с соответствующими изменениями применимо и к любой «нации».

Что же мы имеем в итоге? — Довольно странный вывод: в процессе анализа национальность, казавшаяся нам чем-то цельным, какой-то могучей силой, каким-то отчеканенным социальным слитком, — эта «национальность» распалась на элементы и исчезла.

Вывод гласит: национальности, как единого социального элемента, нет, как нет и специально национальной связи. (...)

...Наши «национальные вопросы» составляют одну из глав общего учения о правовом неравенстве членов одного и того же государства. (...)

Я не могу здесь вдаваться в подробный анализ так называемых «национальных» ограничений. Но из сказанного, я думаю, ясно, что все они разлагаются на иные, более простые ограничения, а нигде здесь нет какого-то специального национального принципа. Выкиньте из «национальных» причин — причины религиозные, сословные, имущественные, профессиональные, «бытовые» и т. д. — и из «национальных» ограничений не останется ничего. (...)

А раз это так, то объявить эту «мешанину» различных условий чем-то единым и цельным, попытаться найти ее самостоятельную сущность равносильно задаче решения квадратуры круга. Недаром все подобные попытки не удавались. Они не могли и не могут окончиться удачно.

Да будет позволено теперь сделать практические выводы из сказанного. Эти выводы таковы: 1) Если теперь всюду трубят о национальности в форме существительного, прилагательного и глагола, — то нельзя не видеть здесь некоторого недоразумения. Данная война не есть война наций (ведь дерутся же тевтоны-англичане с тевтонами-немцами — одна и та же нация с обычной точки зрения — или славяне австрийские с славянами русскими) и не есть проявление «национального» движения, и не вызвана таинственными «национальными» причинами. Война есть борьба государств, каждое из которых включает различные, с обычной точки зрения, нации.

2) Война не привела и к торжеству «национализма» в ущерб интернационализму, как думает, напр., П. Б. Стру^

==756

СОРОКИН; ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ве. Уж если можно что противопоставить интернационализму как сверхгосударственности, то не нацию, а государство. (...)

3) Многие выдвигают теперь национальный принцип в качестве критерия для будущего переустройства карты Европы. В силу сказанного едва ли есть надобность доказывать невозможность и фантастичность этого проекта. (...)

Нет! пора бросать эту утопию и пора ясно и определенно сказать, что спасение не в национальном принципе, а в федерации государств, в сверхгосударственной организации всей Европы на почве равенства прав всех входящих в нее личностей, — а поскольку они образуют сходную группу, — то и народов. Каждый, «без различия национальности», имеет право говорить, учить, проповедовать и исполнять гражданские обязанности на том языке, на каком хочет, веровать, как ему угодно, читать, писать и печатать на родном языке, и вообще пользоваться всей полнотой прав равноправного гражданина. Было бы наивно думать, что эта федерация теперь же осуществится, но столь же несомненно, что история идет в этом направлении расширения социально-замиренных кругов, начавшегося от групп в 40—100 членов и приведшего уже теперь к соединениям в 150—160 миллионов. Распылить снова эти соединения на множество частей по национальному принципу — значит поворачивать колесо истории назад, а не вперед. Затея ретроградная и явно неосуществимая.

4) Как выяснено выше, так называемое «национальное» неравенство есть лишь частная форма общего социального неравенства. Поэтому тот, кто хочет бороться против первого, должен бороться против второго, выступающего в тысяче форм в нашей жизни, сплошь и рядом гораздо более ощутительных и тяжелых. «Полное правовое равенство индивида» (личности) — вот исчерпывающий лозунг. Кто борется за него — борется и против «национальных» ограничений. (...)

Таково наше отношение к национальному движению, вытекающее из основного принципа социального равенства. Но из него же вытекает и обратная сторона дела, на которую нельзя закрывать глаза. (...)

Если борющийся за социальное равенство борется и за правильно понятые «национальные» интересы, то борющийся за последние далеко не всегда борется за первое. (...) Иными словами, «борьба за национальность не есть самодовлеющий лозунг». (...)

Пока он совпадает и не противоречит лозунгу социального равенства — мы от души приветствуем национальные движения. (...)

75^

==757

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ'

Индивид — с одной стороны, и всечеловечность — с другой — вот то, что нельзя упускать из виду нигде и никогда, как неразъединимые стороны одного великого идеала.

Печатается по: Сорокин П. А. Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 293, 297—303.

СТАТЬИ ИЗ ГАЗЕТЫ «ВОЛЯ НАРОДА» (1917)

ЗАКОН ОБ УЧРЕДИТЕЛЬНОМ СОБРАНИИ (МАЖОРИТАРНАЯ ИЛИ ПРОПОРЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА)

Судя по большинству комиссии Особого Совещания по выработке закона об Учредительном собрании·, которое высказалось за пропорциональную систему выборов, и судя по настроению большинства Особого Совещания, вопрос о системе выборов можно считать предрешенным. Принята будет, по-видимому, система пропорциональных выборов, а не мажоритарная.

При других условиях лично я мог бы радоваться такому решению. Радоваться потому, что считаю в принципе пропорциональную систему более правильно выражающей волю народа, более справедливой и более совершенной, чем систему мажоритарную.

Но... в применении к России, как это ни странно с первого взгляда, при данных условиях, я склонен голосовать скорее за мажоритарную, чем за пропорциональную, систему. В этом отношении знаменательным является тот факт, что принципиальные сторонники мажоритарной системы, какими являются многие теоретики из партии «народной свободы», сейчас высказываются за пропорциональную систему. И наоборот (...) К ним же примыкаю и я.

Примыкаю потому, что в условиях русской жизни я боюсь за то, что пропорциональная система даст в итоге большее искажение воли страны, чем мажоритарная.

Ϊ-

==758

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Почему? — Потому что первая для своей успешности предполагает ряд условий, которые у нас отсутствуют. Есть ли у нас широко развитая партийная жизнь? — Пока ее нет. Знакомо ли население с сущностью пропорциональной системы? — Мало, почти не знает ее. Достаточно ли оно культурно, чтобы правильно использовать ее? — Сомнительно. Имеются ли достаточные гарантии для предупреждения злоупотреблений, весьма легко возможных при данной системе? — Почти никаких.

Раз отсутствуют эти условия, правильность результатов этого порядка выборов подвергается большому риску.

Мотивы, заставляющие, например, кадетов высказываться за эту систему, весьма понятны. Само собой разумеется, что только при этой системе они могут рассчитывать на кой-какой успех при выборах. При мажоритарной же системе они потонули бы в общей массе крестьянских голосов, на которые они едва ли могут рассчитывать. Партии же крестьянские и, прежде всего, партия с.-р. при мажоритарной системе могли бы рассчитывать на исключительный успех.

Но... не это соображение «выгодности» мажоритарной системы для с.-р. заставляет меня высказываться против пропорциональной системы, а ряд иных более серьезных опасений. Пройдет, по-видимому, та форма пропорциональных выборов, которая носит название системы «связанных списков». Население должно будет голосовать за весь список, а не за тех или иных отдельных лиц, имеющих в нем. Все списки, с вычеркиванием тех или иных отдельных имен списка, с дополнениями и изменениями, в счет не пойдут, будут забракованы.

Учитывая это и позволительно спросить: все ли население будет голосовать за такие списки?

Едва ли. Многие воздержатся от голосования потому, что не захотят голосовать за того или иного отдельного кандидата, почему-либо им нежелательного.

Другие, не зная недопустимости изменений списков, будут подавать их в измененном виде. Такие бюллетени будут забракованы. Заранее можно предполагать, что процент таких забракованных бюллетеней будет громадным. Крестьянское население, насколько можно судить, за неизвестных ему лиц голосовать не будет. По личному опыту я могу сказать, что крестьяне требуют, чтобы кандидат показал хотя бы свое «лицо». Без этого «лица» они едва ли будут голосовать за целый список. Не зная о недопустимости изменений списка, они, естественно, будут изменять последние. Эти измененные списки будут забракованы. В итоге

75"5

==759

СОРОКИН ПИТИРИМ· АЛЕКСАНДРОВИЧ

получим громадный процент забракованных бюллетеней, в силу этого получим искажение воли страны, уже не говоря о недовольстве избирателей, голоса коих пропали; а присоединивши сюда процент прямо воздержавшихся, получим такое искажение мнения народа, какое едва ли дала бы и мажоритарная система.

Но это не все. Вторым итогом ее, при допустимости выставления одной кандидатуры во многих округах, население будет невольно вовлечено в обман. Всякая партия будет украшать свои списки популярными в стране именами. Можно предвидеть, что чуть ли не во всех с.-р. списках будут фигурировать такие имена, как А. Ф. Керенский, В. М. Чернов и др. То же будет и в других списках. Население, не зная, что это лишь прием «уловления избирательных душ», с чистым сердцем будет подавать голос за такой список, полагая, что оно голосует за А. Ф. Керенского.

Каково же будет то удивление, когда оно узнает, что голоса его шли не за Керенского, а за ряд лиц, за которых оно, быть может, и не думало бы голосовать. Такой эффект вряд ли очень хорош.

Плохо здесь и то, что решающими органами будут комитеты. В силу необходимости данная система вызовет внутрикомитетские трения, борьбу за место в списке, будет раздражать самолюбие, вызовет взаимные счеты и т. д. и т. д. Эти «взаимные счеты» будут особенно остры тогда, когда кандидат соберет большую часть голосов, но сам, стоя в списке не на первых местах, не пройдет. Легко понять, что это вызовет недовольство и у населения. Оно голосовало за А., рассчитывая, что пройдет А. А. действительно получил большинство. Но проходит не А., а М., стоящий на первом месте в списке и получивший лично ничтожное число голосов.

Масса будет думать, что ее обманули, провели. Мало того, такой результат способен будет компрометировать самый принцип выборности.

Такой эффект едва ли может быть желательным.

Немаловажным обстоятельством служит и тот факт, что при этой системе легко возможны злоупотребления. Выборочная кампания в Петрограде уже дала кой-что в этом роде поучительное.

Я не буду приводить дальнейших опасений. Их немало.

И сказанного достаточно, чтобы понять, почему целый ряд сторонников пропорциональных выборов в применении к России стоит против них. Избирательная система тем выше, чем правильнее она выражает физиологию страны. Пропорциональная система при наличности ряда условий

7б0

К оглавлению

==760

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

может делать это лучше, чем мажоритарная. Поэтому я — сторонник ее. Но так как в России эти условия отсутствуют, то не исключен тот факт, что она даст искажение мнения народа больше, чем система мажоритарная. Посему приходится голосовать скорее за последнюю, чем за первую.

Печатается по: Сорокин П. А. Общедоступный учебник по социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 303—305.

ТРАГЕДИЯ РЕВОЛЮЦИИ

Через три основных этапа проходит всякая революция. Первый — этап подъема, этап ее начала и роста. Второй, наступающий после первого, — этап обратного поворота революционного маятника. Раскачнувшись влево и достигнув максимального отклонения, революционный маятник начинает ползти обратно. Третий этап — этап окончательного установления общественного равновесия, закрепления того нового порядка, который представляет среднюю равнодействующую между старым режимом и тем положением революционного маятника, который является максимальным его отклонением влево. В зависимости от ряда условий это окончательное положение общественного равновесия бывает ближе то к последнему, то к первому пункту. Чаще всего, однако, бывает последнее.

Те же этапы, по-видимому, суждено пройти и русской революции. История не знает привилегий и заставляет все страны и народы проходить в общем один и тот же стаж. И русская революция с добросовестностью послушного ученика этот стаж проходит.

Был первый этап. Революционный маятник безудержно полетел влево, ликвидируя в своем полете все остатки старого режима и человеческой несвободы. Снесена была монархия и заменена фактической республикой. Больше того. Снесена была всякая власть. Республика не исключает сильной власти. У нас же не было почти никакой. Снесены были всякие ограничения свобод. Установлены были такие пределы личных прав человека и гражданина, каких не знает ни одна страна. Принудительная основа общественного порядка заменена была основой, покоящейся на доброй воле, на полной свободе говорить, действовать и поступать как кому заблагорассудится. Уничтожено было неравенство всех форм и видов: и сословное, и религиозное, и национальное.

76Î

==761

СОРОКИН ПИТИРИМ. АЛЕКСАНДРОВИЧ

Амнистированы были и политические, и уголовные преступники. Отменена была смертная казнь. Снесены были всякие принудительные ограничения не только гражданской, но и военной части общества. Старая дисциплина была уничтожена. Ее основы — разрушены.

В итоге тут и там с человека были сняты все принудительные путы. Каждый оказался свободным от них. Всякий в своих словах, мыслях и поступках оказался предоставленным своей совести, своей воле и своему разумению.

Маятник революции летел вверх и сносил одну принудительную преграду за другой.

И люди, еще вчера носившие на себе цепи самодержавного рабства, еще вчера покорно гнувшие шею перед тяжестью всяческих ограничений и бесправия, еще вчера безропотно тянувшие тяжелую колымагу старого режима, — почувствовав свободу, возможность сбросить этот гнетущий груз, стали разрывать одну цепь за другой, сбрасывать одно ограничение за другим.

Люди опьянели от свободы. И, опьянев, заговорили кто что хочет, делали кому что заблагорассудится. Вспыхнули тысячи аппетитов. Появились тысячи сепаратизмов. Каждый аппетит заявлял себя суверенным. Каждый требовал удовлетворения. Ни один не хотел знать, уместно ли в данный момент его требование или нет; вредно ли оно для того целого, частью которого он является, или нет.

Всякий требовал, требовал, и требовал. Требуя и добиваясь осуществления своих желаний, растаскивал, распылял общий ход революции, ослаблял ее силы и в итоге... все, вместе взятые, этот фонд растащили. Революцию распылили... Революцию истощили...

Теперь фонд живых сил революции истощен. До последнего момента у нее хватало еще энтузиазма, внутреннего благородства, великодушной снисходительности и всепрощающей кротости ко всем тем, кто тратил ее силы. Вместо наказания виновных до сих пор революция прощала. Вместо грозного окрика ^революция увещевала. Вместо расправы революция апеллировала к высоким мотивам. Вместо принудительного усмирения революция защищала свободу каждого поступать и действовать по своему усмотрению. До сих пор ее живой силы хватало на это...

Теперь — она иссякла. Маятник революции дрогнул. Он уже не ползет вверх. Напротив, он начинает стремительно лететь вниз.

Повторяется в сотый раз то, что сотни раз уже было в истории. Как и у нас, во всякой большой революции

==762

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

маятник последней сначала резко раскачивается влево. Разве не то же было и во время французской революции? Разве и здесь, в ее первые медовые месяцы, не были снесены всякие ограничения свободы? Декларация прав человека и гражданина, полная свобода совести, слова, печати, собраний, союзов, уничтожение всякого неравенства, попытки отмены смертной казни (предложения Сан-Фаржо и Кондорсэ) и т. д. — все это было и во французской революции. И — как скоро все это пошло там насмарку. Шаг за шагом появлялись ограничения, росли, множились, и в итоге свободу, как основу порядка, заменили принуждением; неограниченные конституционные гарантии превратились в весьма скромную и в весьма стеснительную свободу слова, печати, союзов, собраний и т. д. Снисхождение и прощение заменили террором. Бездейственную власть — диктатурой.

В меньшем и не столь резко, но то же происходило почти при всех революциях.

То же происходит и у нас.

Весна и стремительный полет революции влево кончились. Она начинает ощетиниваться. Она берется за орудие принуждения. Она начинает отбирать обратно то, что она же сама дала. Не важно, кто это делает. Социологу не интересно, чьими руками совершается это обратное отбирание даров революции. Ему важно лишь, что это так.

До сих пор мы имели безвластие, — с одной стороны, и полную свободу гражданина — с другой. Теперь это состояние исчезло. На место безвластия объявлено правительство с неограниченными полномочиями. Использует ли эти полномочия данное Временное Правительство или другое, — это не важно. Для меня несомненно лишь одно, что кто-то их использует.

Тон правительственных актов начинает резко меняться. Ноты снисхождения, длинные и благородные слова, увещания слышатся в этих актах реже и реже. Место их занимают краткие, ясные и решительные ноты приказа, слова повеления.

Неограниченная свобода личных прав уже исчезла. Введены ограничения. Кривая арестов резко ползет кверху. Начинают закрываться газеты. Воспрещаются определенные виды агитации. То, что еще недавно допускалось, начинают преследовать. На улицах меньше говорящих толп. Лица серьезнее, жесты резче. Слова — скромнее. Призывы — умереннее.

Голоса крайних левых делаются глуше. Голоса правых — громче, смелее, призывы их решительнее.

==763

СОРОКИН ПИТИРИМ АЛЕКСАНДРОВИЧ

При конфликтах и эксцессах место слов занимают действия, действия лиц, вооруженных штыками и ружьями. Аргументы логики заменяются аргументами приказов и выполняющих их вооруженных сил.

Место гарантий, которые ограничивали права любого агента власти, занимают «неограниченные полномочия» последних. Раз даны «неограниченные полномочия», о гарантиях речи быть не может.

Шаг за шагом революция начинает идти обратно и отнимать то, что она же щедрой рукой бросила в первые весенние месяцы своего расцвета. Фонд ее живых сил растащили. Он исчерпан. И, в силу законов необходимости, она прибегает к иным средствам.

Начинается ее трагедия, величайшая из трагедий, когда-либо, кем-либо написанных. Она принуждена отбирать то, что сама дарила, разрушать то, что сама создала. И эта трагедия, как эхо, в тысячах душ откликается, тысячами личных трагедий. Трагедий, заключающихся в том, что это самоограничение революции тысячи революционеров принуждены будут делать собственными руками. Тысячи лиц силою рока обязаны будут отрицать то, что утверждали, вводить меры, которые им противны, прибегать к средствам, которые они отрицают...

Значит ли все сказанное, что революция погибла? Означает ли все это, что остается для каждого один путь,— путь безвольного предоставления естественному ходу вещей, путь сидения «сложа руки»? Нет, не значит.

Все указанное говорит лишь о том, что предоставленная революцией свобода оказалась не по плечу значительной части общества. Вместо употребления этой свободы, эта часть злоупотребила ею. Вместо укрепления революции, она подрывала ее. Вместо порядка свободы, она установила беспорядок анархии.

В силу этого, во имя собственного спасения революция принуждена самоограничить себя и объем своих завоеваний.

Тогда наступает третий этап...

Печатается по: Сорокин П. А. Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 305—308.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Сорокин П. А. О русской нации. Россия и Америка. М., 1992; Он же. Главные тенденции нашего времени. М., 1993; Он же. Система социологии. В 2 т. М., 1993.

==764

00.htm - glava59

трубецкой николай сергеевич

(1890—1938)—языковед, культуролог, этносоциолог, один из основоположников евразийства. Учился на историко-филологическом факультете Московского университета (1908—1912). С 1915 г. — приват-доцент, вел занятия по сравнительному языкознанию. С 1919 г. в эмиграции. До 1922 г. читал лекции в университете Софии, с 1923 г.— профессор славянской филологии Венского университета. После раскола в конце 20-х гг. евразийского движения и усиления в нем левого крыла, не скрывавшего симпатий к СССР, Трубецкой в письме, опубликованном в газете «Евразия» 5 января 1929 г., объявил о своем выходе из организации, отошел от политики. Последние годы жизни посвятил исключительно научной и педагогической деятельности. Будучи антизападником, утверждал, что идеология европоцентризма оформилась под влиянием романо-германской культуры. Страны, вставшие на путь подражания Западу, теряют естественные ритмы своего развития, политические и культурные цели их правительств не совпадают с интересами общества в целом. Происходит отрыв от базисных культурных традиций, народ становится беззащитным по отношению к внешней агрессии. Трубецкой считал, что западнические ориентации способствуют утверждению в менталитете русского народа позитивизма и прагматизма, несовместимых с духом православия. Гибельным для русской интеллигенции является и признание коммунистической идеологии. В полемике с евразийцами касательно приоритетов православия или государственности в возрождении России отстаивал значительность государственности, считая ее главным в формировании евразийского пространства. Вместе с тем отмечал, что без обращения к национальной культуре государство превращается в орган частного силового

76?

==765

ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ

принуждения. Выступал против великорусского сепаратизма, спасение России искал на путях общеевразийского национализма. Сознание органической принадлежности граждан к государству считал производным от осознания либо этнической, либо классовой общностей. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

МЫ И ДРУГИЕ

Евразийство как идейное движение впервые явственно заявило о своем существовании и стало кристаллизоваться в условиях и в среде русской эмиграции. Русская эмиграция есть явление политическое, непосредственное следствие политических событий. (...)

И потому-то, в частности, к каждому идейному направлению в эмиграции подходят с точки зрения его политического содержания. С той же точки зрения подходят, разумеется, и к евразийству.

Евразийцам предъявляют вопросы: кто вы, правые, левые или средние? монархисты или республиканцы? демократы или аристократы? конституционалисты или абсолютисты? социалисты или сторонники буржуазного строя? А когда на эти вопросы прямых ответов не получают, то либо заподозривают, как я, глубоко скрытые тайные козни, либо с пренебрежением пожимают плечами, объявляя все это «движение» чисто литературным направлением и простым оригинальничаньем. (...)

Причина всего этого недоразумения, всего этого ненахождения общего языка заключается в том, что в евразийстве проблема взаимоотношений между политикой и культурой поставлена совершенно иначе, чем к тому привыкла русская интеллигенция.

Со времен Петра Великого в сознании всякого русского интеллигента (в самом широком смысле слова, понимая под интеллигентом всякого «образованного») живут, между прочим, две идеи или, точнее, два комплекса идей: «Россия как великая европейская держава» и «европейская цивилизация». (...)

Тбб

==766

ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ

Для одних дороже всего была Россия, как великая европейская держава; они говорили: какой бы то ни было ценой, хотя бы ценой полного порабощения народа и общества, полного отказа от просветительных и гуманистических традиций европейской цивилизации, — подавайте нам Россию, как могущественную великую европейскую державу. Это были представители правительственной реакции. Для других дороже всего были «прогрессивные» идеи европейской цивилизации; они говорили: какой угодно ценой, хотя бы ценой отказа от государственной мощи, от русской великодержавности, подайте нам осуществление у нас в России идеалов европейской цивилизации (т. е., по мнению одних,—демократии, по мнению других — социализма и т. д.) и сделайте Россию прогрессивным европейским государством. Это были представители радикально-прогрессивного общества.

Трагедия заключалась в том, что ни то, ни другое направление по условиям русской жизни не могло быть проведено до конца. (...) Но своей собственной утопичности и внутренней несостоятельности, разумеется, ни реакционеры, ни радикалы-прогрессисты не понимали. Были, конечно, и представители «золотой середины», «разумного консерватизма», «умеренного либерализма», сочетавшие великодержавный патриотизм с требованием либеральной внутренней политики. Но, в конце концов, и эта часть русского образованного общества жила утопией. Обе основные идеи, которые в разных комбинациях друг с другом создавали все разновидности русских политических направлений, — идея русской великодержавности и идея осуществления на русской почве идеалов европейской цивилизации, — были в самом своем корне искусственны. Обе они явились порождением реформ Петра Великого. Петр вводил свои реформы насильственно, не спрашивая, желает ли их русский народ; и потому обе идеи, порожденные его реформами, остались органически чуждыми русскому народу. Ни Россия, как великая европейская держава, ни идеалы европейского прогресса русскому народу ничего не говорили. Европейская великодержавность России, с одной стороны, и европейское просвещение верхов русской нации — с другой, могли продержаться довольно долгое время над русской почвой при условии искусственной бессловесности и пассивности народных масс. Но и то и другое неминуемо должно было дать трещину и начать разваливаться, как только зашевелилась самая народная масса, составляющая природный фундамент всего здания России. Споры между русскими «направлениями», являвшимися по существу разными комбинациями идеи

==767

ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ

европейской великодержавности России и идеалов европейского прогресса, именно поэтому были бесплодны и праздны. (...)

Совершенно естественно, что как только вся эта картина открывается сознанию, так оказывается необходимым совершенно переменить весь подход к тем политическим вопросам, которые до сих пор волновали русское общество. Ведь эти вопросы обсуждались при предпосылке известных культурно-исторических понятий, вошедших в умы образованного русского общества в послепетровскую эпоху, но оставшихся органически чуждыми русскому народу. Сознав это и не веруя в универсальность и безотносительную ценность европейской культуры и не признавая общеобязательности «законов мирового прогресса», — надо прежде всего искать для политических вопросов новой культурно-исторической базы. На этом-то и основаны все недоразумения, возникающие у представителей старых русских «направлений» при встрече с евразийством. Евразийство отвергает не то или иное политическое убеждение старых направленцев, а тот культурно-исторический контекст, с которым это убеждение сопряжено в сознании старых направленцев. Правые, левые и умеренные, консерваторы, революционеры и либералы,—все вращаются исключительно в сфере представлений о послепетровской России и о европейской культуре. Когда они говорят о той или иной форме правления, они мыслят эту форму правления именно в контексте европейской культуры или европеизированной послепетровской России; изменения и реформы, которые они считают необходимым внести в политический строй или политические идеи, касаются только этого строя и этих идей, но не самого культурного контекста. Между тем, для евразийства самым важным является именно изменения культуры, изменения же политического строя или политических идей без изменения культуры евразийством отметается, как несущественное и нецелесообразное.

Культура всякого народа, живущего государственным бытом, непременно должна заключать в себе, как один из своих элементов, и политические идеи или учения. Поэтому призыв к созданию новой культуры заключает в себе, между прочим, также и призыв к выработке новых политических идеологий. Таким образом, упреки в том, будто бы евразийство проповедует политический индифферентизм, равноду-

7б8

==768

ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ

шие к политическим вопросам, основаны на недоразумении. Но не меньшую ошибку представляет из себя и встречающееся часто отождествление евразийства с каким-либо старым идейно-политическим направлением.

Евразийство отвергает безапелляционный авторитет европейской культуры. А т. к. с понятием европейской культуры принято связывать «прогрессивность», то многим кажется, что евразийство есть течение реакционное. Евразийство выставляет требование национальной культуры и определенно заявляет, что русская национальная культура немыслима без православия. Это опять-таки по привычной ассоциации у многих вызывает воспоминание о пресловутой формуле «самодержавие, православие и народность» и еще сильнее укрепляет убеждение, будто евразийство есть новая форма старой идеологии русских реакционеров. Этой иллюзии поддаются не только левые, но и очень многие правые, которые спешат объявить евразийство «своим». Это — глубокое недоразумение. В устах русских правых формула «самодержавие, православие и народность» приобрела совершенно определенное значение. Строго говоря, вся эта формула свободно могла быть заменена одним только словом «самодержавие». (...) Все это, разумеется, не только не имеет ничего общего с евразийством, но прямо противоположно этому последнему. Провозглашая своим лозунгом национальную русскую культуру, евразийство идейно отталкивается от всего послепетровского, санкт-петербургского, императорско-оберпрокурорского периода русской истории. Не императорское самодержавие этого периода, а то глубокое всенародное православно-религиозное чувство, которое силою своего горения переплавило татарское иго во власть православного русского царя и превратило улус Батыя в православное московское государство, является в глазах евразийцев главной ценностью русской истории. Евразийство смотрит на императорское самодержавие, как на вырождение допетровской (дело идет, конечно, об этом самодержавии, как духовной сущности, а не внешнеполитических его достижениях, которые в некоторых отраслях были громадны) подлинно национальной монархии: оторвавшись от того «бытового исповедничества», которое в древней Руси было идейной опорой царской власти и в то же время находило в лице царя самого горячего своего ревнителя, императорское самодержавие естественно и неизбежно должно было опереться на рабство и милитаризм. Евразийство не может мириться с превращением православия в простой аксессуар самодержавия и с обращением

==769

ТРУБЕЦКОЙ НИКОЛАЙ СЕРГЕЕВИЧ

«народности» в казенную декламацию. Оно требует подлинного православия, оправославления быта, подлинной, национальной культуры на основе «бытового исповедничества» и признает своей (своим идеалом) только такую монархию, которая бы явилась органическим следствием национальной культуры.

Недвусмысленно проявляемое евразийством отрицательное отношение к императорской России и подчеркивание ценности подлинно народной самобытности может породить и другое недоразумение, именно, — отождествление евразийства с революционным народничеством. Однако от этого народничества евразийство резко отличается. Как бы то ни было, русское революционное народничество всегда являлось и является разновидностью социализма. Социализм же есть порождение романо-германской культуры, духовно совершенно чуждое евразийству. (...) Будущая Россия мыслилась народниками, как образцовая демократическая республика с парламентаризмом, с небывало широким, распространяющимся чуть ли не на подростков обоего пола пропорциональным избирательным правом, с отделением Церкви от государства, с полной секуляризацией не только государственной, но и семейной... (...)

Следует подчеркнуть, что сущность расхождения лежит именно в области религиозной и в вытекающей отсюда положительной или отрицательной оценке тех элементов народной психики, на которых имеет быть построена национальная культура. Расхождение политическое менее существенно. Революционное народничество настаивает на своем республиканстве. Если представить себе такую православную русскую республику, в которой каждый избираемый на срок президент («посадник») смотрел бы на себя, как на ответственного представителя народа перед Богом и как на защитника Православия, и если бы выборы президента и депутатов в этой республике не ставились в зависимость от игры на народных страстях и ненавистях, — то евразийство ничего не имело бы против такой республики и, во всяком случае, предпочло бы ее «европейски просвещенной» монархии, насаждающей сверху европеизацию и держащей в кабале Церковь. Но независимо от вопроса о том, возможна ли вообще такая республика, можно усомниться в том. чтобы она удовлетворила революционное народничество.

~ПО

К оглавлению

==770

00.htm - glava60

устрялов

николай васильевич

(1890—1938) —обществовед, публицист, видный деятель партии кадетов. В 1916 —1918 гг. — приват-доцент Московского и Пермского университетов, сотрудник газеты «Утро России». В годы гражданской войны — председатель Восточного отдела ЦК партии кадетов, руководитель бюро печати в правительстве А. В. Колчака. После падения омского правительства — эмигрант в Харбине. В 1921 —1922 гг. сотрудничал в журнале «Смена Вех» (Париж); газете «Накануне» (Берлин). Один из авторов сборника «Смена Вех». В 1920— 1934гг.—профессор Харбинского университета. После возвращения в 1935 г. в СССР — профессор экономической географии Московского института инженеров транспорта. В 1937 г. арестован и осужден по обвинению в антисоветской деятельности. Политическая философия Устрялова сконцентрирована на проблемах революции, ее природе, тенденциях и перспективах. Стремился пересмотреть философско-социологические основы русского либерализма, что стало впоследствии фундаментом доктрины сменовеховства. Октябрьскую революцию в России Устрялов рассматривал как явление стихийное и иррациональное, однако глубоко национальное по своему характеру, «таинственно» нравственное и правдивое. Ее подлинный смысл — в повороте на путях обновления русской культуры. Не отказываясь от традиционно либеральной установки на примат личности над обществом, Устрялов подчеркивал значимость для России мощного государства. Послереволюционное развитие России, в частности после образования СССР, Устрялов рассматривал как одну из возможностей осуществления русской идеи. Свои социально-политические позиции он называл «национал-большевизмом». По его мнению, стремление советской власти покончить с экономическим и политическим хаосом, укрепить государственность, Ϊ-

==772

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

защитить страну от интервенции «снимало» главные разногласия между интеллигенцией и большевизмом. Выдвигая идею сотрудничества с советской властью, Устрялов надеялся на ее трансформацию, преодоление революционного максимализма, переориентацию на задачи экономического возрождения и укрепления авторитета СССР на международной арене. Советскую форму политического устройства, освобожденную от коммунистических элементов, он характеризовал как основу для создания «органического государства», принципиально отличного от фашистской государственной идеократии. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

PATRIOTICA

(...) Какое глубочайшее недоразумение — считать русскую революцию не национальной! Это могут утверждать лишь те, кто закрывает глаза на всю русскую историю, и, в частности, на историю нашей общественной и политической мысли.

Разве не началась она, революция наша, и не развивалась через типичнейший русский бунт, «бессмысленный и беспощадный» с первого взгляда, но всегда таящий в себе какие-то нравственные глубины, какую-то своеобразную «правду»? Затем, разве в ней нет причудливо преломленного и осложненного духа славянофильства? Разве в ней мало от Белинского? От чаадаевского пессимизма? От печоринской (чисто русской) «патриофобии»? От герпеновского революционного романтизма («мы опередили Европу, потому что отстали от нее»). А писаревский утилитаризм? А Чернышевский? А якобинизм ткачевского «Набата» (апология «инициативного меньшинства»)? Наконец, разве на каждом шагу в ней не чувствуется Достоевский, достоевщина — от Петруши Верховенского до Алеши Карамазова? Или, быть может, оба они — не русские? А марксизм 90-х годов, руководимый теми, кого мы считаем теперь носителями подлинной русской идеи — Булгаковым, Бердяевым, Струве? А Горький? А «соловьевцы» — Андрей Белый и Александр Блок? ..

Нет, ни нам, ни «народу» неуместно снимать с себя прямую ответственность за нынешний кризис — ни за темный, ни за светлый его лики. Он — наш, он подлинно русский, он весь в нашей психологии, в нашем прошлом, — и ничего подобного не может быть и не будет на Западе, хотя

^———————————————

==773

УСТРЯЛОВ ННКОЛАЙ^ВА^ИиЛЕвЙ^

бы и при социальной революции, внешне с него скопированной. И если даже окажется математически доказанным, как это ныне не совсем удачно доказывается подчас, что девяносто процентов русских революционеров — инородцы, главным образом, евреи, то это отнюдь не опровергает чисто русского характера движения. Если к нему и прикладываются «чужие» руки, — душа у него, «нутро» его, худо ли, хорошо ли, все же истинно русское, — интеллигентское, преломленное сквозь психику народа.

Не инородцы революционеры правят русской революцией, а русская революция правит инородцами революционерами, внешне или внутренне приобщившимися «русскому духу» в его нынешнем состоянии. (...)

Если мы перенесем проблему из чисто политической плоскости в культурно-историческую, то неизбежно придем к заключению, что революция наша не «гасит» русского национального гения, а лишь с преувеличенной, болезненной яркостью, как всякая революция, выдвигает на первый план его отдельные черты, возводя их в «перл создания». Национальный гений от этого не только не гасится, но, напротив, оплодотворяется, приобретая новый духовный опыт на пути

своего самосознания. (...)

Но для этого, и здесь мы снова возвращаемся к «политике», Россия должна остаться великой державой, великим государством. Иначе и нынешний духовный ее кризис был бы ей непосилен. И так как власть революции — и теперь только она одна — способна восстановить русское великодержавие, международный престиж России, — наш долг во имя русской культуры признать ее политический авторитет...

Глубоко ошибается тот, кто считает территорию «мертвым» элементом государства, индифферентным его душе. Я готов утверждать, скорее, обратное: именно территория есть наиболее существенная и ценная часть государственной души, несмотря на свой кажущийся «грубо физический» характер. (...)

В области этой проблемы, как и ряда других, причудливо совпадают в данный момент устремления Советской власти и жизненные интересы русского государства. (...)

Советская власть будет стремиться всеми средствами к воссоединению окраин с центром — во имя идеи мировой революции. Русские патриоты будут бороться за то же — во имя великой и единой России. При всем бесконечном различии идеологий практический путь — един... (...)

(...) Причудливая диалектика истории неожиданно выдвинула Советскую власть с ее идеологией интернационала на роль национального фактора современной русской жиз.^

==774

,Ж:ТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

ни, — в то же время как наш национализм, оставаясь непоколебленным в принципе, на практике потускнел и поблек вследствие своих хронических альянсов и компромиссов с так называемыми «союзниками»... (...)

Народное творчество многообразно, оно выражается ведь не только непосредственно, в стихийных, анархических порывах масс, но и в той власти, против которой они направлены. Власть представляет собою всегда более веский продукт народного гения, нежели направленные против нее бунтарские стрелы. Ибо она есть, так сказать, «окристаллизовавшийся» уже осознавший себя народный дух, в то время как недовольство ею, да еще выраженное в таких формах («ровняй города с землею»), должно быть признано обманом или темным соблазном страдающей народной души. Поэтому и в оценке спора власти с бунтом против нее следует быть свободным от кивания на «народную волю». Эта икона всегда безлика или многолика... (...)

«Запрос» русской революции к истории («клячу-историю загоним!») — идея социализма и коммунизма. Ее вызов Сатурну — опыт коммунистического интернационала через пролетарское государство.

Отсюда — ее «вихревой» облик, ее «экстремизм», типичный для всякой великой революции. Но отсюда же и неизбежность ее «неудачи» в сфере нынешнего дня. Как ни мощен революционный порыв — уничтожить в корне ткани всего общественного строя, всего человечества современности он не в состоянии. Напротив, по необходимости «переплавляются» ткани самой революции. Выступает на сцену благодетельный компромисс.

В этом отношении бесконечно поучительны последние выступления вождя русской революции, великого утописта и одновременно великого оппортуниста Ленина. (...)

Наладить хозяйство «в государственном плане», превратить страну в единую фабрику с централизованным аппаратом производства и распределения оказалось невозможным. (...)

(...) Дело в самой системе, доктринерской и утопичной при данных условиях. Не нужно быть непременно врагом Советской власти, чтобы это понять и констатировать. Только в изживании, преодолении коммунизма — залог хозяйственного возрождения государства.

И вот, повинуясь голосу жизни, Советская власть, по-видимому, решается на радикальный тактический поворот в направлении отказа от правоверных коммунистических позиций. Во имя самосохранения, во имя воссоздания «плацдарма мировой революции», она принимает целый ряд мер

77^

==775

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

к раскрепощению задавленных великой химерой производительных сил страны. (...)

Революция выдвинула новые политические элементы и новые «хозяйствующие» пласты. Их не прейдешь. Великий октябрьский сдвиг до дна всколыхнул океан национальной жизни, учинил пересмотр всех ее сил, произвел их учет и отбор. Никакая реакция уже не сможет этот отбор аннулировать. Здоровая, плодотворная реакция вершит революцию духа, но не реставрацию прогнивших и низвергнутых государственных стропил. Дурная же реакция есть всегда не более, как попытка с негодными средствами. (...)

Отсюда и новая тактика. Россия должна приспосабливаться к мировому капитализму, ибо она не смогла его победить. На нее уже нельзя смотреть, как только на «опытное поле», как только на факел, долженствующий поджечь мир. Факел почти догорел, а мир не загорелся. Нужно озаботиться добычею новых горючих веществ. Нужно сделать Россию сильной, иначе погаснет единственный очаг мировой революции.

Но методами коммунистического хозяйства в атмосфере капиталистического мира сильной Россию не сделаешь. И вот «пролетарская власть», сознав, наконец, бессилие насильственного коммунизма, остерегаясь органического взрыва всей своей экономической системы изнутри, идет на уступки, вступает в компромисс с жизнью. Сохраняя старые цели, внешне не отступаясь от «лозунгов социалистической революции», твердо утверждая за собою политическую диктатуру, она начинает принимать меры, необходимые для хозяйственного возрождения страны, не считаясь с тем, что эти меры — «буржуазной» природы... (...)

Печатается по: Устрялов Н. В. Смена Вех. Репринт Пражского издания 1921 г. Смоленск, 1922. С. 46—47, 49—56.

ИТАЛЬЯНСКИЙ ФАШИЗМ

18. ГОСУДАРСТВО ФАШИСТСКОЙ ДИКТАТУРЫ.

СИНДИКАТЫ, ВЛАСТЬ, МИЛИЦИЯ, ВОЖДЬ, ПАРТИЯ

Всматриваясь в изложенные преобразования, нетрудно заметить, что их лейтмотивом является установление прима-

~П6

==776

устрялов НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

та государства над классами и социальными группами: «все в государстве, ничего вне и против государства» — заявил Муссолини в одной из своих речей весною 1925 года. Классы призваны сотрудничать в общем национально-го сударственном деле. Частные интересы должны подчиниться общему. (...)

(...) Но центр проблемы все-таки не здесь. Он — в реальном существе самого фашистского государства. Теоретики фашизма склонны утверждать, что после реформ 1926 года оно уже почти целиком превратилось в государство «корпоративного» типа. Можно ли с этим согласиться?

Едва ли. Нельзя не обратить внимание на коренную двойственность, характерную для всей системы современного итальянского государственного строя. Не синдикаты создают государственную власть, как это полагалось бы в синдикальном государстве, а, наоборот, государственная власть командует синдикатами, оставаясь и формально, и фактически независимой от них. Не видно, чтобы двойственность эта могла устраниться и тогда, когда начатое преобразование завершится предположенной реформой законодательных учреждений. Правительство, объявляя себя надклассовою силой, хочет остаться верховным судьей в отношениях между синдикатами. Вместе с тем оно имеет правовой источник своей власти не внизу, а вверху: в монархе. Формально-юридически фашистское государство опирается на самозаконную волю монарха, а реально-политически оно есть неограниченная власть фашистской партии, персональная диктатура ее вождя. Покуда сохраняется столь глубокий, отнюдь не случайный, принципиально утверждаемый дуализм государства и системы синдикальных организаций, очевидно, было бы ошибочно говорить о синдикальном государстве в точном смысле этого слова. Не только фактически, но и юридически фашистское правительство есть не власть синдикатов, а власть над синдикатами. Иерархический принцип не сливается с корпоративным, а заглушает, забивает его.

С этой точки зрения, любопытно противопоставить современной итальянской системе систему советскую. Последняя, несомненно, отличается большей архитектонической выдержанностью. Государство в ней не командует советами, а целиком образуется ими. Юридически государство строится снизу, является «советским» в полном смысле слова: «вся власть советам». Единство принципа власти проведено с последовательной стройностью, и наверху нет никаких самозаконных органов, черпающих свой авторитет из иного источника, нежели советы.

77Ϊ

==777

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Однако, реально-политически своеобразный если не дуализм, то «параллелизм» наблюдается, как известно, и в советском государстве: параллелизм не советов и государства, а советов и партии. На деле правит коммунистическая партия, царит режим партийной диктатуры. Именем пролетариата правит организованное «инициативное меньшинство», объединенное общностью миросозерцания и скованное жесточайшей военно-подобной дисциплиной: словно воины, руководимые философами, в утопической политии

Платона.

Фашизм полностью перенял у Ленина идею партийной диктатуры и централистский организационный принцип внутрипартийного строения. (...) Можно даже сказать, что иерархическое начало проведено у фашистов более прямолинейно и откровенно, чем у большевиков, постоянно декларирующих свою преданность началам «внутрипартийной демократии».

Государство — это партия. Партия — это вождь, «дуче». Правящая партия — органический отбор, а не механические выборы, «элита», а не «народное представительство». (...)

(...) Для правительства нужно сочувствие, но не формальное соучастие массы. Правительство должно вести за собою народ, воспитывать его, но не плестись за народными настроениями, переменчивыми, как дюны на морском берегу. Нация есть живой организм, и власть должна быть его «душою», его направляющим и руководящим разумом. (...)

Партийная диктатура связывается с «руководством» массами, с идеологическим «охватом» масс. Партия, сохраняя свято свою иерархическую структуру, призывается неустанно поддерживать живое общение с широкими народными слоями. (...)

Линией наглядного соприкосновения государственной диктатуры с партийным всевластием суждено было стать фашистской милиции. 1 февраля 1923 она была официально сформирована, «огосударствлена», превращена из партийной в «национальную», не переставая по составу своему оставаться партийной. Ее организация упорядочена, приведена в систему. Она служит непосредственной средой диктатуры, она — вооруженная диктаторствующая партия. (...)

Функции национальной милиции разнообразны: иногда она походит на армию, нередко — на полицию; она охраняет внутренний порядок и следит за государственными границами; занимается политическим розыском и проводит допризывную военную подготовку юношества; формирует почет-

==778

'УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

ные караулы, отряжает охрану дорог, лесов, почты и телеграфа и т. д. (...)

Милиция разделяется на два разряда, из коих второй обнимает собою всю фашистскую партию: это — резерв, ополчение на случай необходимости. (...)

Диктатура правительственной власти при ближайшем рассмотрении оказывается партийной диктатурой. Эта последняя упирается в личный авторитет вождя, а за последнее время даже, в сущности, исчерпывается, почти вытесняется им: партийная диктатура превращается в единоличную. Дуче ныне может по совести сказать: «государство — это я».

Культ Муссолини — центр и пафос фашистской психологии. Но под него подводится и теоретический фундамент. Кто-то верно отметил, что есть нечто «карлейлевское» в историософских построениях фашизма. Масса воодушевляется идеей, претворяя ее в страсть. Идея-страсть становится действием, т. е. жизнью, воплощаемой в личности как центре духовного притяжения. Вождь есть живая доктрина, активный принцип, мощно одаренная и печатью избранности запечатленная душа. Формула в нем раскрывается действием, оставаясь идеей, объединяющей и дисциплинирующей. И, совсем по Карлейлю, герой облекается «символом способности»: почитанием, поклонением, саном и т. д., окружается сверхчеловеческим ореолом. Идеократия обертывается единовластием: личность — медиум идеи. (...)

Печатается по: Устрялов Н. В. Итальянский фашизм. Харбин, 1928. С. 137—140, 145—147.

ГЕРМАНСКИЙ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИЗМ

·»

5. НАЦИОНАЛИЗМ. ГОСУДАРСТВО. ПАРТИЯ

(...) Традиции заносчивого националистического эгоцентризма достаточно живы в Германии, чтобы движение, открыто их усвоившее, добилось шумного успеха. (...)

За Германией не только великое прошлое: она достойна и славного будущего. По коричневой армии пронесся лозунг «Третьей Империи», полный магического, едва ли не религиозного энтузиазма. Две империи — в прошлом: Священная Римская Империя Германской Нации и великая держава

7т5

==779

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

железного канцлера. После нынешнего печального исторического антракта несокрушимая народная воля воздвигнет третью (и, по-видимому, последнюю, «окончательную») империю — грядущее мировое германское государство расового гения и солидарного труда. Эту несокрушимую политическую волю, этот спасительный национальный порыв высшей эсхатологической значимости берется воплотить и упорядочить немецкая национал-социалистическая рабочая партия.

По адресу веймарской республики у гитлеровцев нет иных чувств, кроме презрения и ненависти. И нельзя отрицать, что эти чувства, сознательно превращаемые ими в проповедь, лозунг, плакат, находят благоприятную среду. Не повезло демократии в Германии. Рожденная под несчастным созвездием военного разгрома, она как-то неразрывно сочетала себя в народной душе с национальным позором; это не вина ее, а беда. Веймар и Версаль — братья близнецы; ненависть к Версалю рикошетом бьет и Веймар. (...)

И демократия не сумела искупить этих пощечин. Она не нашла в себе внутренних сил, способных выразить, оформить, возглавить процесс национального возрождения. Не нашла нужных слов и жестов. Она запуталась в своем собственном бессилии, в собственных противоречиях, стала как бы тормозом ренессанса, опиумом народа, готового к пробуждению. .

Так ли это на самом деле? — Едва ли. Во всяком случае, не вполне так. Но это так в сознании, в психике, в душах людей. Логически демократию и парламентаризм, если угодно, можно отстаивать и оправдывать. Но суть в том, что безнадежно отмирает либеральный, демократический, парламентарный человек, человеческий материал. От парламентаризма и демократии уходят, уводятся души. И это — решает вопрос.

Какое строение власти, какую форму правления усвоит третий рейх? — Детали выяснит время, но принцип очевиден: режим национальной диктатуры. Новое государство, будучи историчным, будет консервативным и, в то же время, выйдя из национальной революции, оно воспримет революционный облик. Жизненный импульс, лежащий в его основе, обусловит его органическое единство, его живую целостность. Оно преодолеет рационалистический либерализм современного капиталистического государства и заменит его новой формой политического бытия. Оно ниспровергнет арифметическую демократию и вместо власти количества утвердит иерархию качеств. Оно будет активным, творческим, оно подчинит себе безоговорочно частные интересы и хозяйственную жизнь.

Ϊ-

К оглавлению

==780

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Гитлер и его друзья не жалеют красок для живописания пороков парламентаризма и формальной демократии. Весь относящийся сюда критический инвентарь русского большевизма и итальянского фашизма с их суровым лексиконом обильно использован пророками третьего царства. Грядущая Германия будет построена на принципах, противоположных французской революционной идеологии 1789 года. Вместо демократии — рожденная в политической борьбе новая аристократия, власть лучших, возглавляемая наилучшим: «наиболее совершенное государственное устройство, — пишет Гитлер, — это такое, которое вернейшим образом обеспечивает за лучшими умами народного целого руководящее значение и определяющее влияние». Вместо выборов — рабочий отбор по способностям, личной годности, как это везде происходит в сфере хозяйственной: способнейшие преуспевают. Государство должно усвоить истину, что нет решений по большинству, — есть лишь единоличные решения, связанные с ответственностью полномочных лиц. Основное — не советы и советники, а решения и решающие лица. Нужно вспомнить старый принцип прусской армии: авторитет каждого начальника сверху вниз и его ответственность снизу вверх. При такой организации в корне меняется природа собраний, именуемых ныне парламентами. В расистском государстве это бз·дут работающие, а не голосующие палаты представительства профессий, призванные к сотрудничеству с ответственными властями государства и обладающие компетенцией деловых совещательных органов. Так будет обеспечено безусловное сочетание абсолютного авторитета с абсолютной ответственностью.

В этом идейно-политическом конспекте нетрудно ощутить прямое влияние фашизма и косвенное, отраженное — большевизма. Ленинская концепция советов как рабочей демократии и план корпоративного государства Муссолини противостоят в наши дни старому рисунку либерально-демократической буржуазной государственности. Нельзя отрицать напряженной актуальности этого формально-политического противостояния, осложненного рядом реальных взаимных отталкиваний внутри того и другого государственного типа: национальные антагонизмы демократий и социальные полярности диктатур. Как бы то ни было, новые исторические условия выдвигают новые государственные формы. Перейдя от Веймара к Потсдаму, Германия перекочевала из одного политического лагеря в другой.

Национальная диктатура — централистична: это диктатура единой идеи. И по основным своим политическим устремлениям, и по историческим своим истокам напионал-

78ι

==781

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

социализм антифедералистичен. Он выступает в этом отношении как бы очередным и, быть может, завершающим этапом в процессе объединения Германии, неуклонно развивавшемся за последний век. Немецкий федерализм, — по Гитлеру, — нужен евреям, большевикам, французам, как средство ослабления Германии,— немцам он не нужен. (...)

В точном соответствии с диктаториальной идеологией находится и организационная структура самой националсоциалистической партии. Опять-таки она целиком заимствована у итальянского фашизма, в свою очередь, перенявшего ее, в основном, у большевиков: в этом смысле Ллойд Джордж назвал, как известно, Ленина — «первым великим фашистом наших дней». Конечно, никто иной, как именно Ленин должен быть признан в нашу эпоху отцом и наиболее глубоким теоретиком этого организационного принципа, сочетающего в себе живую непосредственную ориентацию на широкие массы с повышенной оценкой значимости руководства, авторитета и жесткой дисциплины. Орденское братство сочетается с орденской иерархией и орденским послушанием. У Ленина эта организационная идея была связана с коммунизмом, с подновленным марксистским миросозерцанием и собственной, тщательно продуманной философией современной эпохи. Фашизм стремится поставить взятый у Ленина организационный принцип на службу другому политическому и историософскому миросозерцанию. У фашизма свой большой стратегический план; кое в чем он своеобразно пересекается и перекликается с большевистским, во многом ему противоречит. Диалектика этих двух значительнейших идеократических систем нашего времени на фоне объективной диалектики наличных социальных сил и тенденций наполнит собой, вероятно, ближайший период мировой истории. (...)

Но в то время, как ленинская доктрина связывает партию теснейшим образом с рабочим классом, авангардом и главою которого она является, фашизм пытается теоретически осмыслить и практически осуществить возможность сверхклассовой национально-государственной партии: «сотрудничество классов, развитие всех национальных энергий» (Муссолини). Гитлер в этом отношении всецело следует за фашизмом: бурно атакуя марксистский догмат классовой борьбы, он ему противополагает, как мы уже знаем, догмат расового и национального единства.

Далее, заимствуя у Ленина формально организационный принцип строения партии, фашизм острее и специфичнее подчеркивает его диктаториальный, авторитарный характер. В большевизме, исторически укорененном в марксистскую

Ϊ-

==782

УСТРЯЛОВ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

социологию, личный момент, роль вождя или вождей не выступает, не выпячивается столь демонстративно. В коммунистической партии доселе сохраняется выборность и центрального партийного комитета, и его генерального секретаря; авторитет и прочное положение руководства достигается мерами не уставного порядка, формально не фиксируется; централизм партийного аппарата объявляется «демократическим». Фашизм, напротив, формально провозглашает несменяемость 'дуче, открыто усваивает принцип водительства, авторитарной иерархии, назначаемости сверху на все партийные должности. Он возводит в теорию исторически сложившуюся большевистскую практику, порывает и с самым обрядом демократической выборности, как либо излишним, либо вредным, лелеет самую идею вождизма, как главу угла. (...)

Совсем иной стиль у большевиков. Ленин постоянно настаивал на органической сращенности масс — через класс и партию — с вождями, поскольку последние отвечают своему назначению: «договориться до противоположения вообще диктатуры масс диктатуре вождей есть смехотворная нелепость и глупость».

Вождистский авторитет Сталина ныне всемерно крепится партийным аппаратом. Но сам диктатор никогда не позволит себе авторитарного жеста. Напротив, он не упустит случая подчеркнуть неоспоримость изначального приоритета масс. (...)

Нельзя упускать из виду это существенное различие «стилей» большевизма и фашизма. И тот, и другой — диктаториальны. Но первый и в авторитаризме своем пребывает принципиально демократичным. Второй, даже и «владея демократией», принципиально утверждает авторитаризм. (...)

В точном согласии с идеологическими предпосылками авторитарный принцип осуществлен и практически в партийной организации. После первого периода бурного и стихийного роста партии движение вводится в планомерное русло. Сразу же устанавливается неуклонный централизм. (...)

Печатается по: Устрялов Н. В. Германский национал-социализм. Харбин, 1933. С. 17—22.

ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Устрялов Н. В. В борьбе за Россию. Харбин, 1920; Он же. Национал-большевизм//Смена Вех. Париж. 1921. № 3; Он же. Под знаком революции. Харбин, 1925.

==783

00.htm - glava61

пашуканис евгений брониславович

(1891—1937)—юрист, правовед. В 1922 г. вместе с П. И. Стучкой организовал секцию права Коммунистической академии — один из первых научных центров юридической мысли в Советской России. С 1927г.— член Коммунистической академии, затем ее вицепрезидент. С 1936г.—зам. наркома юстиции. В теоретико-политических воззрениях сосредоточился на проблемах марксистской теории права. Рассматривал право в контексте социально-экономических условий общественной эволюции, в единстве с историей классовых отношений. Полемизируя с В. В. Адоратским, исходил из того, что право — не идеологическая конструкция, но реальность: особого рода отношения между людьми как юридическими лицами, особого рода деятельность, сам государственный аппарат в его вещественных и людских элементах. Пашуканис недооценивал роль права в социалистическом обществе, характеризуя советское право как одну из форм политики пролетариата. В числе первых советских правоведов обратил внимание на значение разработки проблем государственного управления, исследования вопроса о роли бюрократии в государстве. Правильно оценивая значение управленческого труда для оптимального функционирования буржуазных государственных институтов, Пашуканис идеализировал советскую систему управления, считал, что ее классовое содержание и политическая направленность являются гарантами прогрессивности. (Тексты подобраны Е. Л. Петренко.)

==784

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

ОБЩАЯ ТЕОРИЯ ПРАВА И МАРКСИЗМ

Глава V ПРАВО И ГОСУДАРСТВО

(...) Государство как организация классового господства и как организация для ведения внешних войн не требует правового истолкования и по сути дела не допускает его. Это — области, где царит так называемый raison d'état, т. е. принцип голой целесообразности. Наоборот, власть как гарант рыночного обмена не только может быть выражена в терминах права, но сама представляется как право, и только право, т. е. сливается целиком с отвлеченной объективной нормой. (...) Поэтому всякая юридическая теория государства, которая хочет охватить все функции последнего, по необходимости является неадекватной. Она не может быть верным отражением всех фактов государственной жизни, но дает лишь идеологическое, т. е. искаженное, отражение действительности.

Классовое господство и в организованной и в неорганизованной форме гораздо шире, чем та область, которую можно обозначить как официальное господство государственной власти. (...) Наряду с прямым и непосредственным классовым господством вырастает (...) господство в виде официальной государственной власти как особой силы, отделившейся от общества. (...)

(...) Государство возникает потому, что иначе классы взаимно уничтожили бы себя в ожесточенной борьбе и тем погубили бы общество. Следовательно, государство возникает тогда, когда один из борющихся классов не может одержать решительной победы. В таком случае одно из двух: или государство закрепляет это отношение, — тогда оно надклассовая сила, а этого мы признать не можем, — или оно результат победы какого-нибудь класса, но в таком случае для общества отпадает потребность в государстве, ибо с решительной победой класса равновесие восстановлено и общество спасенр. За всеми этими контраверзами скрывается один основной вопрос: почему господство класса не остается тем, что оно есть, т. е. фактическим подчинением одной части населения другой, но принимает форму официального государственного властвования, или, что то же самое, почему

78^

==785

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

аппарат господствующего принуждения создается не как частный аппарат государствующего класса, но отделяется от последнего, принимает форму безличного, оторванного от общества аппарата публичной власти (...)

Государственная машина действительно реализует себя как безличная «общая воля», как «власть права» и т. д., поскольку общество представляет собой рынок. На рынке каждый отчуждающий и приобретающий является, как мы видели, юридическим субъектом par exellence [по преимуществу. — Сост.]. Там, где на сцену выступает категория стоимости и меновой стоимости, там предпосылкой является автономная воля лиц, вступающих в обмен. Меновая стоимость перестает быть меновой стоимостью, и товар перестает быть товаром, если меновая пропорция определяется авторитетом, расположенным вне имманентных законов рынка. Принуждение как приказание одного человека, обращенное к другому и подкрепленное силой, противоречит основной предпосылке общения товаровладельцев. Поэтому в обществе товаровладельцев и в пределах менового акта функция принуждения не может выступать как функция социальная, не будучи абстрактной и безличной. (...) Поэтому и принуждение не может здесь выступить в своей незамаскированной форме, как акт простой целесообразности. Оно должно выступать как принуждение, исходящее от некоторого абстрактного общего лица, как принуждение, осуществляемое не в интересах того индивида, от которого оно исходит,—ибо каждый человек в товарном обществе—это эгоистический человек, — но в интересах всех участников правового общения. Власть человека над человеком осуществляется как власть самого права, т. е. как власть объективной беспристрастной нормы.

Буржуазная мысль, для которой рамки товарного производства суть вечные и естественные рамки всякого общества, объявляет поэтому абстрактную государственную власть принадлежностью всякого общества. (...)

В этом пункте естественноправовая доктрина ни на йоту не отличается большей нереальностью, чем любая самая позитивнейшая из юридических теорий государства. Ибо основным для доктрины естественного права было то, что наряду со всеми видами фактической зависимости одного человека от другого (от каковых зависимостей эта доктрина абстрагировалась) она конструировала еще один вид зависимости — от безличной общей воли государства.

Но как раз эта конструкция и составляет основу юридической теории государства-лица. Естественноправовой эле-

==786

ЙийУкАнис' евгений брониславович

мент в юридических теориях государства лежит гораздо глубже, чем это казалось критикам естественноправовой доктрины. Он коренится в самом понятии публичной власти, т. е. власти, никому в частности не принадлежащей, стоящей над всеми и адресующейся ко всем. (...)

Правовое государство — это мираж, но мираж, весьма удобный для буржуазии, потому что он заменяет выветрившуюся религиозную идеологию, он заслоняет от масс факт господства буржуазии. Идеология правового государства удобнее религиозной еще потому, что она, не отражая полностью объективной действительности, все же опирается на нее. Власть как «общая воля», как «власть права» постольку реализуется в буржуазном обществе, поскольку последнее представляет собой рынок *. С этой точки зрения и полицейский устав может выступить перед нами, как воплощение идеи Канта о свободе, ограниченной свободой другого.

Свободные и равные товаровладельцы, встречающиеся на рынке, являются таковыми только в абстрактном отношении приобретения и отчуждения. В действительной жизни они связаны друг с другом многообразными отношениями зависимости. Это — лавочник и крупный оптовик, крестьянин и помещик, разоренный должник и его кредитор, пролетарий и капиталист. Все эти бесчисленные отношения фактической зависимости составляют подлинную основу государственной организации. Между тем для юридической теории государства они как бы не существуют. Далее, жизнь государства складывается из борьбы различных политических сил, т. е. классов, партий, всевозможных группировок; здесь скрываются реальные движущие пружины государственного механизма. Для юридической теории они равным образом недоступны. (...) С точки зрения исторической и политической решения влиятельной классовой или партийной организации имеют такое же, а иногда и еще большее значение,

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ-БРОНИСЛАВОВИЧ ^т '

чем решение парламента или какого-нибудь иного государственного учреждения. С точки зрения юридической факты первого рода являются как бы несуществующими. Наоборот, в любом постановлении парламента, отбросив юридическую точку зрения, можно видеть не акт государства, но решение, принятое определенной группой, кликой лиц, движимых теми же самыми индивидуально-эгоистическими или классовыми мотивами, как и всякий другой коллектив. (...) «Государство» юристов, несмотря на всю его «идеологичность», соотносится с некоторой объективной реальностью, подобно тому как самый фантастический сон все же опирается на действительность.

Этой реальностью, прежде всего, является сам государственный аппарат в его вещественных и людских элементах. (...)

Появление государственных средств делает возможным появление людей, которые существуют на эти средства,— должностных лиц и чиновников. В феодальную эпоху функции управления и суда выполнялись слугами феодала. В городских коммунах впервые появляются общественные должности в полном смысле слова; публичность власти находит себе материальное воплощение. Доверенность в смысле частно-правовом, в смысле уполномочия к совершению сделок, отделяется от должности. Абсолютной монархии оставалось только усвоить эту сложившуюся в городах публичную форму власти и осуществить ее на более обширной территории. Все дальнейшее усовершенствование буржуазной государственности, которое происходило и путем революционных взрывов и путем мирного приспособления к монархически-феодальным элементам, можно свести к одному принципу, который гласит, что из двух обменивающихся на рынке ни один не может выступать в качестве властного регулятора менового отношения, но что для этого требуется некто третий, воплощающий в себе ту взаимную гарантию, которую товаровладельцы в качестве собственников дают друг другу, и являющийся, следовательно, олицетворенным правилом общения товаровладельцев. (...)

(...) Государство, как фактор силы и во внутренней и внешней политике, — вот та поправка, которую буржуазия вынуждалась делать к своей теории и практике «правового государства». Чем неустойчивее становилось господство буржуазии, тем более компрометирующими становились эти поправки, тем скорее «правовое государство» превращалось в бесплотную тень, пока, наконец, исключительное обострение классовой борьбы не заставило буржуазию совершенно

Ϊ-

==788

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

отбросить в сторону маску правового государства и обнажить сущность власти как организованного насилия одного класса над другим.

Печатается по: Пашуканис Е. Б. Общая теория права и марксизм. М., 1929. С. 85—87, 90, 92—96.

СОВЕТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АППАРАТ И БОРЬБА С БЮРОКРАТИЗМОМ

(...) Ленин, отстаивая со всей энергией задачу борьбы с нашим организационным варварством, всегда соподчинял эту задачу задачам социально-классового порядка, а эту последнюю задачу можно сформулировать таким образом: как добиться того, чтобы государственный аппарат, который всегда и всюду являлся орудием защиты привилегий и неравенства, который, в частности, в форме всесословной бюрократии служил лестницей, по ступеням которой отдельные способные люди из низов могли подниматься к привилегированным слоям и приобщаться к привилегированному положению, как сделать, чтобы этот государственный аппарат с такими навыками, которые воспитывались тысячелетиями, превратить в нечто прямо противоположное, в инструмент, поднимающий к политически-государственной жизни всю массу в целом, поднимающий как раз самые невежественные, самые отсталые слои трудящихся, который вместо того, чтобы закреплять и защищать неравенство, способствовал бы скорейшему изживанию всякого неравенства. (...)

(...) Исторически бюрократизм появляется как результат развития денежного хозяйства. Торговый капитал создает соответствующую ему политическую форму — абсолютную монархию, а вместе с тем и бюрократическую организацию. (..^Распространенное у нас, до революции, противопоставление общественности и бюрократизма по существу дела являлось не чем иным, как борьбой (...) двух представлений о качествах, которыми должен отличаться чиновник. Когда либералы твердили о необходимости заменить бюрократическое управление общественной самодеятельностью, то за этим скрывалось требование перехода от бюрократизма эпохи торгового капитала и полуфеодальной

78"5

==789

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНЙСЛАВОВИ4

эпохи к бюрократии эпохи промышленного капитала. Это яснее всего проявилось в момент Февральской революции, когда мы видим, что адвокаты, присяжные поверенные — эти представители общественности по преимуществу — вдруг оказываются на всех решительно бюрократических постах, начиная от министерских канцелярий, кончая милицейскими участками.

На этом революция не заканчивается. Переход от эпохи промышленного капитализма к финансовому капитализму, монополистическому капитализму, выдвигает новые задачи и новые требования. Государственная организация связывается с монополистическими организациями финансового капитала, она ставит себе целый ряд хозяйственных задач, и это требует нового типа чиновника, теснейшим образом связанного ,с деловыми, банковскими, финансовыми кругами, умеющими работать по-деловому. Если в эпоху промышленного капитализма идеальный бюрократ рассматривался только как страж формальных условий оборота, то теперь от него требуется, чтобы он являлся организатором, чтобы он мог разрешать те хозяйственные задачи, которые теснейшим образом сплетаются с задачами политическими. Отсюда течение в сторону рационализации государственного аппарата, придания ему нового коммерческого промышленного духа. Особенно в этом отношении много сделала мировая война, которая сильно способствовала сращиванию государственного аппарата с промышленной и торговой финансовой организацией буржуазии.

Таким образом, бюрократический аппарат, создавшийся в эпоху промышленного капитализма, снова подвергается критике под углом зрения буржуазной рационализации, эффективности, деловой постановки аппарата и т. д. Публичная администрация начинает применять новейшие методы, которые разработаны в капиталистических предприятиях (фордизм, тейлоризм и т. д.). Бюрократия как будто бы начинает терять один из своих существенных признаков — бездушный формализм, отвращающийся от сущности дела, рутину, преклонение перед бумажным производством. (...)

Тот факт, что вопрос о засоренности советского аппарата выдвигается на первый план, что мы стоим сейчас перед чисткой как ударной задачей, — отнюдь не является случайным. Рабочий класс и примыкающий к нему слой крестьянства достаточно вырос в политическом и культурном отношениях, чтобы начать успешно проводить этот поход. Советская система только теперь начала развертывать все те возможности, которые в ней заложены по части

Ϊ-

К оглавлению

==790

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

интенсивного и экстенсивного роста участия масс в управлении государством. Об этом свидетельствуют и цифры, касающиеся перевыборов советов, и цифры, касающиеся работы секции советов, и цифры, касающиеся работы женского делегатского корпуса и всех бесчисленных организаций, в которых находит себе выражение пролетарская самодеятельность. Я не буду говорить о том чудесном превращении людей, вчера еще безграмотных или малограмотных, политически совершенно неразвитых, превращении их в активных общественных работников. Это особенно хорошо известно тем, кто соприкасается с деятельностью женских организаций. И я думаю, что при таком политическом и культурном росте терпеть дальше в советском государственном аппарате язву бывших полицейских, кулаков, купцов, активных белогвардейцев, взяточников и казнокрадов рабочий класс не должен и не будет.

Но есть еще одна сторона дела. Суть в том, что успехи нашего социалистического строительства на определенном этапе сопровождаются усиленным сопротивлением капиталистических элементов, сопровождаются их попытками вырвать из-под влияния пролетариата крестьянство, — попытками исказить, извратить политику советской власти. При такой ситуации совершенно недопустимо оставлять государственный аппарат в руках элементов, чуждых, а подчас и прямо активно нам враждебных. (...)

(...) Я должен отметить, что ленинская точка зрения на борьбу с недостатками нашего аппарата никогда не исчерпывалась лозунгом «учиться и поднимать организационную культуру»; наряду с этим Ленин неоднократно подчеркивал необходимость жестких репрессий по отношению к конкретным носителям волокиты и к тем, кто с этой волокитой бороться не умеет. (...)

(...) Надо, наоборот, подчеркнуть со всей силой то обстоятельство, что когда речь шла о реорганизации аппарата или об изменении форм отчетности или даже о сокращении штатов, то тут мы могли опираться и действительно опирались на поддержку и активное содействие со стороны лучшей части специалистов и беспартийных служащих. Но когда речь идет о боевых классовых задачах, о чистке и об орабочивании аппарата, то здесь мы встречаемся в лучшем случае с непониманием, с индифферентностью, желанием как-то отойти в сторонку от этого дела, уклониться, отмолчаться. (...)

А ведь не надо забывать, что дело не ограничивается выдвижением отдельных, и притом более развитых, более

79Î

==791

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

способных, представителей рабочего класса. Самое главное в ленинской'установке заключается в том, чтобы к участию в управлении государством привлечь поголовно всю массу, а не избранных, не людей, которые отличаются какими-нибудь особенными достоинствами; ведь советское государство должно вовлекать в дело управления как раз самых отсталых, самых невежественных, самых робких, чтобы их развить, их поднять. (...)

Печатается по: Пашуканис Е., Игнат С. Очередные задачи борьбы с бюрократизмом: Доклады в Институте советского строительства и прения по докладам. М., 1929. С. 6—9, 19—20,22—23.

ПРОЛЕТАРСКОЕ ГОСУДАРСТВО И ПОСТРОЕНИЕ БЕСКЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА

ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА И ЛИКВИДАЦИЯ КЛАССОВ

Ликвидация капиталистических элементов и классов вообще возможна лишь путем ожесточенной классовой борьбы. Отсюда вытекает, что задачей ближайшего периода должно явиться всемерное укрепление диктатуры пролетариата. Только злейший враг рабочего класса может говорить сейчас об ослаблении диктатуры и сеять сомнения насчет того, нужна ли на данном этапе диктатура пролетариата. (...)

Необходимость в политической партии пролетариата отпадет только вместе с полным уничтожением классов и пережитков классового общества. (...) Партийность — это высшая степень активности, сознательности, преданности в деле строительства социализма, в деле строительства нового, бесклассовою общества. Подъем партийности сейчас — это и есть подготовка нового человеческого материала, из которого будет построено бесклассовое обезгосударствленное общество будущего.

Буржуазные юристы, которые пишут о Советском государстве, любят рассуждать о том, что у нас-де существуют противоречия между конституцией и действительностью.

Ϊ-

==792

ПАЩУКАНИС ЕВГЕНИЙ БРОНИСЛАВОВИЧ

Конституция, заявляют они, построена на принципе массовости, на принципе коллектива; коллективный человек является носителем государственной власти в селе и на предприятии. Государство строится снизу самими массами. Но это, мол, только юридическая советская теория; это юридическая форма, а на деле, мол, действует и решает сверху небольшая кучка, партия, построенная по принципу строгой централизации. Особенно усердно проповедуют эту «теорию» зарубежные белогвардейцы и меньшевики. Они с пеной у рта доказывают, что в СССР диктатура меньшинства, диктатура партии. (...) Вот почему нужно давать решительный отпор всяким попыткам реставрировать как зиновьевское учение о «диктатуре партии», так и троцкистско-сапроновскую клевету на партию и партийный аппарат, якобы подменяющий собою советы. Надо бороться против «юридизации» советов, против изображения советов как «правовой формы» диктатуры пролетариата, ибо ...советы — не только юридически оформленное учреждение: это организационная форма, созданная творчеством многомиллионных масс и объединяющая их на государственной работе. (...)

СОВЕТСКОЕ ГОСУДАРСТВО ВО ВТОРОЙ ПЯТИЛЕТКЕ

Вторая пятилетка будет пятилеткой уничтожения классов. Какова же будет роль и судьба Советского государства на этом этапе? (...)

Теоретическая сторона дела, касающаяся роли и судеб государства в процессе социалистического строительства, достаточно обстоятельно разъяснена в работах Маркса, Ленина и Сталина. (...)

Мы, коммунисты, не являемся, как известно, поклонниками государства как некоего вечного установления, мы не рассматриваем государство как учреждение, которое присуще человеку и человеческому обществу, мы не рассматриваем государство как воплощение каких-либо возвышенных идей, как воплощение свободы и равенства; наоборот, мы говорим, что свобода и равенство — это полный коммунизм, который предполагает отсутствие государства, ибо главнейший признак государства — это подавление и принуждение, которые один класс осуществляет по отношению к другому. (...)

Таким образом подавление, принуждение не исчезают — эти функции остаются; и, наоборот, аппарат, выполняющий

==793

ПАШУКАНИС ЕВГЕНИЙ, БРОНИСЛАВОВИЧ

эти функции, становится исключительно мощным, поскольку все большие и большие массы трудящихся включаются в этот аппарат и принимают участие в управлении государством и в организации производства. (...)

Прежде всего надо подчеркнуть, что... «буржуазное право» или принцип распределения по труду нельзя рассматривать просто как неизбежное зло, навязанное социалистическому обществу недостаточно высоким уровнем техникоэкономического и культурного развития. (...)

Таким образом, «буржуазное право» есть не только отражение и выражение определенного уровня развития экономики, оно есть средство в руках пролетариата для дальнейшего развития производительных сил, для строительства социализма. Советское право есть одна из форм политики пролетариата. Оно выражает экономику, но оно в то же время видоизменяет ее в определенном смысле, в определенном направлении. Если политика пролетариата рассчитана на окончательную победу социализма, то и право наше, поддерживаемое и осуществляемое судами, прокуратурой и другими органами Советского государства, имеет ту же цель, иначе это было бы не наше право, не советское право. (...)

«Основным отличием пролетарского государства от буржуазного государства является, однако, то, что «право» в условиях пролетарской диктатуры охраняет интересы трудящегося большинства и направлено на подавление враждебных пролетариату классовых элементов». Наша задача состоит не в том, чтобы просто констатировать экономическую неизбежность принципа распределения по труду, но и активно бороться за него, делая его орудием социалистического строительства. (...)

Область теории и практики советского права представляет один из участков классовой борьбы, где приходится давать отпор как явно враждебным буржуазным тенденциям, так и оппортунистическим извращениям генеральной линии. Правая опасность и здесь остается главной опасностью, проявляясь в потворстве буржуазно-нэпманским извращениям хозрасчета, в попытках противопоставить интересы отдельного предприятия общегосударственным интересам, в борьбе против темпов и планов. (...)

Подводя итог, мы можем сказать, что все, о чем у нас только что была речь, есть иллюстрация особого взаимоотношения экономики и политики в условиях пролетарской диктатуры. Возьмем любую отрасль промышленности или сельского хозяйства, обратимся к вопросам труда или к воп-

Ϊ-

==794

00.htm - glava62

луппол иван константинович

(1896—1943)—советский философ, академик АН СССР. Родился в Ростове-на-Дону. Обучался на юридическом факультете Московского университета, который окончил в 1919 г. В 1932 г. окончил Институт красной профессуры (ИКП). Работал в Институте Маркса и Энгельса (1924). С 1925 по 1931 г. был профессором МГУ, с 1938г.—профессором ИКП, с 1935 по 1940г.—директор Института мировой литературы им. М. Горького. Необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно. Основные труды — по истории философии, эстетике, литературе. И. К. Луппол — один из первых исследователей философского наследия В. И. Ленина. Ему принадлежат также статьи о творчестве А. Н. Радищева, А. С. Пушкина, Л. Н. Толстого, М. Горького, В. В. Маяковского, И. В. Гёте, П. Беранже, Г. Гейне, А. Франса и др. Под редакцией И. К. Луппола вышли сочинения Д. Дидро, Ж; О. Ламетри, П. Беранже, А. Н. Радищева, Г. Гейне. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

ЛЕНИН КАК ТЕОРЕТИК ПРОЛЕТАРСКОГО ГОСУДАРСТВА

(...) Над выяснением радикальных отличий пролетарского государства от буржуазного особенно потрудился Ленин. Он в нескольких, местах усиленно подчеркивает, что «ввести» коммунизм нельзя, коммунизм приходит сам, но необходимо «ввести» пролетарское государство, как первый шаг, исключительно открывающий возможность появления

==796

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

коммунизма. Чем характеризуется пролетарское государство? Как и всякое государство, оно есть насилие. Понятие государства коррелятивно понятию насилия. Пока есть государство, нет свободы; когда есть свобода, уже нет государства. Государство есть зло, по наследству от буржуазии переходящее к пролетариату. Государство пролетариата не есть для него самоцель, каким было государство для буржуазии, но лишь средство вовсе покончить с государством, как формой общежития, вовсе покончить с разделением общества на классы.

Что такое пролетарское государство? Это — «организовавшийся в господствующий класс пролетариат». Организуясь в господствующий класс, начиная подавление буржуазии как класса, пролетариат тем самым делает первый шаг к уничтожению себя как класса, первый шаг к бесклассовому, безгосударственному обществу. Аппарат государства в руках пролетариата, обращаясь против буржуазии, тем самым обращается против государства вообще. Но чтобы этот аппарат работал хорошо по своему назначению, он должен быть хорошо организован. «Технически» пролетарское государство должно быть организовано не хуже, а еще лучше, чем буржуазное. Его функции насилия, подавления противоположного класса должны выполняться более быстро, более метко и с большим полезным эффектом, ибо дело идет не об удерживании подавляемого класса в известных рамках угнетения и о воспроизведении его в тех же рамках, как это делала в своем государстве буржуазия, но о полном уничтожении противоположного класса. (...)

(...) При всех «издержках» революции экономика переходного от капитализма периода социально выше экономики капитализма. В той же мере политическая надстройка первого выше политической надстройки второго.

Это расположение государств по лестнице их социальных типов есть ленинское приложение диалектики к вопросам государства, есть дальнейшее развитие и обогащение теории марксизма. Относительно можно говорить, что демократическая республика выше, например, конституционной монархии... (...) Для Ленина конституционная монархия, парламентарная монархия, демократическая республика имеют значение, но все это — лишь формы правления внутри одной формы государства, внутри одной политической структуры общества. Между указанными формами правления разница лишь количественная, между формами государства — разница качественная. (...)

(...) Между демократической республикой как формой правления буржуазного государства и между пролетарским

79"?

==797

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

государством — скачок, который совершает пролетарская революция. Буржуазная демократия не может быть ни фактически, ни логически формою пролетарского государства.

III

(...) Пролетарское государство не только не может утвердиться без насилия, но и само оно, поскольку оно государство, есть насилие, орудие, как сказано, для подавления. И если буржуазное государство было, по существу, диктатурой буржуазии, в какие бы демократические оболочки оно ни облекалось, то государство пролетариата не может быть не чем иным, как диктатурой пролетариата. Эти два понятия вполне идентичны и могут с полным правом заменять одно другое. (...)

Что такое диктатура? В этом понятии вовсе не кроется тот смысл, что диктатором может быть лишь одно лицо и что, следовательно, нельзя говорить о диктатуре, как о политическом господстве класса... (...) Власть, не признающая никакой другой нормы, кроме своей, есть диктатура. Но в то время, как диктатура буржуазии опирается, говоря коротко, на вооруженную силу против масс, диктатура пролетариата опирается на народную массу, на вооруженную силу самих масс. (...)

Диалектик Ленин не берет явления абстрактно: государство, демократия, но конкретизирует понятия: какое государство, какая демократия. Поставленный конкретно вопрос уже предопределяет ответ: буржуазная демократия оказывается диктатурой против пролетариата, диктатура последнего против буржуазии оказывается демократией для пролетариата и беднейшего крестьянства, ибо, пока существуют различные классы, можно говорить только о классовой демократии. «История знает буржуазную демократию, сменяющую средневековье, и пролетарскую демократию, которая идет на смену буржуазной».

Но очевидно, что демократия для буржуазии, для меньшинства, уже, уродливее, чем демократия для трудящихся, для большинства. Вопрос, значит, ставится так: может ли быть в классовом обществе установлена демократия и для буржуазии, и для пролетариата? При единственно возможном отрицательном ответе вопрос изменяется так: может ли быть демократия сохранена и для богатых, и для эксплуататоров в исторический период уничтожения их как общественной группы? Но не менее очевидно, что пролетариат не может победить, не подавив насильственно своих про-

==798

ЛУДПОД ИВАН, КОНСТАНТИНОВИЧ

тивников, а там, где есть насилие, не может быть свободы для насилуемых, не может быть, значит, для них и демократии. (...)

(...) «Коренной вопрос всякой революции есть вопрос о власти в государстве» — таков исходный пункт его В. И. Ленина. — Сост.] наблюдений и принцип его анализа. Революции могут совершаться так, что сопротивление общественной группы, стоявшей у власти, быстро ослабевает, и государственная власть почти мгновенно переходит в руки новой господствующей группы. (...)

(...) Две власти в одном государстве, две государственные власти, означают две диктатуры, а диктатура по самому понятию своему есть власть, ни с кем не разделяемая. В наличии временного правительства, с одной стороны, и советов депутатов — с другой, Ленин усматривал еще в апреле 1917 г. переплетение двух диктатур. И он ставил прогноз: так долго продолжаться не может. «Двух властей в государстве быть не может. Двоевластие выражает лишь переходный момент». Из двух властей одна должна победить и, очевидно, победит сильнейшая. Эта победа знаменует начало нового государства. Победа советов в России означала победу пролетарского государства, как победа национального собрания во Франции 1789 г. означала шаг к победе буржуазного государства. (...)

Категории большинства и меньшинства вовсе не предполагают точного подсчета голосов при выборах в представительные учреждения в условиях диктатуры буржуазии. Базироваться исключительно на итогах выборов — значит заниматься «позорной игрой в формальность», значит пытаться, само собой понятно, безуспешно формально-логическим методом охватить диалектическую действительность. Большинство голосов, отданных кандидатам пролетариата, должно быть последним учтено как показатель возможности и необходимости приступить к более решительным действиям. Большинство в парламенте как и легальное условие его проявления — всеобщее избирательное право — есть лишь, говоря словами Энгельса, «показатель зрелости рабочего класса. Дать больше оно не может и никогда не даст в теперешнем государстве». (...)

(...) Выводы Ленина, сделанные на канве русской революционной действительности, не есть нечто индивидуальное, только в данной обстановке и в данное время имеющее

79"9

==799

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

ценность. Это — формулы первого уравнения в задаче о про.летарской революции. Когда он говорит, что «ждать «формального» большинства у большевиков наивно: ни одна революция э т о г о не ждет», — слово «большевики» выражает общее понятие, алгебраическую величину авангарда революционного класса. (...)

Этот принцип нащупывания большинства не в цифрах, а в реальном соотношении сил и в среде самого революционного класса, как один из устоев ленинского учения о пролетарском государстве, был выведен им из опыта Парижской Коммуны, в которой в конце концов формальное большинство было за мелкой буржуазией. И, тем не менее, Энгельс называл ее диктатурой пролетариата по делам ее, имея в виду идейно-руководящее участие в ней представителей пролетариата в революционном правительстве Парижа... Точно так же и Советская Россия не перестает быть диктатурой пролетариата, если на ее съездах советов формальное большинство оказывается за трудовым крестьянством.

Указанный принцип был заострен и отточен при октябрьском захвате власти и еще раз проверен с успехом на практике при устранении второго, запоздавшего двоевластия, при ликвидации Учредительного Собрания. Выборы в столицах, в промышленных районах, в армиях Северного флота, находившихся под идейным воздействием пролетариата, дали подавляющее большинство большевистских депутатов. Значительное количество их пришло вообще из армии,'т. е. из крестьянской среды, ставшей во время войны более сознательной, и из губерний Северо-Западного края, опять-таки находившихся под идейным влиянием пролетариата Питера и Москвы. Это было большинство, достаточное для устранения нового двоевластия и увлечения за собой и руководства громадной массой населения, крестьянством, мелкой буржуазией, полупролетариями. И двоевластие было устранено.

Тут же осуществился и тот принцип, о котором мы говорили выше: революция «совершенствует» старое государство, доводит его верховный орган до высшего предела, когда «исполняется мера», чтобы вовсе уничтожить его.

(...) Прежде всего вопрос о государственном строении... Каким должно быть принципиально пролетарское государство, государство революции, единым централизованным

К оглавлению

==800

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

или федеративным децентрализованным? В данном контексте нас, конечно, не интересует отличие принципа автономии от принципа федерации и последнего от принципа конфедерации. По этому вопросу Ленин-теоретик следует за Энгельсом, Ленин-политик останавливается на одной из возможностей, не альтернативных, а директивных, указанных также Энгельсом.

С точки зрения пролетариата и пролетарской революции, Ленин, как и Маркс и Энгельс, отстаивает принцип демократического централизма, единую и нераздельную республику. Федеративная республика возможна как исключение, ибо она, в сущности, является помехой развитию-отмиранию пролетарского государства, помехой развитию коммунизму, а скорее способствует идеалу анархизма. (...)

(...) Корректив к крайности централизма вносится его демократизмом: выборностью вышестоящих органов власти органами нижестоящими вплоть до полноправных граждан. Этот принцип применялся Лениным в партии до революции, он же переходит в пролетарское государство после революции.

Но принципиально централизованное пролетарское государство допускает исключения ввиду особых условий. Единственным, пожалуй, таким условием является наличие внутри одного государства нескольких наций. Ленин вслед за основоположниками марксизма не отмахивается от национального вопроса; напротив, при наличии различных наций он допускает изъятие из принципа единства. Принципы пролетарского государства в глазах Ленина не прокрустово ложе, в которое должны быть так просто, «ради самого принципа», уложены нации. Больше того, провозглашается и Лениным-политиком проводится в жизнь требование самоопределения наций. «Мы не сторонники мелких государств,— пишет Ленин в 1917 году, признавая за Украиной так же, как и за Финляндией, право на определение, — но дружбу нельзя навязывать; ее можно завоевать дружественным же расположением, но ее нельзя захватить».

Иное дело, когда пролетариат двух наций, совершив в двух национально-территориальных единицах революцию, соединяется в одном, таким образом, более крупном и сильном, пролетарском государстве. Поскольку налицо национальные различия, постольку подобное государство, очевидно, конституируется как государство федеративное.

Вопрос о федерировании не стоит в прямой связи с вопросом о большей или меньшей «свободе» в государстве. Единое государство, построенное на основе демократического

==801

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

централизма, может предоставить больше «свободы», чем, скажем, федерация наподобие бывшей Германской империи, т. е. когда автономная от общефедеральной власти местная власть сама не демократична. Эту точку зрения высказывает Ленин в 1917 году в небольшой статье с показательным заглавием: «Один принципиальный вопрос». Итак, централизованное государство может быть демократическим, федеративное может им не быть; федерация пролетарских государств, как изъятие из общего правила вследствие национальных различий государств, из которых каждое будет построено по принципу демократического централизма, будет самым демократическим государством, предоставит трудящимся больше всего свободы, поскольку можно говорить о свободе при государственной форме общежития.

Более конкретно поставленный вопрос о демократии соприкасается с вопросом о системе избирательного права. Очевидно, что в сколько-нибудь крупном государстве прямое народоправство невозможно. Значит, органы власти и в пролетарском государстве должны строиться по типу представительных учреждений. Опять-таки иное дело, как именно строятся эти учреждения, как они многочисленны, сколь широкие массы привлекаются к участию в них, какова пропорция между делегатами и делегирующими.

Представительные учреждения переходят как форма по наследству от буржуазного государства к пролетарскому, подобно тому как они, тоже лишь как форма, перешли от сословно-представительной феодальной монархии к буржуазной парламентарной республике. (...)

Представительные учреждения, как органы власти,— форма; тип государства определяет их содержание. Но представительные учреждения предполагают определенно построенную избирательную систему. Ленин считает вопрос об избирательном праве частным, не принципиальным; по его мнению, «теория, т. е. рассуждение об общих (а не национально-особых) классовых основах демократии и диктатуры», не должна заниматься таким специальным и второстепенным вопросом, как проблема избирательного права. Его мысль такова: для пролетариата, как для класса, вопросы избирательного права в такой же мере зависят от обстоятельств, места и времени революции, как для буржуазии вопрос, скажем, о саботаже пролетарской власти.

«Лишение буржуазии избирательных прав не составляет обязательного и необходимого признака диктатуры пролетариата. И в России большевики, задолго до октября выставившие лозунг такой диктатуры, не говорили заранее о лише-

==802

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

нии эксплуататоров избирательных прав. Эта составная часть диктатуры явилась на свет не «по плану» какой-либо партии, а выросла сама собой в ходе борьбы»... В этих своих положениях Ленин не совсем прав. Детальное построение избирательной системы, ее «техника», действительно, не является принципиальной проблемой. Конструкция и техника самих выборов в Советской Венгрии отличалась от таковых же у нас. Но избирательное право и в пролетарском государстве имеет свои принципиальные, теоретические стороны. Заслуга русской революции, между прочим, в том, что она эти стороны оттенила и подчеркнула. (...)

Советская избирательная система существенно характеризуется лишением буржуазии избирательных прав, т. е. разрушением принципа всеобщего избирательного права. Подавляемая при диктатуре пролетариата буржуазия не может не ущемляться и в своих политических правах, а одним из таких прав и является всеобщее избирательное право. В последнем счете, конечно, безразлично, каким способом буржуазия будет отставлена от пролетарских представительных учреждений, как органов власти, но всякое ее отсюда изъятие фактически будет изъятием всеобщего избирательного права из сферы государственного оборота. Оно возвратится в общество тогда, когда оно не будет уже публично-правовой институцией, т. е. в обществе безгосударственном. Пролетарское же государство в данном случае является диалектическим антитезисом, поскольку оно «возвращается» к цензовому избирательному праву, именно к трудовому цензу.

Ленин прав, когда он изъемлет из теоретического рассмотрения детали пролетарского избирательного права. При несомненном возникновении новых пролетарских государств в них возможны различные построения избирательных систем,— теория революции не есть застывшая догма,— но что опыт и достижения Советской России будут учтены западноевропейским пролетариатом, это несомненно, как показывает пример самой системы советов.

Эти советы, впервые ставшие органами власти пролетарского государства в октябрьской революции, теоретически считаются Лениным продуктом русской революции. Советы, с точки зрения Ленина, не единственная «форма правления» пролетарских государств, хотя в самой России они выявили себя таковыми уже в революции 1905 года. Быть может, в какой-либо иной стране революционный класс создаст иную форму для пролетарской диктатуры (форму,— содержание ее в общем будет повсюду одинаково), ибо органы власти стихийно создаются революцией.

==803

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

Таким образом Ленин не определяет положительно властные органы пролетарского государства, но дает это определение в отрицательной форме, он говорит, чем не могут быть такие органы. Они не могут быть парламентами буржуазных государств. «Представительные учреждения (в пролетарском государстве) остаются, но парламентаризма, как особой системы, как разделения труда законодательного и исполнительного, как привилегированного положения для

депутатов, здесь нет».

Не совсем точно Ленин видит характерный признак парламентарной системы в так называемом разделении властей. Но важно то, что он не находит места принципу разделения властей при диктатуре пролетариата, принципу, сопутствующему принципу парламентаризма. Буржуазия находит для себя более удобным провести разделение властей; пролетариат находит для себя возможным провести лишь распределение функций внутри единой власти, но считает необходимым соединение властей. По существу, конечно, и «разделение властей» не может означать наличие нескольких различных государственных властей; это —лишь юридическая формальная организация буржуазного государства. В Северо-Американских Соединенных Штатах, где, казалось бы, принцип разделения властей проведен наиболее последовательно и до конца, все «власти» соединены в руках одного класса капиталистов. Пролетариат же даже внешне, формально, не дробит суверенитета.

Отказ от принципа разделения властей знаменует соединение в пролетарских представительных учреждениях власти законодательной и исполнительной; власть судебная также принадлежит им, и они из себя только выделяют соответственные подорганы. Российские советы были законодательными и исполнительными учреждениями еще тогда, когда они были «неофициальными» органами власти. Эти советы, в одно и то же время законодательствующие и проводящие в жизнь свои законы, по мысли Ленина, должны заменить парламентарно-представительные учреждения; об этом он пишет еще до захвата власти, в апреле 1917 года, в проекте изменений программы партии.

Отделение исполнительной, административной, «управленческой» функции от парламента знаменует превращение его в учреждение «говорящее», каково и самое филологическое значение слова «парламент». Парламенту, в лице его членов, принадлежит лишь законодательная инициатива, обсуждение и принятие того или иного законопроекта. Непосредственное применение закона на практике, проверка его

Î-

==804

ЛУППОЛ ИВАН КОНСТАНТИНОВИЧ

на опыте изъемлется при системе разделения властей из функций членов парламента; как правило, им запрещается даже совмещение депутатства с выполнением иной государственной работы. В этом качестве парламента, как «говорильни», Ленин видит зло, равно как и в депутатском иммунитете. Эти принципы так называемого правового государства отметаются Лениным. Не «говорящими» только должны быть органы власти при диктатуре пролетариата, а и «работающими». Члены советов и их высших соединений должны, кроме депутатских полномочий, стоять на той или иной практической работе, сопряженной с известными правами и обязанностями. Депутат не может почитаться лицом неприкосновенным, застрахованным от своих избирателей на весь срок своих депутатских полномочий. Ленин выставляет требования, провозглашенные еще Великой Французской революцией, права отзыва депутатов в любое время. Таким образом парламентаризм заменяется Лениным иной системой властных учреждений, для России — советской системой. (...)

Совмещая законодательные функции с исполнением законов, советы совмещают в себе выгоды парламентаризма, представительных учреждений с выгодой непосредственной и прямой демократии. «По сравнению с буржуазным парламентаризмом, это — такой шаг вперед в развитии демократии, который имеет всемирно-историческое значение». Как видим, здесь Ленин уже перестает считать советы «особо-национальной», специфически российской формой диктатуры пролетариата. Он не выставляет советы как некий императив для всякого пролетарского государства, но он признает именно за этой формой всемирно-историческое значение. (...)

Советы являются органами... диктатуры; они не органы самоуправления трудящихся, не органы местного самоуправления вообще, вернее, не только органы самоуправления, но и органы управления, органы власти. Еще в недрах старого государства, при своем рождении, при указанном нами двоевластии, советы являлись уже органами борьбы за власть. Создавать советы—значит создавать органы непосредственной борьбы пролетариата за власть. (...)

Советы теряют всякий смысл, если они отказываются от власти, от борьбы за власть. Это — их жизнь, специфическая жизнь одной из форм рабочего движения. Не борющиеся за власть советы — не советы. «Развиться настоящим образом, развернуть полностью свои задатки и способности советы могут, только взяв государственную

S-

==805

00.htm - glava63

леонтович виктор владимирович

(1902—1959)—юрист, историк, публицист. Родился в дворянской семье, в Полтавской губернии. Начал учебу в Киеве, но в 1920 г. эмигрировал в Прагу, где продолжил занятия на юридическом факультете. В 1929 г. получил степень кандидата, а в 1932 г.— степень магистра юриспруденции. Переехав в Берлин, работал сотрудником Кайзер-Вильгельм-Института по международному частному праву и преподавал теорию и историю советского права. В 1949 г. получил должность приват-доцента по восточноевропейской истории в университете Франкфурта-наМайне, а в 1954 г.— должность профессора. В своих работах ведущую роль в развитии исторических событий предписывал правовым установлениям и правосознанию. (Тексты подобраны Б. Н. Бессоновым.)

ИСТОРИЯ ЛИБЕРАЛИЗМА В РОССИИ

1762—1914

ВСТУПЛЕНИЕ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ ЛИБЕРАЛИЗМА. — СУЩНОСТЬ ЛИБЕРАЛИЗМА. — ГРАЖДАНСКИЙ СТРОЙ. — АДМИНИСТРАТИВНЫЙ СТРОЙ.—КОНСТИТУЦИОННЫЙ СТРОЙ. — ПОЛИТИЧЕСКИЙ РАДИКАЛИЗМ.—АНТИРЕВОЛЮЦИОННАЯ СУЩНОСТЬ ЛИБЕРАЛИЗМА

\ Как ясно уже из самого названия, основная идея либерализма — это осуществление свободы личности. А основной метод действия либерализма — это не столько творческая деятельность, сколько устранение всего того, что грозит

==807

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

нием абсолютного индивидуализма), либерализм требует создания объективного правового государственного порядка, противостоящего воле отдельных людей и связывающего ее. Поэтому он одобряет учреждения или общественные формы, в которых отдельный человек подчиняется определенному порядку и дисциплине. Тем не менее, это — индивидуалистическая система, потому что отдельный человек, личность стоит на первом месте, а ценность общественных групп или учреждений измеряется исключительно тем, в какой мере они защищают права и интересы отдельного человека и способствуют осуществлению целей отдельных субъектов. Таким образом, основное задание государства и всех прочих общественных объединений — защита и обеспечение этих прав. «Цель всякого политического союза — сохранение естественных и неотъемлемых прав человека». (Декларация прав человека и гражданина, 1789, ст. 2).

Либерализм считает своей целью благополучие и даже счастье человека, а следовательно, расширение возможностей для человеческой личности беспрепятственно развиваться в полном своем богатстве. В согласии с этим либерализм считает основой общественного порядка личную инициативу, предпринимательский дух отдельного человека. Поэтому, как уже было сказано, либерализму свойственно сводить к минимуму все организации и все регламенты, которые являются элементом объективного порядка и как таковые противоо! оят субъективной предпринимательской инициативе отдельного лица и тормозят его энергию.

Из этого основного принципа либерализма — т. е. из убеждения, что социальный порядок зиждется на предпринимательском духе и воле отдельных лиц и оправдывается в той мере, в какой защищает субъективные права личности, — вытекают все дальнейшие требования либерализма. Либерализм провозглашает незыблемость частной собственности перед лицом государственной власти, потому что в ненарушимом обладании благами, принадлежащими отдельным лицам, он видит самую действенную гарантию возможности для отдельного человека спокойно преследовать свои цели и развивать свои способности. (...)

В общем, основные принципы либерального индивидуалистического общественного порядка изложены с предельной краткостью и ясностью (чем они благоприятно отличаются от современных попыток декларации основных прав) во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. Эта декларация провозглашает четыре основных права, представляющих собой основу либерального порядка. Права

==809

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

эти: 1. Свобода. 2. Собственность. 3. Безопасность. 4. Право сопротивления (насилию, подавлению).

Названные права представляют собой то, что мы понимаем под названием гражданской свободы. Такая личная свобода имеет два аспекта: 1. Отмену частной правовой зависимости в любой форме. 2. Гарантию беспрепятственного проявления личной инициативы в предприятиях любого рода, иными словами, полную автономию частной инициативы также и по отношению к власти.

Поскольку названные человеческие права принято определять как естественное, природное право, ясно, что они в одинаковой мере должны принадлежать всем людям. (...) Из признания естественного характера человеческих прав или основных прав личности вытекает требование равенства всех людей в правовом отношении. «Человек рождается свободным и остается свободным, и все люди равны в правовом отношении»,— гласит 1-я статья Декларации прав человека.

Нужно уметь совершенно ясно отличать политическую свободу от свободы гражданской. Политическая свобода — это право гражданина участвовать в управлении государством. 6-я статья Декларации гласит: «Все граждане имеют право лично или через своих представителей участвовать в законодательном процессе». Гражданская свобода, т. е. основные права, на признании которых построен гражданский строй, является самой высокой ценностью государства и его основным принципом. (...)

Гражданский строй должен рассматриваться как источник цивилизации, потому что он несет с собой необходимые условия для возникновения духовных ценностей*. (...) Частная собственность в известной степени может обеспечить собственнику благосостояние, а поскольку благосостояние представляет собой необходимое условие для творческого сосредоточения (ведь не случайно у греков места творческой работы назывались «схоли», а это слово значило в первом его понимании «благосостояние», «благоденствие»), бесспорно правильно считать частную собственность источником или, во всяком случае, необходимым условием для духовного творчества, а следовательно, видеть в гражданском строе, основанном на собственности, источник цивилизации. (...)

(...) Государство располагает средствами, которые могут уменьшить неблагоприятные последствия...фактического неравенства и которые реально и глубоко связаны с сущно-

В данном случае мы, конечно, совсем не принимаем во внимание бессмысленного противопоставления культуры цивилизации.

iio

К оглавлению

==810

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

стью гражданского строя, основанного на частной собственности. Совокупность этих средств можно назвать административной системой, существующей параллельно с системой гражданской. Сущность административной системы состоит в том, что государство берет на себя целый ряд практических служб, которые раньше просто не существовали или были делом частных предприятий. При выполнении государством таких обязанностей заинтересованность в материальной выгоде, которая от них может быть получена, отходит на второй план; государство интересуется прежде всего тем, чтобы при выполнении этих обязанностей была полная регулярность и полное равенство по отношению ко всем, чтобы услуги эти были предоставлены всем одинаково. Такой регулярный и всеобщий характер этих услуг позволяет оказывающим их административным учреждениям предоставить одинаково всем, даром или по чрезвычайно низкой цене, ряд «общественных удобств», как очень хорошо называют их французы. Таким образом, при помощи услуг, оказываемых административными учреждениями, многочисленные потребности неимущих часто удовлетворяются легче и лучше, чем удовлетворялись подобные же потребности имущих до возникновения административного строя, когда они добивались того, что им было нужно, просто частным экономическим путем. Так достигается, в общем, значительное повышение уровня жизни широких неимущих народных слоев. Такие преимущества административного строя бесспорны и в значительной мере оправдывают сильное развитие административного аппарата.

Но если государственные административные учреждения берут на себя удовлетворение многочисленных потребностей отдельных лиц, а частные предприятия тем самым в некоторой степени заменяются государственной бюрократией, это означает (говоря о настоящем времени, о нашей эпохе) как возврат к государственно-полицейскому строю абсолютной монархии XVII — XVIII веков, так и осуществление того, что принято называть социализмом и что... в государственном, правовом смысле не представляет ничего иного, как крайнее развитие административного строя, бюрократизацию общественной жизни... (...)

(...) Этот процесс проявляется по-разному; например, свободные профессии, которые всегда являются носителями если не прямо идеи свободы, то во всяком случае стремления к свободе, — заменяются бюрократическими учреждениями или сами бюрократизируются. А главным образом частное предпринимательство заменяется государственными предприятиями.

8 Π

==811

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

Чрезмерное расширение административного строя или социалистических элементов в рамках государства угрожает задушить основу современного свободного государства, иными словами, гражданский строй, основанный на индивидуалистических принципах, — просто разрушить тип государства, созданный западным миром. Такое чрезмерное развитие административной системы неизбежно грозит существованию гражданской свободы, потому что административные учреждения, каждое в своей области, занимают позицию монополий или пытаются ее занять; иными словами, они могут помешать любой попытке частной инициативы. Обычно они как раз к этому и стремятся и при этом используют административные предписания, то есть оружие, против которого частное лицо совершенно беспомощно. Вообще тут создается положение, при котором общественное право разрастается за счет частного права, гражданское право подавляется административным правом, а все это неизбежно сужает, в той или иной мере, сферу гражданской свободы.

Наконец, чрезмерное развитие администрации может грозить и политической свободе, ибо политическая свобода основана на различных формах разделения власти. Развитие бюрократической администрации всегда ведет к централизации и чрезвычайной концентрации власти, так что все формы разделения власти полностью исчезают-иди продолжают существовать как чисто формальные явления, начисто лишенные подлинного содержания. (...)

Однако, как говорит Ориу, государство представляет собой чрезвычайно богатое возможностями учреждение. В разумных пределах административная система является действенным средством для исправления недостатков одностороннего гражданского строя. Можно найти противовес опасностям чрезмерного развития административного строя. Этот противовес — конституционный строй. (...)

Вследствие возникновения представительного и конституционного строя, структура государства приобретает различные формы и аспекты и сущность его обогащается. В таком государстве мы можем различать три системы или три структурных элемента: 1. Гражданский строй: сферу субъективного права, личной свободы, частной автономии. 2. Административную систему: сферу централизации и сосредоточения государственной власти, социального или государственного обеспечения и авторитарного руководства. 3. Конституционный строй: конституцию, то есть сферу самоограничения государственной власти путем возникновения основного равновесия между отдельными государственными ^

==812

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

органами или, как называют их французы, общественными органами власти, при помощи децентрализации власти, иными словами, при помощи ее разделения.

Классическое разделение власти — это séparation des pouvoirs, о котором говорит Монтескье в своем произведении «Дух законов» (Esprit des Lois). Это разделение власти представляет собой в какой-то мере автономию законодательной власти и противопоставление ее правительству, которое принято чрезвычайно неточно называть властью исполнительной (я говорю «неточно», потому что, разумеется, функции правительства никоим образом не могут быть ограничены одним только исполнением законов), а также властью судебной. Все они — конституционные органы власти, входящие в рамки конституционной системы. Надо, однако, обратить внимание на интересный факт, что одновременно каждая из этих трех властей тесно связана с одним из трех вышеупомянутых структурных элементов государства, с одной из трех названных государственных систем. Народное представительство, орган законодательный, является главным органом конституционного строя. Административный строй и исполнительная власть связаны между собой. Наконец, власть судебная особенно тесно связана с гражданским строем, ибо суды существуют прежде всего для того, чтобы защищать субъективные права личности как от повреждения их другими гражданами, так и от нарушения их со стороны государства.

Защита субъективного права от нарушений со стороны государства не одинакова в различных странах, располагающих одинаково развитым конституционным строем. В большинстве стран такая защита ограничивается защитой субъективного права граждан от нарушения со стороны административных органов правительства. Лишь в Соединенных Штатах Америки судебной власти поручается не только защищать справедливо полученные права отдельной личности от незаконных действий со стороны правительственных органов, но ей вверена защита всего гражданского строя и индивидуалистических правовых принципов, лежащих в основе такого строя, от нарушений также со стороны законодательной власти. Суды Соединенных Штатов имеют право отказываться применять изданные законодательной властью новые законы, если эти законы противоречат основным принципам индивидуалистического гражданского строя и Декларации прав, которая считается основой конституции этого государства. Это означает, что основные права, содержащиеся в Декларации, и основные принципы

8 it

==813

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

индивидуалистического либерального общественного порядка, провозглашенные этой декларацией, воспринимаются как ненарушимое, естественное или природное право человека. Поэтому законодательная власть имеет право издавать лишь такие законы, которые не противоречат этим основным принципам, имеющим значение и ценность конституционной сверхзаконности. (...)

Можно считать необходимой и абсолютной ценностью именно политические права членов государственного общества, их политическую свободу. В таком случае надо исходить из того, что законодательная или учредительная власть в государстве не связана никакими правовыми принципами, в государстве же есть орган этой власти, постановления которого (принимающие форму законов) обязательно выливаются в создание подлинного права, независимо от существования правовых принципов. Вопрос о том, в какой мере содержание новых законов соответствует основным принципам индивидуалистического правопорядка, тем самым полностью теряет значение, так же как и вопрос о том, в какой мере решения, принятые государством или законодательной властью и облеченные в форму законов, на самом деле являются настоящим правом: ведь при таком подходе заранее принята предпосылка, что эти законы именно и есть настоящее право. Согласно такой концепции, законы обязательно должны восприниматься как право, потому что заранее признано, что право есть просто выражение народной воли, воплощенной в законодательном органе или в государственной власти. (...)

(...) В той мере, в какой законы не принимают во внимание основные принципы индивидуалистического социального порядка и существующие субъективные права, основанные на этих принципах, а базируются лишь на выражении воли законодателя и являются воплощением этой воли, которая соответствует просто данным обстоятельствам и условиям,— в этой мере теряет значение вопрос, является ли законодатель избранным представителем самих носителей субъективных прав, то есть граждан, или же он просто властитель, который, независимо от выборов, считает себя призванным к власти и уполномоченным выражать и формулировать законодательную волю нации. Кроме того, если принцип подлинного разделения власти исчезает и правительство рассматривается лишь как исполнительный орган законодательной власти, оно гораздо легче и скорее согласится с развитием административного аппарата и с бюрократической концентрацией власти. Наличие сильно развитого

==814

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

и централизованного бюрократического аппарата представляет собой, бесспорно, благоприятную предпосылку для развития империалистической формы государственного правления. Особенно легко такая тенденция может восторжествовать, если развитие административного строя перейдет определенные границы, и поэтому достигнет известной степени национализация — переход всего во власть государства, иными словами, произойдет изгнание и подавление гражданского строя. (...)

Значительное разрушение гражданского строя и концентрация экономической власти в руках государственного правительства предоставляют этому правительству, можно сказать, почти безграничные средства власти. Такое небывалое увеличение средств власти, находящихся в распоряжении правительства, бесспорно, поощряет возникновение диктатурных форм правления и тиранической государственной власти. Вряд ли это можно всерьез оспаривать.

В моей статье «Зависимость и самостоятельность при разделении власти» * я с особенным вниманием отнесся к отделению политической власти от экономической. Я указывал там, что экономическая власть, находящаяся в руках капиталистов при буржуазной системе, в социалистическом государстве объединяется с политической властью в руках государственной власти и фактически находится в руках бюрократии. Таким образом уничтожается разделение власти, которое было весьма благоприятным не только для самостоятельности буржуазного слоя (это само собой разумеется), но и для свободы рабочего класса, и неизбежно должно было действовать в пользу рабочего класса, поскольку разделение власти всегда освобождающе отзывается на положении отдельной личности. (...)

Как уже было сказано, метод . либерализма — это устранение помех личной свободе. Такое устранение не может, однако, принимать форму насильственного переворота или разрушения. Во всем существующем всегда есть нечто, что надо сохранить, развивая его путем устранения внешних ограничений или совершенствуя и оплодотворяя путем преобразований. К тому же надо сказать, что не во всех случаях либерализм прибегает к устранению. Согласно либеральному мировоззрению, необходимо устранять в первую очередь неограниченные полномочия государственной власти, в силу

В Записках Социологического Отдела Исследовательского Института Социальных и Административных Наук в Кельне. Т. 1. 1951, изд. Леопольд фон Визе. С. 394 и дальше.

81Ϊ

==815

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

которых эта власть может стать над правом и которые дают ей возможность не соблюдать существующего порядка или произвольно менять его специально для этой цели издаваемыми законами; кроме того, надо устранять чрезмерное нагромождение административно-юридических постановлений, обязательное планирование и разрастание административных учреждений, которые все вместе препятствуют свободной человеческой деятельности в экономической и в культурной областях. Наоборот, либерализм относится с величайшим уважением к субъективным правам отдельных людей и считает основной задачей государственной власти именно защиту таких прав и возможностей беспрепятственного ими пользования. Вообще либеральному государству полностью чужды насильственное вмешательство в существующие жизненные взаимоотношения людей и какое-либо нарушение привычных жизненных форм. По-настоящему либеральное государство никогда не согласится на выселение людей даже из побежденного и завоеванного государства или на переселение отдельных групп населения, все равно по каким причинам — по политическим или по экономическим.

Из этого вытекает следующее: либерализм должен действовать с чрезвычайной осторожностью даже тогда, когда он приступает к устранению тех институтов административного строя, которые представляются ему излишними или даже вредными. Дело в том, что с традиционными формами администрации всегда тесно связаны те или другие интересы частных лиц. Интересы и должности, связанные с административными институтами, подлежащими упразднению (например, места занятых в них служащих), не должны устраняться неожиданно и безжалостно, так как это разрушительно отразится на сфере субъективных гражданских прав этих людей.

Согласно либеральному мировоззрению, исторические долиберальные государственные формы нельзя разрушать революционным переворотом, а надо их преобразовать. Либерализм знает, что насильственная революционная акция чаще всего разрушает как раз наиболее ценные элементы старого строя, не затрагивая при этом первобытной сущности любой государственной власти — т. е. силы в чистом виде, а тем самым создаются предпосылки для того, чтобы государственная власть в дальнейшем проявляла себя еще гораздо более грубо, не будучи уже ограничиваема и сдерживаема вообще ничем после отпадения даже древних традиций. Кроме того, согласно либеральному миропониманию, долгое существование государственной формы, менее совер-

8ι6

==816

ЛЕОНТОВИЧ ВИКТОР ВЛАДИМИРОВИЧ

шенной, чем правовое либеральное государство, часто доказывает, что в стране или в народе еще нет нужных условий для перехода к либеральному государственному устройству и к либеральному общественному порядку, а такие условия или предпосылки, конечно же, невозможно создать насильственной акцией.

Антиреволюционные позиции либерализма в основном вытекают из следующего соображения: если государство, не основанное на либеральных принципах, но неопределенно и открыто тираническое и деспотическое, существует уже долгое время, то это долгое его существование ведет к образованию умеренных и сдерживающих тенденций в государственной практике, так что и в рамках подобного государства развиваются и укрепляются многочисленные положительные стороны государственной системы, государства как такового. Наблюдение это в свою очередь зиждется на консервативной теории о прогрессе, глубоко связанной с самой сутью либерализма, а именно на теории, согласно которой «...прогрессивной силой является сила укрепления и утверждения» *, что означает, что прогресс состоит в установлении данного типа и в развитии и совершенствовании его черт, а не в эволюционной замене одного типа другим. С точки зрения исторической и согласно всем этим наблюдениям — либерализм должен решительно предпочитать просвещенный абсолютизм революционной диктатуре.

Все эти соображения заставляют меня четко отличать радикализм от либерализма и настоящим либерализмом считать лишь либерализм консервативный.

Печатается по: Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762— 1914. M., 1995. С. 1—13, 17—22.

Ориу. Традиционная социальная наука. Париж, 1896. С. 412.

==817